Книга (СИ)

Глава 60. Криафар.

Дальше всё происходит почти мгновенно, словно пространство между мной и Рем-Талем взрывается, и нас разбрасывает в разные стороны воздушной, точнее песочной волной. Меня втягивает внутрь, стремительно, и Рем-Таля я больше не вижу. Я выкрикиваю его имя, уже понимая, что это бесполезно, что он меня не услышит, а если бы и услышал — это ничего бы не изменило, и всё равно не могу перестать кричать и звать его. Не на помощь. Я хочу услышать, что он жив, что сумасшедший маг, которому уже нечего терять, не уничтожил его — просто так, чтобы не оставлять следов. Но ответа нет. Впрочем, у меня заложило уши, песок везде, свет так резко сменяется тьмой, что трудно думать и помнить о чём бы то ни было, погрузившись в калейдоскоп стремительно меняющихся физических ощущений: глухота, слепота, удушье, и я не знаю, за что хвататься, что пытаться прикрыть и уберечь.

К счастью, это длится недолго. Я не ощущаю удара от падения, боли как таковой, но воздух вокруг сотрясается, и всё наваливается разом: я слепну, глохну и задыхаюсь, содрогаясь от попыток выплюнуть песок, вытрясти его из себя. Не чувствую собственного тела, а когда всё заканчивается, понимаю, что не могу пошевелиться.

Золотые рунические знаки вспыхивают то тут, то там — и темнота отступает. Даже не успев разглядеть окружающее пространство, я понимаю, что уже была здесь, буквально несколько дней — а кажется, целую вечность — назад.

Постепенно я осознаю не только пространство, но и себя в пространстве. Я не лежу. Стою. Нет, не стою, вертикально зависаю в воздухе, стопы не касаются земли. Одежды нет, никакой. Руки раскинуты в стороны, ноги, наоборот, сжаты, и я вдруг понимаю, что моя поза до боли напоминает позу одного распятого на кресте бога из моего мира.

Пытаюсь скосить глаза на собственные ладони, но не получается. И я их не чувствую. Ноги ниже колен, руки дальше локтей онемели.

Каменный крест — или что у меня за спиной — вдруг приходит в движение. Медленно движется, подрагивая, кренясь то в одну, то в другую сторону, постепенно ускоряясь. Я словно лечу, точнее — падаю, не имея возможности остановиться или как-то замедлить это параллельное земле и небу падение. Стремительно приближаюсь к высокой отвесной скале, не успеваю даже закричать — остановка такая резкая, что голова автоматически запрокидывается назад — а потом мой многострадальный лоб врезается в камень.

Если бы в желудке была хоть какая-то еда, она бы наверняка выплеснулась наружу, но тошнота быстро отступает, уступая дорогу звону в ушах и слабости.

Что-то подталкивает меня вперёд, вдавливает в скалу с такой силой, что кажется, органы внутри сплющиваются и лопаются мыльными пузырями. Камень холодный и твёрдый, но я прилипаю к нему, как муха к полоске скотча.

Чей-то низкий голос, в котором так трудно узнать подростковые птичьи интонации Вертимера, что-то бормочет — усыпляюще-мерное и в то же время ритмичное, нечленораздельное.

А потом я ощущаю прикосновение чего-то острого к обнажённой спине, чувствую, как рвётся моя натянутая и беззащитная капроновая кожа, но крик тонет в топкой каменной толще.

Прямо перед моим лицом вспыхивает ярко-голубой глаз, зрачок буквально светится на фоне кроваво-красной склеры, новый голос звучит в голове. Слов различить не могу, то томные стоны, то горькие всхлипывания, то хрипы.

Лавия смотрит на меня, предельно близко, так, что будь она человеком, я чувствовала бы её горячее дыхание на губах. Я уже не понимаю, где проходит граница между моим телом и камнем, словно… словно я тоже расплавилась и стала частью подземной скалы. Кровь течёт по рукам, спине, ягодицам, ногам, животу — из вырезанных Вертимером рун, кровь впитывается в камень, и когда рядом с первым открывается второй глаз, мне уже слишком плохо, чтобы чего-то бояться.

Головокружение. Жажда.

Отчаянный стук сердца под самым горлом.

* * *

Огненная Лавия с любопытством смотрит на окровавленную обнажённую девушку, беспомощно обвисшую в каменных путах. Тёмные влажные волосы прилипли ко лбу, шее и плечам. Вырезанные шипом пустынного манника руны на её теле кажутся чёрными. Когда-то она прозвала своего нежданного поклонника и помощника Шипохвостом из-за того, что он напомнил ей это хитрое растение, выпускающее шипы в самых редких случаях. Например, когда хочется напиться чужой крови.

Ей унизительно пользоваться его помощью, ей, могущественной магичке. Сумевшей когда-то разбудить духов-хранителей, сумевшей перенести демиурга из его родного мира в её мир. Но сейчас сила ещё не вернулась к Лавии в полной мере, хотя камень отпустил, выплюнул её прекрасное тело. Огненные всполохи срываются с кончиков пальцев, искры пробегают по волосам, скатываются по прекрасному телу, не постаревшему, почти не изменившемуся с той страшной ночи, перевернувшей судьбу Криафара. Только на левой руке остался довольно-таки тяжелый острый каменный нарост, а на левой стороне лица в кожу намертво врос каменный ромб, но для Девятой это было не так уж важно. Она прижалась нормальной целой щекой к животу потерявшей сознание девушки, наслаждаясь давно забытыми тактильными ощущениями, впитывая её живое тепло.

Пока ещё живое.

Випиры, лизары и скорпиутцы сползались, образовывая постепенно сужающийся круг вокруг трёх человеческих фигур. Они не издавали ни звука, выжидая, внимая, вглядываясь в темноту круглыми немигающими жёлтыми глазами. Даже огненные искры их не пугали, впрочем, Лавии не было никакого дела до своих бессловесных вечно голодных питомцев.

Шипохвост, мальчишка-маг, смотрящий на неё восторженно, испуганно и подобострастно, залепетал откуда-то снизу:

— Гвирта, человеческое тело демиурга слабо… Она потеряла очень много крови. Она может умереть в любой момент, гвирта.

— Ты боишься? — Лавия не повернула к нему головы, ещё раз потёрлась щекой о живот девушки, поцеловала выступающую косточку бедра, вдохнула давно забытый пряный человеческий запах. — Пусть умирает. Нам с тобой не место в этом мире. В тот момент, когда душа демиурга покинет свое убогое материальное пристанище, этот мир погибнет, рухнет, будто домик из деревянных лучин. Я попробую выскочить из горящего Шайю, Шипохвост, и тебя вытащу. Ты привёл демиурга, ты заслужил награду. Если ты сам хочешь продолжать своё бессмысленное существование, разумеется.

Лавия лизнула нежную кожу девушки, звавшейся в этом мире когда-то Крейне.

— Какая она слабая. Но вкусная. Ароматная. Ты хочешь пойти со мной в другой мир, Шипохвост?

Вертимер болезненно сощурив глаза, обхватив себя руками за узкие плечи, смотрит на её тонкую фигурку. Огненно-рыжие волосы скрывают наготу упругой небольшой груди. Голубые глаза с кровавыми склерами выглядят пугающе, но ему нравится в ней даже это. Округлые бёдра, ровные стройные ноги, маленькие аккуратные ступни. Кое-где каменные наросты ещё остались, уродуя кожу, но… Она само совершенство. Такой она казалась ему сто пятьдесят лет назад, такой же кажется и сейчас. Тогда Вертимер мог только молча смотреть на неё, не в силах поверить в то, что когда-то сможет быть для неё нужным, единственным. Быть хоть кем-то.

Ему так хочется её коснуться.

— Вы освободились, гвирта. Но демиург ещё жива.

— Что ты хочешь сказать?

— Она может быть полезной…

— Тебе?! — Лавия насмешливо фыркает, отстраняясь от столь желанной плоти. Поднимает с земли нечто лёгкое, бесформенное и тёмное, заворачивается в сброшенную кожу исполинского лизара. — Разве ты уже не пытался это сделать — вперёд меня, совершенно безуспешно? Думал, что я не узнаю? Такова твоя верность, твоя готовность к самопожертвованию, в которой ты не раз мне клялся? Глупый Шипохвост… Всё это время ты думал только о себе. Пытался отыскать демиурга для себя самого.

— Нет! — лицо столетнего мальчишки искажается в хнычущей гримасе. — Я хотел… Я думал…

Лавия хохочет.

— Какая мне разница, как и на сколько лет ты выглядишь, Шипохвост? Как бы ни выглядел, ты останешься тем, кто ты есть: маленьким безмозглым ничтожеством, только и всего. Никакая кровь, никакой ритуал не изменят твою жалкую суть… Но если не для себя, зачем тебе её кровь?

Лавия почти ласково касается выступающих ключиц правой рукой, проводит точёным пальцем линию от впадинки под шеей до пупка. Замирает в задумчивости с рукой, лежащей на животе Крейне.

— Есть и другие, — голос Шипохвоста похож на шипение разбуженной випиры, тихий и слабый. — Мы могли бы…

— Пусть они сдохнут, — улыбается Лавия, поднимая кверху левую руку с влитым в неё заострённым каменным осколком.

— Но, гвирта… Они же наши. Они из Совета Девяти! И они тоже…

— Тоже?! — голос Лавии вдруг срывается на фальцет. — Они предали меня! Бросили! Все эти сто пятьдесят лет они были живы. Они были вместе. Они радовались моей смерти! И теперь я должна принести им избавление? Ну, нет!

Скалы вокруг подрагивают, мелкая каменная крошка сыпется с каменных стен.

Одна из випир скользит по голым ступням Лавии, магичка наклоняется и резко хватает свою добычу — та обмякает в ею руке.

— Сто пятьдесят лет я не ела. Не дышала. Не пила. Но теперь…

Лавия выгрызает кусок плоти из ещё живой, конвульсивно дёргающейся змеи, кровь течёт по её и без того окровавленному подбородку.

— Да начнётся веселье! Впрочем… Не хватает ещё одного действующего лица. Вертимер…

Маг вздрагивает. Первый раз магичка обращается к нему по имени. И не просто обращается — подходит ближе, запускает правую, нормальную ладонь в волосы на затылке и тянет голову к себе, словно собираясь поцеловать. Но, разумеется, не целует, только смотрит на его лицо, такое зачарованное и растерянное.

— Приведи мне…

— Стража?

— Что? Нет, зачем мне это очередное ничтожество, мне вполне достаточно тебя. Приведи мне Вирата Тельмана. Живого и невредимого. И самое главное, одного.

— Я не смогу дойти до дворца! — почти испуганно восклицает маг. — Я привязан к Пирамиде..!

— До дворца и не надо. Вират Тельман, потеряв любимую супругу, доберётся к нам сам. Точнее, он отправится к Пирамиде, — словно прислушиваясь к чему-то, Лавия прикрывает свои жуткие глаза. — Твоя задача — привести его ко мне. Одного. Скажи ему… Впрочем, неважно. Я думаю, ждать нам останется недолго. Люди так предсказуемы, Шипохвост.

Глава 61. Криафар.

Зрение возвращается резко, внезапно, словно кто-то повернул выключатель. Несколько мгновений я не моргая созерцаю голые женские ступни, прямо перед моим лицом, непривычно огромные, словно некая великанша решила постоять рядом с лежащей на земле мной. А потом понимаю, что моргнуть не могу в принципе, как и закрыть глаза, словно век у меня нет вовсе. Изображение мутное, размытое, цвета блёклые и смазанные. Гигантские ноги топчутся в опасной близи.

Миг — и картинка меняется, становится более чёткой, но ракурс всё равно неудобный для обзора, я смотрю на всё снизу вверх. Вижу тонкую гибкую женщину с копной ярких, мерцающих и переливающихся волос. Из какого-то непонятного тёмного рубища, обёрнутого вокруг её тела, торчат голые руки и ноги. Рядом с женщиной переминается с ноги на ногу худощавый и невысокий мальчик-подросток. Мальчик и женщина стоят перед ещё одним человеческим телом, в причудливой крестообразной позе распластавшимся на нелепо торчащем посреди пустого пространства треугольном куске скалы. Окровавленные запястья раскинутых в стороны рук девушки удерживают каменные браслеты.

Я долго смотрю на измождённое лицо с заострившимся носом, чёрные прямые волосы падают на щёку, подчёркивая нездоровую мертвенную белизну кожи. Глаза закрыты. Возможно, это тело уже перешло границу в сторону небытия, разложения и тлена.

Отчего-то она кажется мне знакомой.

Я не чувствую боли, не чувствую усталости, страха или сожаления, наблюдаю за происходящим отстранённо, почти равнодушно. Пожалуй, непривычно только ощущать себя такой маленькой и невысокой, какой-то вытянутой, словно я лежу на земле, но при этом холод каменного пола меня не беспокоит. А ещё что-то неприятно, требовательно тянет внутри.

Голод.

Я хочу есть.

Мой взгляд странным образом перемещается то туда, то сюда. Сначала я нахожусь сбоку от троицы, потом сзади, затем неожиданно спереди. Мальчишка молча слушает что-то говорящую ему спутницу, покорно склоняет голову и скрывается в темноте, а женщина с яркими волосами и черноволосая девушка с закрытыми глазами и всё медленнее пульсирующей кровью остаются. Я делаю шаг вперёд, очень странный, почти не требующий усилий шаг, одной ногой, второй… третьей..? — но в этот момент стена пламени кругом огораживает от нас этих огромных людей. Огонь… страшный, горячий. Я боюсь огня и останавливаюсь.

От нас? Нас. Нас много. Рядом стоят другие, такие же, как я, неподвижно, вожделеюще разглядывающих человеческие фигуры. Люди — странные существа.

Опасные.

Но желанные.

Вкусные…

* * *

Время не ощущается, ожидание чего-то неизвестного не напрягает, не пугает. Смущает только голод, но сам факт голода я только отмечаю, а не оцениваю. Тело не устаёт от многочасовой неподвижности, более того, я хоть и уверена, что тело у меня есть, не могу его даже мысленно представить, отвести взгляд от той самой женщины с яркими волосами. Она делает какой-то непонятный взмах рукой — и осколок скалы выпускает свою окровавленную, выпитую, кажется, досуха добычу, отодвигается в сторону, вжимаясь в одну из скал так, что трудно поверить, будто пару шагов назад было как-то иначе.

Тело девушки безвольно падает на землю, а та, что стоит на ногах, склоняется над ней. По-звериному обнюхивает, касается коротким мягким языком. Улыбается.

На поверхности скал то тут, то там вспыхивают какие-то знаки, но и эти вспышки холодного света не заставляют меня повернуться к ним. Я почти упускаю момент, когда на импровизированной сцене, защищённой от зрителей огненным кругом, появляется новый персонаж: высокий мужчина с тёмными волосами до плеч. Он идёт неровно, чуть прихрамывая, но всё же отпинывает, отшвыривает подползающих тварей, впрочем, те не слишком спешат нападать. Хозяйка не велела.

Но при виде него мои ноги… лапы делают шаг вперёд. Сами собой. Я расталкиваю лежащих, точнее стоящих рядом существ — таких же, как я, вытянутых, узких, равнодушных ко всему и вся, кроме страха перед женщиной и её огнём, кроме тянущего и сосущего голода внутри, существ, покрытых жёсткими хитиновыми панцирями и чешуёй, к людям, очевидно, не относящихся. Они не вызывают у меня страха или отторжения. Мой взгляд по-прежнему скачками перемещается то туда, то сюда, пока я, наконец, не оказываюсь на максимально удобной для обзора точке. Острые твёрдые лапы скребут по камню, пока я вглядываюсь в этого нового человека. Его глаза мне не видны, но я чувствую напряжение, переполняющие его эмоции так же явно, как жар огня и запах палёной плоти одной из сунувшихся в костёр тварей.

Перед темноволосым мужчиной огонь расступается, пропуская его внутрь круга. Он проходит — и тут же падает на колени перед лежащей на полу девушкой.

Я слышу человеческие голоса, беспокойные, громкие, шумные. Слышу, как стучат их сердца.

* * *

Огненная Лавия смотрит на Вирата Тельмана с неподдельным интересом, а Вират только бросил на неё короткий настороженный взгляд — и упал на колени перед безучастной ко всему, бледной и холодной Крейне, обнял, прижал к себе, стал растирать кожу, укутывать в свою накидку, что-то шептать, кричать, трясти, пытаться вдохнуть воздух в безвольно приоткрытые губы… Маг Вертимер, прозванный Лавией Шипохвостом, остался в стороне, обезопасив себя от прожорливых тварей вертящимся у ног маленьким смерчем, впрочем, их внимание было целиком поглощено той, что последние полторы сотни лет признавалась за полноправную хозяйку.

Лавия разглядывала суету и драму юного человеческого короля почти с удовольствием.

— Она потеряла много крови, — наконец, дождавшись тишины, проговорила магичка, по-птичьи склонив голову. — Она уже не дышит, её сердце не бьётся. Ты опоздал, Вират. Она умерла.

Тельман поднял на неё невидящий, безумный взгляд, продолжая обнимать и прижимать к себе Крейне. Ткань его светлой одежды пошла бордовыми кровавыми разводами.

— Нам надо выбраться наружу. Надо к целителям, надо позвать кого-то на помощь…

— Поздно, — голос Лавии обволакивает, давит изнутри, подчиняет, убеждает, лишает воли. — Поздно, Вират. Её больше нет. Целители не возвращают из мёртвых. Даже боги не возвращают. Мы все потеряли кого-то, и ты пополнил список своих потерь. Боги отняли её у тебя.

— Она не умерла, — голос Тельмана, скрипучий, механический голос трудно было бы узнать тому, кто хотя бы говорил с ним раньше. — Она жива, жива, она просто устала… И замёрзла. Ей надо отдохнуть. Её надо согреть. Крейне…

— Разве ты чувствуешь холод? — улыбается Лавия. — Мне кажется, здесь достаточно тепло… для живых.

Огонь, будто подтверждая её слова, взметается выше, а столпившиеся за его пределами твари толкаясь, пятятся назад — или пытаются развернуться.

Время утекает шаг за шагом, а Тельман всё сидит на каменном дне, продолжая укачивать свою Крейне.

— Кто ты? — говорит, наконец, Тельман, явно не понимая до конца значения чужих и собственных слов. — Что с ней? Кто с ней это сделал? Кто ты?

— Ты задаёшь вопросы, ответы на которые не важны и уже ничего не изменят. Куда существеннее, кто ты.

— Кто я? — переспрашивает Тельман. Песок пустыни обошёлся с ним куда более безжалостно, нежели некогда с Крейне, его лицо и руки исцарапаны, нога после падения двигается плохо, но он как будто не чувствует боль ни от открытых ран, ни от соприкосновения с ними едких проступивших на глазах и то и дело срывающихся вниз злых слёз. — Кто — я?

— О, да. Ты провёл большую часть жизни во дворце, Вират Тельман, потому что был уверен, что тяжело болен, но это не так. Мы с тобой похожи. Моя жизнь большей частью тоже прошла взаперти и не по моей воле. Много лет назад меня заперли здесь, в тёмном подземелье, среди холодных камней и безмозглых тварей, имеющих, впрочем, глаза и уши и подвластных мне. Так что несмотря ни на что, я знаю даже больше, чем ты. Гораздо больше. Твой Страж предал тебя. Он похитил твою женщину, потому что захотел её себе, как доказательство того, что он лучше тебя во всём, и отравил воду, которую ты бы выпил после того, как проснулся.

— Я не пил никакой воды, — отстранённо отвечает Тельман, целиком погрузившийся в свою боль, но продолжающий, словно по привычке, реагировать на звуки, поступающие извне.

— Не пил, — соглашается Лавия. — Потому что один из моих посланцев опрокинул бутыль. Ты же нашёл осколки? Видишь, я знаю многое. И я спасла тебе жизнь.

— Рем-Таль? — медленно повторяет Вират, словно только сейчас эта мысль до него доходит. — Рем-Таль хотел меня убить? Рем-Таль убил Крейне?.. Но зачем?

— Твой Страж её только привёл, — мягко поправляет Лавия. — А что касается того, кто виноват в её гибели… Я и мой друг, маг, были вынуждены это сделать. Её кровь целебна, чувствуешь, как стихает боль твоего тела после того, как ты испачкался в ней? Но смерть Вираты не наша вина. Нас заставили. Вынудили.

— Кто? — Тельман покачивает обмякшую в его руках девушку. Да, она холодная, холодная, как камень, несмотря на то, как задорно и жарко пышет в опасной близости живой и жадный огонь. Невыносимо видеть, чувствовать её такой.

Вместо ответа Лавия опускается на корточки и стучит оставшимся на её левой руке каменным наростом по полу.

— Те, кто надёжно скрыты от людских глаз. Те, кто вот уже полтора столетия спят, не имея возможности проснуться, но желая обрести её, вернуть утерянное могущество. Боги, Вират. Кровь твоей Крейне нужна спящим духам-хранителям, когда-то уничтожившим Криафар.

— Но зачем? — Тельман утыкается лбом в лоб Крейне.

Холодный, холодный, камень и небо, какой же холодный!

— Они любят кровь. Они любят смерть. Знаешь, сколько крови они получили тогда, когда вырвались на волю? Мой муж был Служителем, одним из тех, кто мог говорить с ними, быть понятым ими и услышанным. По легенде, когда-то богов утомили людские просьбы и мольбы… Да ты знаешь эту сказку, Вират! Мой Каруйс умел говорить с богами. Но его разум помутился от горя, когда я потеряла нашего ребёнка… Боги возжелали его крови так же, как сейчас — крови твоей жены. Я не могла противостоять их воле. Не смогла спасти её.

— Что мне сделать? — плечи Тельмана дрожат, он весь дрожит, обхватывая Крейне.

— Позови их, — голос Лавии становится тише, вкрадчивее — и парадоксальным образом глубже. Голос Девятой вибрирует и звенит, отскакивая, отражаясь от стен. — Позови их, ну же. Они убили твою Крейне. Они убили твой мир. Пожелай им смерти. Прокляни их. Пусть они почувствуют твою боль. Пусть им тоже будет плохо. Как тебе. Как и мне. Я помогу тебе, я умею… Просто разбуди их, Вират.

— Я не… могу. Я не знаю, как. Я не могу!

— Можешь… — узкая горячая ладошка Лавии ложится на плечо Тельмана, задирая рукав его рубашки. — Смотри. Смотри!

Тельман невольно опускает взгляд на собственную кожу — и видит огненные древние руны, проступающие на ней.

— Это знаки избранного богами, — шепчет Лавия. — В тебе их кровь. Поэтому тебя запирали, поэтому следили, чтобы ты был всегда на виду — эта древняя магия не любит сторонних глаз, для пробуждения ей нужно уединение. Ты не должен был знать, какой силой и властью обладаешь, это могущество в руках порочного мальчишки опаснее заточенного кинжала в руках несмышлёного ребёнка… Но сейчас я с тобой. Я помогу тебе. Ты должен отомстить, ты сможешь. Просто позови их. Обратись к ним, Тельман Криафарский! Посмотри на свою Крейне. Ты любил её. А они её убили. Выпустили из неё кровь и жизнь. Неужели ты спустишь им такое?

Тельман трясёт головой, словно пытаясь вытряхнуть сорные слова, но их, этих слов, таких липких и сладких, с привкусом гнили и плесени слишком много.

— Я не знаю, как!

— Как угодно! — огненное кольцо сжимается, тянется к магичке. — Они услышат тебя. Ну же, давай! Давай! Крейне умерла. Её прекрасное тело сожрут пустынные твари… Зови!

И Тельман… кивает.

Глава 62. Криафар

"Нет!"

"Нет", — вот что я хочу сказать Тельману. Вот что я должна, просто обязана ему сказать! Но изо рта — нечеловеческого, неуклюжего рта — вырывается только какой-то жалобный невнятный писк.

А черноволосая девушка на его руках по-прежнему кажется неподвижной тряпичной куколкой.

"Нет!" — я то ли пищу, то ли шиплю, то ли хриплю, не в силах ни пробиться сквозь огненную стену, ни произнести что-либо членораздельное, человеческое, подпрыгивая на коротких лапках лизара, пятясь скорпиутцем, извиваясь випирой, но всё это не привлекает внимание Тельмана. Другие твари отпихивают меня, наваливаются своими острыми колючими тушами, лапы скрипят по камням, сдавленные писки и шипение перекрывают мой голос, взывающий к нему, и я могу только бессильно наблюдать, как искажается торжествующей улыбкой прекрасное, несмотря на каменную проплешину, лицо Огненной Лавии, как пламя разгорается всё сильнее. Я не слышу тех слов, что произносит Тельман, его губы подрагивают, и я надеюсь — эта надежда огромна, гораздо больше, чем моё тщедушное тельце, чем моё слабое новое сердце размером с напёрсток — я надеюсь, что Лавия ошиблась. Что духи-хранители не услышат Тельмана, что они — глубоко спящие в недрах земли — не пробудятся, потому что…

Потому что всего этого просто не должно случиться! Во всем виновата одна безумная магичка, а я, я жива, я ещё здесь, ничего ещё не потеряно! Я же могу вернуться, и тогда…

На открытых участках кожи Тельмана, точно отдохнув и собравшись с силами, вспыхивают золотые руны. Он весь горит чистым золотом, не прекращая обнимать моё прежнее человеческое тело, а его губы шевелятся, говоря, говоря, говоря…

Если даже я не слышу этих неправильных, навязанных ему слов, то как могут услышать и поверить им спящие глубоко в недрах земли боги?

Я не могу закрыть глаза или уши. Я вижу, как Лавия наклоняется к Тельману, тянет его за прядь волос, чувственным и одновременно каким-то плотоядным тягучим движением. Прижимается к уху и шепчет что-то, а он не сопротивляется. Его лицо перепачкано в пыли, песке, слезах и крови.

Он начинает говорить громче, громче и громче, почти кричит, а я так и не могу разобрать слов.

Внезапно я понимаю, что тела подземных тварей больше не сжимают меня со всех сторон, наоборот — я остаюсь чуть ли не в одиночестве, а те, кто так похож на новое пристанище моей скиталицы-души, убегают, расползаются прочь, торопясь покинуть каменное подземелье. Даже не успеваю подумать, почему: это чуткое тело мгновенно улавливает подземную дрожь, конвульсивные пульсирующие толчки, и первый порыв — бежать со всех лап вслед за остальными, не думая, не разбирая дороги…

Но Тельман здесь, и я остаюсь тоже, хотя инстинкты вопят об обратном:

"Убегай! Опасно!"

Очень скоро люди тоже почувствуют болезненную вибрацию каменной плоти мира.

"Не надо!" — я умоляю Тельмана, уже понимая, что опоздала. Пробираюсь к нему, огненное кольцо внезапно опадает, словно залитое водой, наскальные руны гаснут, и только золотое лицо и руки моего Вирата какое-то время продолжают светиться в абсолютной тьме подземного лабиринта.

Очень скоро гаснет и этот свет. Я ползу — или бегу, сложно сказать, но в какой-то момент понимаю, что неподвластная мне магия перемещений снова отбросила меня от него — и я больше его не вижу, не чувствую…

А потом мир взрывается, и я — не более чем крошечное стёклышко — разбиваюсь, взрываюсь тоже.

* * *

Никогда не знала, не думала о том, как может ощущать себя живое существо пусть не в эпицентре — просто в зоне действия ядерного взрыва. Правомерно ли сравнить разрушительную силу высвобожденной тепловой и лучистой энергии — и чудовищный по мощности выброс магии. Выброс, ощущаемый физически — как волна уплотнённого воздуха, которая расшвыривает в сторону многометровую толщу песка и многотонные камни с той же лёгкостью, как и мелких пустынных тварей, перемалываемых в пыль, становящейся теми самыми пылью и прахом, из которых они некогда возникли.

Моё сознание, мой взгляд перебрасываются из одного тела в другое с такой невероятной скоростью, что я почти не успеваю ничего отразить, даже просто принять к сведению. В какой-то момент я вижу яркую оранжево-синюю вспышку — сложно сказать наверняка, цветовосприятие, да и в целом зрение у обитателей пустынь бесконечно далеки от совершенства. Но я понимаю, что означает этот огонь: Лавия окружила себя и стоящих — а также лежащих — рядом с ней людей защитной огненной сферой. Всё-таки она всегда была сильнейшей, жаль, это не принесло счастья ни ей, ни другим. Я больше не вижу Тельмана и Крейне, но, сказать по правде, удостоверившись, что они живы и Лавия удерживает свой щит, я в их сторону и не смотрю.

Своими круглыми, несовершенными, слабыми глазами без век я гляжу на раскалывающуюся, точно скорлупа гигантского яйца, поверхность криафарской пустыни. Возможно, находись я в человеческом теле, испытывала бы страх. Непомерный ужас с ноткой возбуждённого восхищения, осознания собственной слабости и ничтожности перед неконтролируемой неподвластной никому из смертных стихией.

Камень идёт трещинами, песок взмывает в воздух и плавится, опадает уродливыми бесформенными ошмётками. Земля дыбится, вибрирует, нагревается, и даже мне, находящейся в отдалении, в этом устойчивом в равной степени к холоду и жаре теле становится не по себе.

"Убегай! Опасно!"

То, что должно проклюнуться из каменной скорлупы, поражает не столько размерами, сколько силой…

В какой-то момент всё замирает, стихает, даже парящие песчинки, ещё не успевшие опуститься, так и застывают в жарком пронизанном апельсиновыми лучами света воздухе. Звуки тоже не движутся, бессильные, потерявшие власть над пространством. Может быть, время остановилось..? Может быть, на этом всё и закончится?

Но хитроумная и предусмотрительная Девятая не опускает щита.

* * *

На самом деле, всё происходит мгновенно. Тишина остаётся тишиной, если что-то и нарушает её, то отнюдь не несусветный грохот, разрывающий ушные перепонки, или трагически-напряжённый саундтрек, словно бы сам собой включившийся на заднем плане, а глухой хлопок прорвавшегося наконец нарыва мёртвой почвы Криафара.

Я знаю, что я увижу, точнее, кого, но это не мешает мне застыть, разглядывая духа-хранителя Криафара во все свои слабые и круглые глазища. Он похож на случайно оторвавшийся ком глинистой иссохшей земли, изборождённой глубокими морщинами, и в первый момент я вижу просто огромный и бесформенный кусок камня, поднимающийся в воздух вопреки всяким законам физики, словно некий незримый скульптор-великан придирчиво выбирает материал для будущего гениального творения. Словно подтверждая эту нелепую теорию, от "камня" один за другим начинают отваливаться разного размера, структуры и формы глыбы, падая и разбиваясь об изувеченную поверхность земли, так, словно кто-то и впрямь откалывает всё лишнее молотом. Удар за ударом — и в куске камня начинают проступать черты живого существа, нелепого и жуткого, но одновременно — настолько невероятного, что я не могу пошевелиться, а Лавия приспускает свой щит, позволяя перепуганному Вертимеру и зачарованному Тельману наблюдать это явление разрушительного смертоносного божества.

Духов-хранителей называли — я назвала! — каменными драконами, и я подспудно ожидала увидеть традиционного дракона из книг и фильмов или хотя бы виверну: крылатого ящера с парой или четвёркой когтистых лап. Но вырвавшаяся из-под земли махина была шестилапой, с четвёркой крыльев, сетчатых, полупрозрачных, словно у стрекозы, а её хвост загибался на конце по направлению к спине, как у скорпиона. Острый иглообразный кончик извивался, словно пытаясь оторваться от тела. Никакой ожидаемой чешуи — бурый и пыльный песчаник, словно бы ссохшийся от старости и жаркого солнца. Освободившись от кусков камня, за полтора века спячки ставших частью его собственного тела, дракон — хотя всё во мне противилось именовать кошмарную тварь подобным образом — издал не ревущий, а скорее шипящий, проникающий чуть ли не под кожу, в самые кости звук. Четвёрка крыльев, делающих его похожим на причудливый вертолёт из технически продвинутого и, несомненно, враждебного для живого будущего, дрогнула, крылья сомкнулись по двое, и существо принялось описывать круги высоко в небе над нашими задранными головами, то ли просто наслаждаясь полётом и движением, то ли высматривая что-то. Или кого-то.

…где же вторая — или второй?

Невысказанный вопрос получил ответ довольно быстро. Я почувствовала очередной сокрушительный толчок песчано-каменных недр, на удивление куда более слабый, чем предыдущие. У того существа, чьими глазами я сейчас смотрела на мир, не было проблем с равновесием, а вот Вертимер упал на колени. Лавия же продолжала стоять. Ей здорово не хватало копья в руке, настолько воинственно, дерзко она выглядела — настоящая амазонка из джунглей. Я не видела деталей, но представляла, как возбуждённо, в предвкушении чего бы то ни было разрушительного, несущего хаос и смуту, горят её безумные ультрамариновые глаза.

Я смотрела на развороченную землю, точнее, камень, бурый провал полыньи с оплавившимся по краям песком, ожидая появления пары, — и прогадала. Чёрная пирамида, от которой мы находились на приличном отдалении, но чей тёмный треугольный корпус был прекрасно виден практически отовсюду, стала вдруг медленно подниматься вверх, будто невидимая рука упрямо тянула из грядки особо крупную морковь, не желающую покидать насиженное местечко.

Это было бы не так заметно, если бы не усиливающиеся схватки земли — внутренние глубокие толчки, стремящиеся извергнуть наружу собственные внутренности. Вот сейчас-то я услышала грохот, а затем пирамида начала раскалываться, раскрываться, будто распускался гигантский чёрный цветок лотоса с доселе намертво сомкнутыми лепестками.

"Маги! Там же маги!" — подумала я, и если бы это была настоящая я, то, вероятно, эта мысль была бы панической, отчаянной. Да, их затянувшееся в чём-то ущербное существование было им в тягость, но всё же они были живыми. Они смеялись, порой — грустили и злились, сожалели и тосковали… Сохранится ли эта жизнь, нелепая и ограниченная, но всё же жизнь, после такого магического выплеска в месте их всегдашнего обитания?

Очевидно, Вертимер подумал о том же. Я увидела, как худощавый юноша, не вставая с колен, пополз к Огненной, о чём-то втолковывая и вскидывая то и дело руки. Она осталась совершенно безучастной к его словам, пристально разглядывая второго каменного дракона.

Он — а скорее, всё же она — была меньше первого, хотя всё равно до неприличия огромна. Каменные наросты на теле Шиару не появились, и можно было сразу оценить летающую шестилапую жуть с по-скорпионьи загнутым кончиком хвоста. Более того, у второй божественной твари имелось даже некое подобие клешней спереди, так что сходство с огромным крылатым скорпиутцем становилось пугающе оправданным.

Второй дух-хранитель, нашедший полуторовековой покой непосредственно в глубине пирамиды, казался менее… старым, её кожа — если это была именно кожа — была более гладкая, не грязно-коричневая, а бронзовая. Шиару поднялась в воздух легче, изящнее, и вся она была какая-то более маневренная, тонкая и подвижная.

Драконы кружили в небе, которое в данный момент казалось слишком маленьким, тесным для них. Тыкались друг в друга вытянутыми рогатыми мордами, напоминавшими тупоносые морды лизаров, соприкасались своими странными сетчатыми крыльями. Это было похоже не то на некий танец, не то на попытку вычертить некий рисунок… сначала я думала так, но потом посмотрела на всё иначе.

Они просто приветствовали друг друга после долгой разлуки, и кажется, им и дела не было до позвавшего их ради мести и отчаяния крошечного человека, обнимающего мёртвую черноволосую девушку.

* * *

Я снова не ощущаю течение времени как что-то мучительное или угнетающее. Оно просто движется параллельно мне, а я смотрю на духов-хранителей. Они такие… материальные, такие ощутимые, хочется приблизиться, коснуться шершавого бока, заглянуть в прикрытые каменными пластинами золотые с чёрными прожилками провалы глаз. И я ползу, торопливо, стараясь не задумываться о том, как и почему умудряюсь не путаться в собственных лапах, не чувствуя, насколько горяч камень под ними. Ползу ближе к Тельману, мучительно пытаясь преодолеть разделяющее нас пространство.

Шиару — если я верно определила каменную драконицу — вдруг резко пикирует вниз, и я кричу, хриплю, понимая, что не успею, что беспомощна, как никогда прежде. Ничего не успею сделать… Никто не успеет. Но душа Криафара не скалит острые разнородной длины зубы, не рычит и не топорщит костяные пластины вдоль хребта. Она опускается всеми шестью лапами на песок и камень, каким-то чудом не проваливающийся под её массой, застывает перед людьми, такими маленькими, беспомощными и смешными на её фоне, и я — как и любой малодушный человек, обретающий веру только перед лицом критической опасности, — начинаю молиться, бестолково, путая слова…

Шиару вытягивает неожиданно длинную шею, прячет клешни в складки тела, складывает крылья. Наросты-пластины над глазами приподнимаются, и мне кажется, что смотрит оно — она! — на Тельмана. Что-то говорящего ей Тельмана, слушающего, сияющего золотыми рунами.

Шамрейн парит в небе, то закрывая собою солнце, то обнажая его.

А потом изображение пропадает, теряется, вместе с гаснущим сознанием моей путешественницы — души. Миг — и я опять прихожу в себя.

Слабость — такая человеческая слабость и тяжесть.

Свет сквозь сомкнутые — человеческие! — веки.

Ощущение бережного и надёжного кокона рук вокруг.

И боль — в этом хрупком и уязвимом теле тоже настоящая, человеческая. Какая же ещё.

Глава 63. Криафар.

— Крейне…

Я слышу голос Тельмана совсем близко и отчаянно хочу открыть глаза, веки сопротивляются, но я всё-таки одерживаю победу. Изображение расплывается, дурнота накатывает, вопреки всему — и ради Тельмана — я пытаюсь улыбнуться, только губы не слушаются. Очень хочется воды, просто нестерпимо хочется воды, но я понимаю, что сейчас это непозволительная роскошь.

Прежде, чем я вижу Тельмана, я его чувствую — он обнимает меня с такой силой, что, пожалуй, имееь неплохой шанс добить свою неудачливую супругу — раз уж у Лавии не вышло. Всё-таки он такой несуразный мальчишка… Чуть насмешливая и от того не менее горькая нежность, острая и пронзительная, едва ли не сильнее, чем жажда и слабость, колотится внутри меня, как запертая птица.

— Задушишь, — шепчу я, и мой Вират немедленно отстраняется, такой непохожий на привычного, холёного и чуточку надменного себя самого: чумазый и растерянный от и до. Я вжимаюсь подбородком в его плечо. А за его спиной…

Давлю внутри крик, неуместный и в то же время такой естественный, обнаруживая огромный золотой глаз с размытыми разводами черноты — никакого зрачка, просто слепая, но осмысленная золотая пустота.

Морда каменной драконицы потянулась ко мне, и я не заорала и не забилась в попытках отползти подальше только потому, что у меня на это не было сил — ни о каком здравомыслии или восторге в первые мгновения не могло быть и речи. Приоткрытая пасть гигантского создания скорее наводила на мысли о млекопитающих — белоснежные зубы отчего-то разной длины, узкие и острые, ворочающийся внутри трогательно розовый язык… Может быть, проглотить целиком человека она бы и не смогла, но перекусить пополам — запросто.

"Ну что, Дейенерис, мать драконов, мать твою, какая ты мать, так, мачеха, а вот я..!" — мысль едва не вызвала приступ истеричного хохота. Тельман сжал меня крепче и что-то произнёс, без особого страха разглядывая духа-хранителя. Я не поняла этот язык и в первый момент едва ли не обиделась — почему я вообще что-то здесь не понимаю?!

— Оно как будто само получается, — едва слышно пояснил Тельман, целуя меня в висок. — Я знал, что один мой далёкий предок унаследовал способность говорить с богами. Но даже представить себе не мог… Что теперь будет? Что я наделал?

— Кажется, они готовы нас выслушать, — так же тихо ответила я. — Пока ничего непоправимого не произошло. Я жива. Ты жив. Мир жив. А они…

Глупая смешливость, скрывавшая смущение и страх, прошла, и я осторожно села. Уставилась в глаз — его размеры вполне позволяли ограничиться одним.

— Спасибо, Шиару, — шепнула я. — Я рада, что вернулась. Вот мы и свиделись. Я представляла тебя не совсем такой, честно сказать… Ты такая, какой и должна быть. Реальность Криафара оказалась гораздо правильнее и мудрее, чем моё о ней представление. Прости меня. Прости нас всех. Я знаю, ты никогда не хотела причинять этому миру зло намеренно. Но твоё могущество и твоя природа порой делают тебя их заложницей — не меньше, чем в моём случае.

Драконица смотрела на меня немигающим несфокусированным долгим взглядом. И, разумеется, молчала — говорящее животное, пусть даже и божественной природы — не совсем то, что я могла бы придумать. Понимала ли она меня?

Тельман снова заговорил — видимо, дублировал ей мои слова, так же, как и я, не отрывая взгляда от диковинного существа. Вероятно, они — слова — казались ему странными, но вопросов он не задавал. Не время.

— Она тоже считает, что… всё правильно, — вдруг сказал Тельман. — Не очень весело, но правильно. И ещё… — я видела, как он хмурится, и вдруг испугалась, что моя немудрёная тайна сейчас будет раскрыта — и одновременно испытала какое-то малодушное облегчение, что он узнает всё сам, и не будет нужды признаваться и подбирать нужные слова. — Я не очень понимаю, почему…

Рогатая зубастая морда придвигается ещё ближе — и Тельман замолкает. Нос, кажущийся вырезанным из бронзового цвета камня — на расстоянии вытянутой руки, и я не могу сдержать порыва её коснуться.

Твёрдая. И… тёплая, будто она лежала под горячим солнцем на морском берегу, а не в подземных стылых глубинах. Пахнет неожиданно приятно, морем и травой, а не землёй или падалью, как можно было предположить.

На меня снисходит покой. Может быть, это и есть божественное благословение, а может быть, я наконец-то получила прощение, то, которое было мне жизненно необходимо…

— Крейне… — немного тревожно, напряжённо произносит Тельман, слегка приподнимая меня, усаживая в более вертикальное положение. — Крейне, здесь…

Но я уже сама оборачиваюсь и вижу застывшие в некотором отдалении человеческие фигуры, неподвижные, пугающие. Светловолосая прекрасная Варрийя с руками-лезвиями чуть пониже локтей, Вестос, как обычно пытающийся спрятать дыру в груди, закутавшись в плащ, менталистка Нидра, сумрачная, опустившая голову — лица в складках тёмного капюшона плаща не видать, и Тианир — старый, как этот мир, словно бы сшитый из мелких кусков — собственно, так оно и было. Рентос, вероятно, тоже присутствует здесь, но его присутствие без его на то желания обнаружить было невозможно.

Всего пятеро… И моё сердце — уже куда больше напёрстка, но всё ещё слишком слабое, жалобно сжимается. Стурма и Варидас… Вслед за этой мыслью следует другая: мог ли маг-прорицатель предвидеть развитие событий, или его способности утрачены окончательно? А если всё же мог, не сбежал ли подальше от очередного апокалипсиса, грозившего магам в большей степени, нежели всем остальным — и прихватить с собой всегда неравнодушную к нему целительницу?

Какая сейчас разница, я уже не смогу ничего исправить.

Или — смогу?

Моя кровь может излечить их, так, как излечила кожу Вертимера, как высвободила Лавию. Но обязательно ли делать это прямо сейчас..? Я и так еле держусь в сознании. Можно сказать, пару шагов назад заново родилась и должна восстановиться. Вот только будет ли у меня время на это? Лавия всё ещё здесь, но единственный из её сторонников кажется сейчас таким невообразимо жалким, тогда как потенциальных противников куда больше.

Маги выглядят настороженными, приготовившимися к удару. На нас с Тельманом они бросают беглый взгляд, перед духами все, как один, склоняют головы. Но ещё раньше я успеваю заметить, как они — такие бесконечно разные — на удивление синхронно взглянули на Вертимера и Лавию.

— Ну, здравствуй, Девятая, — тихо произносит Тианир, будто боясь потревожить духа — а может быть, стараясь не расплескать, не продемонстрировать собственные чувства.

— Мог бы выглядеть более удивлённым, — Лавия отбрасывает назад спутанные красные волосы. Улыбается, поглаживает каменный нарост на щеке. — Да и вообще… Выглядишь паршиво, если честно.

Нидра опускает голову ещё ниже. Если я и ожидала бурного выяснения отношений, то просчиталась — кажется, им вполне достаточно взглядов. Лавия демонстративно хмыкает и складывает руки на груди — ни дать ни взять подросток, провоцирующий родителей на скандал: "Да, я когда-то почти уничтожила мир, и что вы мне сделаете?!"

— Вертимер! — это говорит Варрийя, и в одном этом слове можно услышать всё: от ненависти и жгучего презрения до ещё более оскорбительной жалости. А вот Рентос действует более недвусмысленно и конкретно — Вертимер вдруг спотыкается и падает, на мальчишеском лице с гримасой детского обиженного недоумения расплывается уродливый кровоподтёк.

— Вы не понимаете! — взвывает Вертимер, и его подростковая внешность как нельзя более кстати подходит этому жалкому тону. — Вы не понимаете, я же хотел как лучше! Я нашёл демиурга, посмотрите на меня, на мою кожу, она всё может изменить, она всех вас может излечить, она же… — он захлёбывается собственными словами, видимо, получив ещё одну затрещину от невидимого мага-метаморфа. Лавия вдруг резким, отточенным движением — полтора столетия неподвижности, голода и бездействия никак не сказались на её силе и реакции — пинает бывшего союзника ногой, и не ожидавший этого маг оступается — и катится вниз, в образовавшийся после выхода духа-хранителя провал. Разумеется, не падает, останавливается за несколько метров до него и силится подняться, но к этот момент прямо ему на грудь прыгает средних размеров лизар — и вцепляется то ли в нос, то ли в подбородок. Вертимер кричит и отбрасывает тварь воздушной волной, но ей на смену приходит двое других. Двое… трое… десятки и сотни, словно из-под земли возникших тварей наваливаются на уже изрядно покусанного, даже погрызенного окровавленного мага, и через полшага его уже трудно увидеть в гуще извивающихся тел жадно чавкающих рептилий и членистоногих. Ещё миг — и омерзительный живой комок скатывается в чёрную дыру вместе со своей жертвой.

Никто не делает и попытки его спасти.

— Забудьте об этом предателе и безумце! — Девятая как ни в чём ни бывало улыбается. — Он заявлял, что сходил по мне с ума, что ненавидит вас за ваше бездействие, но на самом деле просто завидовал. Тому, что ваши уродства казались ему лучше его собственного. Милостивая Шиару…

Лавия вдруг материализуется передо мной — Тельман обнимает меня защитным жестом, прижимает к себе, но огненная магичка в нашу сторону и не смотрит — всё её внимание поглощено безмолвно взирающим на происходящее духом-хранителем. Лавия склоняет голову и опускается на колени, последние метры преодолевая в этой столь не свойственной ей смиренной позе подчинения.

— Милостивая Шиару, я признаю свою вину и умоляю тебя…

Тельман вздрагивает, а я открываю рот, чтобы закричать — и не успеваю.

Пламя, обжигающее настолько, что кажется ледяным, охватывает нас с Тельманом — и тут же опадает, а представшая моим глазам картина кажется невероятной, невозможной — и в то же время сотую долю шага назад я уже знала, что всё случится именно так. Оказавшаяся поблизости Лавия вскидывает левую руку — ту самую, с сохранившимся острым каменным осколком-лезвием, превращавшим её руку в подобие меча киборга. И это самое лезвие — не менее метра в длину — она с силой втыкает в чернильно-золотой глаз духа-хранителя Криафара.

* * *

Сила Огненной, её пламя, сжигающее, опаляющее дотла, устремляется по каменному острию, и Шиару хрипит, стонет, пятится, падает на спину, пытается стряхнуть охватившее её жадное пламя, густые золотые слёзы катятся из проткнутого глаза по каменной морде — кровь это, сукровица или что-то другое?

Всё остальное тоже происходит почти мгновенно — я не успеваю ни испугаться, ни ужаснуться, ни огорчиться, вообще ничего. Сильнейший порыв ветра, вдавивший меня в Тельмана, предшествует появлению огромной чёрной тени. Шамрейн опускается стремительно, как подбитый истребитель, только без свиста и гудения, во всяком случае, я ничего не слышу. Миг — и тело огненной магички с восторженным и почти мечтательным лицом оказывается перекушенным пополам, перемолотым в пасти разъярённого дракона. Настолько быстро, что никакие тошнотворные физиологические подробности не остаются в моей памяти — кости, мясо, кровь, ничего этого я не вижу, перед глазами словно надувается и лопается огненный шар. Она не кричала — не успела крикнуть, как и я, а может быть, её крик в этот момент был бы криком торжества — не такого ли исхода она и хотела? В тот же момент голова Тельмана бессильно запрокидывается назад, и я, преодолевая собственную слабость, пытаюсь подняться.

Изображения древних рун вновь проступают на его коже, вот только теперь они почти чёрные. Шамрейн выплёвывает то, что осталось от Лавии — не хочу ни знать, ни видеть, что именно. Накрывает потемневшим крылом внезапно застывшую, неподвижную, словно бы до конца окаменевшую драконицу.

Я пытаюсь оттащить Тельмана подальше, но он, такой стройный, даже худощавый, сейчас удивительно тяжёлый, почти неподъёмный, особенно для меня.

А Шамрейн… ревёт. Я не знаю, как ещё можно назвать эти рваные болезненные звуки, булькающие и хрипящие стоны, разносящиеся по пустыне, отражающиеся от камня. Они невыносимы, на каком-то ультразвуковом уровне — невыносимы, кажется, вот-вот кровь из ушей пойдёт. Тельман сдавливает голову руками, а Шамрейн, не переставая реветь и выть, вдруг взмывает в воздух.

Глава 64. Криафар и наш мир

Мне нет необходимости спрашивать о чём-либо Тельмана, нет необходимости даже смотреть на него, мучительно сжавшего голову руками, чтобы понять: боль и ярость потерявшего пару каменного дракона, считываемыми моим слишком чувствительным к ним Виратом, слишком велики, чтобы Шамрейн мог прислушаться к чему бы то ни было.

Слишком непомерны для Криафара — и на этот раз от него не останется даже песка и камня, даже пепла. Но я, я знаю, что нужно сделать, что я могу сделать и должна! И я высвобождаюсь из объятий Тельмана.

— Куда ты? — он пытается встать, смотрит недоуменно на чёрные руны, проступившие на его предплечьях и кистях. — Стой… Нам надо… Он уничтожит Охрейн, он хочет уничтожить Охрейн, ты понимаешь, Крейне?! Я должен ему сказать… Остановить…

Тельман снова отчаянно сжимает голову, очевидно, мысли Шамрейна, полные ненависти и отчаяния, полностью его дезориентируют — и в других обстоятельствах я думала бы только о нём. О моём Тельмане.

Но не сейчас.

Шамрейн словно натыкается на невидимую сеть, растянутую на небе, и я понимаю, что пятёрка магов пытается его сдержать. Дух будто бьётся в сетях, а Тельман прокусывает губу, и ниточка крови тянется по подбородку.

Отсюда, с земли, до каменного хранителя он не докричится. Да и что бы он мог ему сказать? Экспресс-психотерапия для драконов?

— Пусти меня! — я уже не просто выпутываюсь из рук Тельмана. — Мне надо… Пусти!

— Крейне, куда ты? — он не понимает, он думает, что у меня с головой непорядок, не иначе. — Мы не дойдём пешком до Дворца, а даже если и дойдём… Никого не успеем предупредить, спасти…

Он даже не в отчаянии. Я не знаю, как назвать словами то, что он сейчас чувствует, и я его понимаю — целиком и полностью. Его чувство вины, его страх за свой дом, за свой мир, как он думает, единственный в целой Вселенной… И тот факт, что безумная, одержимая жаждой разрушения Лавия, безусловно, повлияла на его сознание и подтолкнула его призвать, разбудить духов, чувство вины не уменьшает, ничуть.

Но я могу попытаться всё исправить! Я должна, я обязана. Я несу ответственность за этот мир.

— Крейне, стой!

— Я могу её спасти, — как можно более чётко проговариваю я. — Спасти Шиару. Как спасла твоего отца. И тебя. И Лавию. Пусти меня. Это наш единственный шанс.

— Ты владеешь магией целительства?

— Не совсем, но почти. Времени нет, помоги мне к ней подойти!

Я невольно бросаю взгляд на магов — и вижу невесть откуда взявшегося Варидаса. Стурмы всё ещё нет, но мне становится самую капельку легче. Бедный мой Вар, опаздывает уже на второй конец света… Но он жив, и это неожиданно придаёт мне сил.

«Потерпите ещё чуть-чуть, я всё исправлю»

Драконица, в агонии откатившаяся на пару-тройку десятков метров в сторону, лежит совершенно неподвижно, неотличимая от причудливой скульптуры несколько двинувшегося разумом скульптора с гигантоманией.

— Она мертва, Крейне! — Тельман уже не препятствует, напротив — поддерживает меня, помогает встать и идти, но, разумеется, мне не верит. И это понятно: я бы на его месте тоже бы не верила, боялась бы поверить. И всё-таки мы оказываемся рядом. — Целительская магия тут не поможет, никто не способен поднимать из мёртвых, даже боги!

— Я особенная, — выдыхаю я и ищу взглядом осколок камня поострее. — Я даже в чём-то больше, чем просто бог. Не вмешивайся, пожалуйста. Так надо…

— Надо что?!

…говорят, что самоповреждение — признак психического расстройства. Что ж, могу себя поздравить — хотя бы с этой стороны я ещё не сошла с ума. А вообще-то, было бы логично: за спиной завывают заклинания маги, над головой ревёт и рвётся сквозь невидимую преграду разъярённый крылатый каменный скорпион, мечтающий разнести всё в клочья после нелепейшей гибели своей неизменной неотделимой пары. Передо мной лежит ещё один дракоскорпион, мёртвый, а двоих людей — то есть, магов, но людей же! — только что на моих глазах сожрали заживо.

— Давай же! — кричу я сама на себя и со всей дури вдавливаю камень в предплечье, и без того израненное и похожее на обшарпанную до лоскутов стену среднестатистического подъезда из российской глубинки.

— Крейне!

— Заткнись и отойди! — рявкаю я, закусывая губу от боли и слабости. — Так надо, я должна попытаться, и в любом случае ни в чём себя не вини…

Я подползаю к драконьей морде с полуоткрытой пастью — чёрт, а ведь надо ещё ухитриться, чтобы хоть что-то попало ей в горло. Кровь капает на каменную поверхность кожи — крохотные рубиновые капельки, совсем крохотные, по сравнению с огромными размерами Шиару.

Ничего не происходит. Ничего.

Сколько я смогу ей дать? Сколько я продержусь.

"Она мертва, — раздаётся в голове отстранённый голос Нидры. — Твоя кровь уже не поможет. Ничего уже не поможет. Но если ты умрёшь здесь, демиург, мир исчезнет".

— Крейне, не сходи с ума, ты выживешь, ты — обязательно… — Тельман пытается вырвать у меня из руки каменный скол, пытается меня поднять, обнять, а я плачу ему в плечо.

Пару шагов спустя Шамрейн прорывает магические путы — и порыв едва ли не ураганного ветра раскидывает магов по камням и песку, но нас с Тельманом, стоящих рядом с телом Шиару, он не задевает.

На секунду кажется, что кроме нас двоих во всём мире не осталось никого, стоящего на ногах, но внезапно, краем глаза, я угадываю какое-то движение — и инстинктивно поворачиваюсь. Тельман — вслед за мной.

Стурма, обезображенная незаживающими ранами и язвами маг-целитель, стоит на одном из вновь образовавшихся после всех катаклизмов каменных холмов. И она не одна.

Рядом с ней, держа её за руку, ошеломлённо оглядываясь по сторонам, стоит совсем голая невысокая светловолосая женщина — Стурма торопливо отрывает приличного размера кусок ткани от своей просторной многослойной хламиды и укрывает вновь прибывшую. Она смотрится так нелепо, так неестественно среди этой локальной, никому не известной войны, словно электрик или плотник, случайно зашедший на сцену в разгар драматического спектакля.

«Её легко представить в джинсах и футболке», — отчего-то думаю я.

* * *

Наш мир

Новое лицо Милены… Ужасно. Не просто ужасно — я буквально давлю рвотный рефлекс и в то же время не могу её не разглядывать. Почему-то оранжевого оттенка влажные на вид язвочки напоминают какой-то кипящий густой кисель. На самом деле они, конечно же, не двигаются, не булькают и не пузырятся, но я сжимаю зубы и с усилием перевожу взгляд на руки так называемой «няни». Руки выглядят не лучше. Никаких следов маникюра на них нет, как и не было никогда.

«Вы верите в мистику?..»

— Что происходит, — говорю я, даже не стараясь придать своим словам вопросительную интонацию, уверенная, что ответа я всё равно не получу. Что из этого дома я уже точно никогда не выйду — не знаю, что тут происходит, но это явно за гранью… За гранью всего! Судя по тому, что никто об подобном не знает, свидетелей они явно не оставляют.

Вячеслав вдруг мягко обнимает Милену за плечи — его её жуткая кожа, кажется, ничуть не смущает. Поворачивает лицом к себе — и спиной ко мне.

— Девятая, ты уверена? И что с того?

— А то ты не знаешь! Она нашла Демиурга, это Крейне Криафарская, Вар! Нашла и чуть не убила, наше счастье, что чуть… Она жива и полна сил, а демиург может умереть в любой момент, они все…

Муж Кнары-Карины — впрочем, я уже не уверена, что могу называть его так — смотрит на меня поверх плеча обезображенной девушки.

— Простите нас, Ан… Марианна. Мы ограничили вашу свободу, мы вас напугали, а в итоге… Но в этом не так много нашей вины, как вам кажется, мы были вынуждены, цена была слишком высока… Но сейчас вы свободны. Двери открыты. Мы возвращаемся.

— Стоять, — я сама не узнаю свой голос. — Стоять, иначе я не знаю, что сделаю… Немедленно мне всё объясните! Кто вы и зачем… Иначе я сейчас газ на кухне выпущу и взорву здесь всё или повешусь или удалю-таки эту демонову книгу…

— Расскажи ей, — мужчина, которого я совершенно не знаю, незнакомец с густо-карими глазами кивает своей… напарнице или сообщнице. Склоняет голову. — Простите нас, Марианна. Вашей вины здесь нет. Лишь наша нерасторопность…

— Твоя трусость, идиот! — почти орёт женщина. — Пошёл вон! Ты нужен там, а не здесь!

Я смотрю на лицо Вячеслава, так же стремительно меняющееся, и… Мне трудно объяснить словами, что я на самом деле чувствую. Ужас или всё же некое эйфорическое возбуждение от того, что наконец-то всё встаёт на свои места — пусть самым невероятным, фантастическим образом. Женщину я не узнала, точнее, не признала сразу, а вот мужчину не узнать не могу.

Он почти не изменился, на самом деле. Падают на пол и с едва слышным жалобным треньканьем разбиваются прямоугольные очки без оправы. Верхняя половина лица подёргивается бордовой плотной дымкой, кожа съёживается, морщится, темнеет, современная одежда темнеет тоже, вместо рубашки и брюк я вижу на нём свободную тогу — или что-то вроде того, старое, истёртое, ветхое.

Полтора века он ходил в одном и том же, поддерживая чистоту магией, а не водой и мылом, и тем не менее, время не могло не сказаться на одежде.

— Прощайте. Простите за ложь, я так не хотел вторгаться в ваше хрупкое сознание, я так не хотел как-то навредить вам… Был счастлив познакомиться с вами, Демиург мёртвого мира, Марианна… Анечка.

И Варидас, слепой маг-прорицатель Криафара, на моих глазах исчезает, словно голографическая картинка, а не живой человек из плоти и крови, с которым я общалась все эти безумные последние три недели.

Глава 65. Наш мир.

Всё ещё наш мир

— Мне тоже нужно идти, Демиург, — тихо, мягко говорит Стурма. Кажется, после того, как ушёл Варидас, её истерика схлынула. Называть стоящего перед собой человека именем несуществующего выдуманного книжного персонажа абсурдно, и в то же время… Либо я сошла с ума и никто мне более не указ, либо передо мной самая настоящая материальная Стурма, почти полностью утратившая, как и прочие маги, свои специфические способности целительница. Из Криафара. Из выдуманного книжного несуществующего Криафара — в шаге от меня! На кухне. Она тень отбрасывает, отражается в зеркальных панелях кухонного гарнитура, и я уверена, что она — самая настоящая. Из плоти и крови.

Смотрит на меня как ни в чём не бывало.

— Тель… — начинаю было я, а Стурма резко выдыхает и мотает головой. Шикарная шевелюра Милены пропала вместе с её кожей, так что мотать ей особо и нечем.

— Ребёнок спит и будет спать, ни в чем не нуждаясь, сутки, после чего консьержка и ещё несколько человек узнают об этом. Возвращайся домой, Демиург. Оставь входную дверь открытой. Чужой раньше срока сюда не зайдет. Пожар не случится. Вар бы сказал, такое он чувствует, да и защиту мы поставили… Здесь, в этом мире, всё так просто!

— Рассказывай, — упрямо продолжила я.

— Что ж… Как скажешь. Демиург по имени Карина была против её воли призвана в Криафар. Сначала мы не знали, кем и с какой целью, и кем она стала — тоже не знали, — Стурма ощутимо ёжится. — Ритуалы бывают разные, я вообще-то не сильна в этом деле, вот Лавия… Если есть проводник, можно просто увести живое существо с собой, разумеется, не любое, а только того, кто обладает опредёленными способностями или имеет связь с миром, и чужое тело не понадобится, но вот так… Понятие не имею, как так у неё получилось. Как жаль, что такой дар не используется во благо! В результате наш демиург оказалась в теле…

— Вираты Крейне, — договариваю я.

Мой непослушный, отстоявший право на свою судьбу, невесть откуда взявшийся персонаж, действующий сам по себе — живой, реальный человек из моего мира? Мать маленького темноволосого мальчика, спящего волшебным сном в соседней комнате, писательница… Я же жила в её доме, ночевала в её кабинете, работала за её компьютером! И придумывала историю о ней же самой…

— Послушай, — Милена, а точнее, Стурма, говорит быстро-быстро, её пальцы постукивают по мощной деревянной столешнице. — Мы узнали о том, что Демиурга перенесли в наш мир. Но мы не знали, кто и куда… Лавия считалась мёртвой. Нидра почувствовала её, но слишком поздно. Маги умеют закрываться от ментальных считываний.

— Криафар существует, — тупо сказала я, а Стурма закатила глаза.

— Есть особые существа… в каждом мире они есть, их очень мало. Демиурги. Создатели миров. Иногда — довольно часто! — они выдумывают истории и записывают их для других. Как Карина Станова. В таком случае их судьбы порой связываются до той поры, пока демиург не закончит историю. А иногда они и понятия не имеют, на что способны, и их дар остаётся нераскрытым. Как у тебя. Впрочем, я неверно выразилась — чаще всего все вы и понятия не имеете… Что не мешает создавать миры. Для самых демиургов — воображаемые. Для их обитателей — более чем реальные. Ваш мир тоже создан… кем-то. Возможно, ваша история ещё пишется. Возможно, уже закончена, и отныне вы творите свою судьбу сами.

— Кем, — так же деревянно, эхом отозвалась я, а Стурма только покачала головой. Откуда ей было знать…

— Зачем вы явились сюда?! И как?

— Варидас умеет, — целительница фыркнула, но мне послышалась затаённая гордость в её голосе. — Он единственный из нас, кто может такое проделывать, но я… уговорила его взять меня с собой.

— Но зачем?!

— Мы узнали о Демиурге… случайно. У Вара было видение. Видишь ли, создатель в собственном мире отнюдь не всесилен, напротив — весьма уязвим. Мир неблагодарен по отношению к своему Творцу, так уж повелось испокон… Ах, да, кровь демиурга целебна для созданного им мира, я слышала о таком, но никогда не думала, что удастся проверить это на практике. Вот только на многих ли её хватит? А если творец погибнет, мир, не отделившийся от него, погибнет тоже. Это — своеобразный парадокс.

— Не отделившийся? — повторила я.

— Карина Станова писала книгу о мире, — сказала Стурма. — Это всегда несёт в себе особый смысл. Пока книга не была закончена, жизнь и судьба Творца и судьба мира были неразрывно связаны. Историю нельзя было оборвать, понимаешь? Это как спустить с поводка обезумевшего слепого камала в лавке стекольщика…

— Поэтому вам была нужна я.

Наконец-то я стала хоть что-то понимать.

— Да. Варидас тебя нашёл, всё-таки он не настолько пропащий, правда, находясь в одном мире, не способен что-либо предвидеть о другом, да и в целом его видения спонтанны, краткосрочны и непонятны. Одним словом, историю нельзя было бросить, она должна была завершиться, так или иначе, тогда мир и его демиург разорвут свою причудливую связь… Не совсем разорвут, но перестанут быть жизненно зависимыми друг от друга. Либо мы вернули бы демиурга в этот мир, либо… Ты дописала бы Книгу и стала бы новым Демиургом, раз уж Крейне выбрала там остаться.

— А она выбрала остаться там? — у меня голова идёт кругом от вопросов. — Но как же… А это возможно? У неё же здесь остался как минимум ребёнок! Что будет с ним?

— Возможно, раз уж… Не важно. Если я всё правильно понимаю происходящее, о ребёнке она сейчас не помнит, — с жалостью в голосе говорит Стурма. — Вероятно, это одно из условий вынужденного недобровольного переноса. Сильная привязанность, сильные переживания могут быть препятствием, которое не позволит выдернуть жителя одного мира в другой. Они как будто стираются, уходят из памяти. Ребенок, семья, то, что по-настоящему важно — забывается.

— Но вспомнить она сможет?

Стурма пожимает плечами.

— Откуда мне знать? Мне нужно идти, демиург. Вообще-то в боях польза от меня небольшая, но я должна быть вместе со всеми…

— В боях?

— Лавия жива… если ещё жива. Демиурги не всесильны и не всеведущи, какая ирония… Кровь Демиурга исцелила её, позволила выпутаться из каменной ловушки, в которой она пребывала сто пятьдесят лет, тогда как мы были уверены, что она мертва… Девятая любила своего мужа, точнее, испытывала к нему болезненную, жуткую, собственническую тягу, которую и любовью-то назвать трудно. Служителя Каруйса больше нет, никого из тех, о ком болела душа Девятой, больше нет — осталось только её разрушительная ненависть и одиночество. Лавия хочет закончить то, что она начала тогда. Если она сможет призвать духов-хранителей вновь…

— А она сможет, — мне вдруг становится холодно и тоскливо, и разобранный пазл собирается в цельную картину. Крейне, которая на самом деле писательница-демиург Кнара Вертинская. Тельман, чью болезнь я решила сделать даром. Огненная Лавия, одержимая жаждой разрушения и мести. Рем-Таль, который мнил себя освободителем и королём, а оказался лишь орудием…

— Не все из нас испытывают добрые чувства к демиургам, — чуть поколебавшись, говорит Стурма. — Но Варидас… Несмотря ни на что, на свою слепоту и по большей части утраченный дар, он боготворит вас. Он запрещал мне вмешиваться и сам не хотел, считал, что нужно положиться на судьбу и всё такое. Зря, конечно. Впрочем, не знаю, что бы вышло в итоге, знай ты обо всём с самого начала.

— Но ведь сейчас я могу помочь! — восклицаю я. — Прямо сейчас! Я пойду и напишу, что Лавия исчезла, что мир стал иным, что…

— Ты не успеешь, — с сожалением проговорила Стурма. — Только не сейчас, когда мир Криафара, напившийся крови демиурга, так силён. Нельзя нарушать логику истории, тем более тебе. Мне трудно объяснить точнее, но я надеюсь, ты понимаешь. Прощай, Марианна. Мы благодарны тебе, но сейчас ты уже ничего не сможешь поделать. Либо мир Криафара погибнет — и я вместе с ним, либо мы вернём Демиурга… в любом случае, мы, наверное, больше не увидимся. Разве что только ты не напишешь обо мне что-нибудь, — Стурма хмыкает, горько и иронично. — Но, похоже, сегодня закончится финальная глава.

И я… сглатываю, прежде чем сказать то, что говорить не следует ни при каких обстоятельствах и условиях:

— А ты можешь взять меня с собой?

* * *

— Зачем? — Стурма удивлённо смотрит на меня. Странно, но я совсем перестала реагировать на её внешнее уродство, не то что реагировать — вообще его замечать.

— Я… могу помочь. Могу попытаться хоть как-то помочь.

Хочется сказать что-то про ответственность, но правда… правда состоит в том, что отпустить её, отпустить частичку волшебства из своей жизни, а потом все оставшиеся до смерти годы гадать, не сошла ли я с ума — та ещё перспектива.

— Чем?! Ты не маг. И вряд ли твоя кровь целебна. Возможно, какие-то особые способности у тебя и есть, но кто знает, когда и как они проявятся. Может быть, я смогу тебя перенести, потому что ты уже самую чуточку принадлежишь нашему миру, но не могу гарантировать, что верну назад. Там опасно, Демиург. Если Лавия сможет пробудить хранителей… Одним словом, вряд ли у Книги будет счастливый финал. Оставайся здесь. Мне здесь… понравилось. Варидас даже смог видеть, настолько сильной и полноценной оказалась иллюзия. А я побыла в этом красивом, молодом и здоровом теле.

— Чья иллюзия? — механически переспрашиваю я, уже почти не понимая, что я чувствую, что я должна чувствовать и думать. Что я должна делать — что-то же должна?

— Вячеслава Станова, бывшего мужа нашего Демиурга, и его новой жены, разумеется. Чтобы не вызвать подозрений у соседей, пришлось использовать их. По-моему, всё прошло более чем гладко, — голос Стурмы был почти самодовольным. — В этом мертвом мире магам вообще очень легко. Хоть мы и не менталисты, но мысли и воспоминания местных обитателей читаются, как написанные на бумаге. А еще здесь столько воды, в любое время суток, и хотя воздух и вода очень грязные, и дышится тяжело, тут столько растений, столько зелени, столько жизни! Другая одежда, незнакомая пища, техника, такой невероятный, сложный и красивый мир! Конечно, Демиург должна сюда вернуться. Сейчас ей кажется, что она хочет остаться, но если её память вернётся к ней полностью… Что она нашла в этом мальчишке Тельмане? — а вот сейчас в интонациях целительницы сквозит едва различимое недовольство…

Неужели ревность?

Мне некогда задумываться об этом.

— Но, может быть, если я не принадлежу миру Криафара до конца, моя… гм… сила как демиурга не будет утрачена целиком? Если она есть, конечно… А потом мы вернёмся вместе с Кнарой…

Стурма какое-то время смотрит на меня, потом качает головой:

— Я вряд ли смогу вернуть тебя обратно, если ты пойдёшь со мной добровольно. И боюсь, что никто не сможет. У демиурга Карины ситуация иная, её забрали силой, а это значит, что всё можно будет повернуть в обратную сторону. Зачем тебе в Криафар? Здесь так хорошо, пусть это и мёртвый мир! — она осторожно касается пальцем пузырящейся нарывами щеки, и я понимаю, что она хочет сказать. "Мёртвый" — значит немагический мир. И Стурме понравилось ходить под иллюзией, ловить на себе заинтересованные взгляды, чувствовать себя полноценной. Красивой. И, тем не менее, она не сомневается, что ей нужно вернуться. А я…

Она права. Что за безумство. Весь этот бред закончился, единственное, как я могу уйти и оставить маленького ребёнка одного в пустой квартире?

А запросто. Я узнаю адрес этой квартиры, позвоню в полицию, а дальше пусть сами разбираются! Передают Теля органам опеки, ищут родственников, ждут мать или звонят отцу, то есть настоящему Вячеславу Станову. Меня это уже не касается! Только бы на самом деле выйти на свободу и вернуться к прежней нормальной жизни.

Нормальной? Прежней?

Я возвращаюсь в кабинет Карины-Кнары и застываю в дверях, оглядываю комнату, ставшую такой привычной. Террариум с Машкой. Компьютер, плед, кулер. Кружка с надписью… Совершенно неожиданон слышу такой знакомый, но как-то уже напрочь подзабытый звук, который идентифицирую не сразу.

Это же вибрирует мобильный телефон! Три недели молчал — и вот.

На автомате поднимаю валяющуюся на диванчике трубку, даже не взглянув на экран, и слышу пронзительный, слишком громкий голос Валентины:

— А-а-анька!

Невольно морщусь, и отвечаю, совершенно не включаясь в произносимые ею слова:

— Да.

— Ты жива-а-а?!

— Да.

— Я тебя…!

— Да, — соглашаюсь сразу же и со всем оптом.

— Мы тут все…!

— Да.

— А ты…!

— Да.

— Где ты сейчас…?!

— Да.

— Что "да", отвечай немедленно! Мы тебя уже похоронить успели! Три недели не отвечать, не писать, пропасть без вести! Я даже недомужу твоему звонила, уроду твоему бывшему, он тоже тебя ищет, мы тут все на ушах, на бровях, на… — Валя споткнулась. — Полиция ваще не чешется, а ты, ты..! С мужиком этим шикарным, да? Он тебя увёз на Бали, Анька, не молчи! Или он всё-таки маньяк?!

— Да. Да. Да. То есть, нет, не маньяк, я работала, телефон сломался, номеров не помню, интернет… глючил. Валь, у меня всё в порядке. Не кричи, голова и без того чугунная.

— За тобой приехать? Скажи, куда! Считай меня идиоткой, но та смс-ка с адресом у меня удалилась, а сам адрес, даже город, ну вот напрочь из памяти тут же вылетел! Старею, подруга, кошмар, а тут ещё такие нервы… Когда дома будешь? Деньги есть у тебя?

Деньги? Я даже и слово-то такое не вспоминала. Деньги. Дом…

— У Кирилла всё нормально?

— А что с ним сделается? Баба-то его только, ну, это… — Валя понижает голос. — Того. Ребёнка ждёт. Да ты наплюй, я тебе сразу говорила, пошёл он лесом к высокой колокольне. Что там с деньгами? Где тебя встретить?

— Не знаю пока, — вырывается у меня. — Может быть, и приеду.

— "Может быть?!" Аньк, ну скажи, у вас с этим, очкариком на внедорожнике, не помню, как его там, уже было что-то?!

— Мы… — я спотыкаюсь, вспоминая, как глубокие, чайного цвета глаза Вечера, то есть, Варидаса, закрывались багряной уродливого цвета обгорелой коркой. Машу головой, потом понимаю только, что Валя меня не видит. — Мы вместе работали над… Книгой.

— Ну-у, — Валя явно разочарована. — Ты издеваешься надо мной, да?! Три недели — и только работали? Хотя я читала, классно, пусть и не мой жанр, но только работать?! Трындец… Так ты возвращаешься?

— Не знаю. Пока не знаю. Я… я перезвоню. Но знаешь, Валь… — во рту вдруг всё пересыхает. — Если я не вернусь, если телефон брать не буду… Не волнуйся, не дёргай никого. Это значит, у меня всё хорошо, и мы… Да, мы просто уехали на Бали. Может быть, даже навсегда.

Я торопливо кладу трубку, не слушая Валентинины возгласы, и торопливо проверяю телефон. Сообщений не так уж много. Ряд звонков с работы, от Вали и Кирилла, ряд — с незнакомых номеров, может быть, это действительно была полиция… Пожалуй, что и всё.

Несколько мгновений я колеблюсь, звонить ли Кириллу и что сказать ему, если звонить. Просматриваю сообщения от него — и… почти ничего не чувствую. А потом откладываю трубку и иду в детскую.

Маленький Тельман спит. И у меня нет причин не верить Стурме и Варидасу, что они всё продумали. Что с ним всё будет в порядке. Да, они выдуманные, а я — настоящая. Но это смотря с какой стороны судить.

В данный момент я вообще не чувствую себя существующей. Дом… Работа. Валя. Грязные вещи в стиральной машине. "Прекрасный мир", как утверждала Стурма.

…с какой стороны судить.

— Не ушла ещё? — голос целительницы раздаётся за спиной, а я стукаюсь головой о дверной косяк.

— Мне некуда идти, — неожиданно для себя говорю я. — Некуда. И незачем.

— Вообще-то… Я подумала, что ты и впрямь можешь оказаться полезной, — Стурма осторожна, давить на меня она явно не хочет. — Может быть, если бы ты взяла бумагу и ручку… Мы с Варом не могли вынести никакие предметы из этого мира, но ты же особенная. Я просто подумала, раз ты демиург, вдруг написанные тобой слова будут иметь какую-то силу там, в Криафаре?

Я снова смотрю на спящего малыша с неснятым слуховым аппаратом на голове.

— Мы… старались проследить за ним в отсутствие демиурга, — чуть виновато говорит Стурма. — Но на самом деле, получалось у нас ужасно. Если бы не ты… Даже магия не помогала, я могла немного его успокоить, но и только. Честно говоря, детей я умела только лечить, тогда, в прошлой жизни, со своими не сложилось, не успела, а с этим ребёнком у меня вообще ничего не вышло. Наверное, самое лучшее, что мы можем для него сделать — вернуть ему его мать. Живой.

Я, не раздумывая, бегу в кабинет, достаю пачку листов из принтера и сую их в джинсы под блузку. В карманы пихаю карандаши — чёрт, почему я их не наточила! — и несколько ручек. Наверняка, пишут из них не все.

— Тебе надо взять меня за руку, — кажется, Стурма уверена, что это главное препятствие, но моя брезгливость прошла без труда еще три-четыре шага назад. — Боги, милостивые и благостные, Вар меня прибьёт…

Всё, что я успеваю в свою последнюю сотую долю шага в этом мире — сказать "прощай" выползшей из скорпинариума Машке.

И более — ничего.

Глава 66. Криафар.

Уже Криафар. Марианна.

…самое первое, что я понимаю мгновением — целой вечностью — после, что ни одежды, ни бумаги, ни карандашей и ручек на мне или при мне больше нет. Стурма спешно накидывает на меня кусок какой-то легкой воздушной ткани, но в данный момент мне совершенно плевать на свой внешний вид.

Горячий камень неприятно колет босые ступни. Жарко, очень жарко. Сухой воздух буквально пропитан жарой и каким-то интенсивно-назойливым запахом прелых водорослей, как засохший хлеб, брошенный в котёл с кипящим прогорклым маслом. И песок, всюду песок, не только под ногами, но и в воздухе. Я закашливаюсь, невидимые, но острые песчинки буквально дерут и без того разом пересохшее ноющее горло. Глаза мигом начинают чесаться, но я пытаюсь не реагировать на жалобный протест тела. Я хочу понять, что происходит вокруг.

Это могло бы быть смешно, но мы с Кариной-Крейне одеты почти одинаково — с чужого плеча на голое тело. А во всём остальном — диаметрально противоположные. Она выглядит совсем юной, гораздо моложе своих паспортных двадцати восьми, темноволосая и стройная, а главное — столько в ней, даже заплаканной, измученной, перепачканной в пыли и крови, очарования и горделивого достоинства… сразу понимаешь — настоящая королева, пусть и королевство её утопает в песке и прахе. Такая в любом мире и в любом облике не окажется на последних рядах.

А я? Что здесь делать мне? Правы были маги, кажется, я совершенно бесполезна.

Бледная, тонкая, словно заострённый грифельный кончик карандаша, Крейне склоняется над мордой огромной каменной статуи какого-то жуткого многолапого существа.

Откуда здесь, в пустыне, взялась статуя?! Гаррсам пошёл вразнос или..?

Словно отвечая на мой невысказанный вопрос, с неба раздаётся нечеловеческий хриплый вой, шипение и хлопанье, и я задираю голову, хотя, если честно, от увиденного зрелища хочется закопаться в землю подобно страусу из детских мультфильмов. Небо — светло-рыжее, как в песенке про "оранжевое небо, оранжевое солнце…". И с этого невероятного неба прямо на нас пикирует почти такая же статуя, как и та, что лежит рядом с Крейне и придерживающим её за плечи юношей — только статуя однозначно живая, яростная и неумолимая. Вместо глаз — литая и влажная лиловая чернота.

Многолапое чудище, больше похожее на скорпиона, нежели на дракона, опускается на песок, длинный хвост с заострённым извивающимся кончиком яростно стучит по камням, крылья прижимаются к спине и становятся почти незаметными. Неожиданно две огромные — каждая метров по семь — клешни выпрастываются из складок по обе стороны грудины, точно доспехами, защищённой твёрдыми наслаивающимися друг на друга пластинами. Бросок, едва уловимый глазу, щелчок — и не успевшая отклониться Варрийя, подставляет проносящейся в опасной близости от лица клешне одно из своих руколезвий. Клешня перекусывает лезвие, как садовые ножницы клубничный стебель — и воительница прячет за спиной бесполезный обрубок руки, уворачиваясь от очередного стремительного удара хвоста.

Стурма бежит к своим, я вижу всех шестерых — и инстинктивно пытаюсь разглядеть среди них Варидаса. Все маги — в таких же невнятных и бесформенных, ветхих тёмных одеждах, как и мои земные работодатели. Все они выглядят отрешёнными и спокойными, как монахи на групповой медитации. Несмотря на их уродства, у кого-то более, у кого-то менее явные, жалеть их не хочется, хотя бы потому, что они не красуются и не кичатся своей объединённой силой, пусть даже и жалкой тенью прошлых сил, не паникуют — против обозлённого чудища шансов у них немного, тем более что вряд ли они хотят его убивать. Насколько я поняла, Шамрейн — нечто вроде хранилища души мира. Он не более мудр и не более добр, чем прочие, но он должен быть, оставаться в живых. Маги просто делают, что могут. Тянут время в надежде, что потерявший пару — если я правильно оценила произошедшее — дракон как-то успокоится сам. Что же тут произошло..? Удивительно синхронным жестом маги склоняют головы, точно фехтовальщики, приветствуя равноценного противника на поединке, и почти моментально распределяются вокруг, образуя правильный шестиугольник — с того возвышения, на котором я оказалась, это видно хорошо, слишком хорошо.

Если мысленно нарисовать огромную шестиконечную звезду, Шамрейн оказался бы в самом её центре.

Что же случилось с Шиару?.. Почему Кнара с её волшебной кровью не успела, не смогла помочь ей, спасти? Впрочем, судя по лицу Крейне, чувствует она себя довольно скверно и неудивительно. Чудо, что она до сих пор в сознании.

Я отмечаю, как, не глядя друг на друга, шестёрка (а на самом деле, семёрка, если считать невидимого Рентоса, который, возможно, участвует каким-то образом тоже) магов одновременно скрещивает на груди руки, каждый опускает подбородок к груди, закрывая глаза, а потом резко, толчком, раскрывается, поднимая головы и ладони к небу — и Шамрейн застывает, каменеет, только кончик хвоста возбуждённо и гневно подрагивает, и с него, будто слёзы, одна за другой капают на спину каменного дракона ядовито-зелёные мутные капли.

Тианир трясётся от усилия так, что видно даже мне. Швы, которыми изборождена его кожа, наливаются багряной краснотой, и я вдруг в ужасе представляю, как от напряжения они разойдутся вовсе, так, что старый маг лопнет, будто бракованный воздушный шар, надутый до предела. Стурма — она и впрямь не боец, и в какой-то миг без сознания валится на землю, откатывается в сторону, но в расстановке сил, кажется, ничего не меняется.

…может быть, как раз Рентос заменил её? В тот короткий момент Шамрейн яростно рыкает, и его хвост резко ударяет по старому магу, жало втыкается в его грудь, как пластмассовая шпажка в бутерброд на фуршете. Тианир даже не вскрикивает, просто мешком оседает на землю, словно из него вынули скелет. И я не могу воспринимать его как-то иначе, нежели сломанную нелюбимую куклу избалованного ребёнка, одну из многих, иначе я просто сойду с ума. Да, я давно уже балансирую на грани, и пусть я сама на это пошла, но на моих глазах ещё никогда не умирали ни люди, ни маги.

А в том, что Тианир умер, сомневаться не приходилось. Как и в том, что маги без него не продержатся и шага.

Внезапно я замечаю худощавую и высокую темноволосую фигурку, появившуюся прямо перед жуткой драконьей мордой, обнажившей в оскале узкие и белые клыки, каждый в мою руку длиной. Тельман?.. А Крейне? Я оборачиваюсь к неподвижной туше Шамрейновой пары — и вижу, что демиург всея Криафара уже не одна. И что вмешаться она не сможет при всём желании.

Дракон приседает на передних лапах, приподнимается на задних — ядовитый, увенчанный жалом хвост застывает в нескольких сантиметрах над головой стоящего перед ним Вирата Тельмана. Я вижу охватившее его золотое свечение проступивших на коже рун — и отвожу глаза.

Не могу, не хочу это видеть!

Опускаюсь на корточки: если нет бумаги, подойдёт, наверное, любая поверхность. Вместо кисти палец — не придумав ничего лучше, я сперва облизываю его, но потом обмазываю кровью из содранной где-то в процессе перехода крови на ступне.

И пишу, точнее, пытаюсь накарябать прямо на пыльном камне под собой:

«Шиару жива. Всё хорошо»

Глупо, но в мою мигом перегревшуюся голову не приходит ничего умней. Рука трясётся, крови слишком мало, ранка уже затянулась, а песок с каменной плиты не желает стряхиваться и мешает. Я кусаю губы и смотрю на свои руки.

Бесполезная. Не смогла ничего добиться сама. И мужчину своего удержать не смогла. Не успела дописать Книгу. Не могу ничем помочь. Даже мира ни одного не создала, а ведь могла — раз, якобы, демиург.

Бесполезная.

Слёзы накатывают на глаза. «Поплачь мне тут ещё, истеричка!», — говорит кто-то саркастичный внутри отчего-то маминым голосом. Но действительно, какой смысл в слезах? И я встаю и иду, обходя Шамрейна, что-то говорящего ему Тельмана и находящихся на пределе сдерживающих его магов по дуге, спотыкаясь на неровных, словно бы выкорчеванных с корнями камнях, то и дело падая, разбивая коленки и пару раз до стона подворачивая непривычные к ходьбе по пересечённой местности ноги.

Вот так всегда!

Я не видела Кнару в реальном мире, даже на фотографиях, рука с кружкой на экране не в счёт, но я не сомневалась, что она привлекательна и в хорошей форме. Почему я-то не могла заполучить юное, красивое и сильное тело?

Глупые бестолковые мысли против воли вращаются свёрлами в голове. Наверное, это защитная реакция психики, не иначе… Я подхожу к статуе-телу мёртвой драконицы. Как и в случае со Стурмой, она кажется мне страшной и пугающей только на первый взгляд. Неуверенно глажу рукой шершавый бок — от камня и не отличишь.

Чувствуя себя бесконечно чужой, бессмысленной и ненужной, опускаюсь на корточки и прижимаюсь к боку Шиару, как птенец к материнскому крылу. И хотя здесь жарко, как в адовом пекле, меня морозит. Такое непонятное ощущение, не то что бы болезненное, но слишком странное. Кожа горит, глаза закрываются, а внутри, между грудью и животом, в области диафрагмы, будто набухает огненный плотный ком, распирая меня изнутри. Не в силах думать более ни о чём, я сдаюсь наваливающейся сонливости, обмякаю, растекаясь по горячему песку.

Не удивлюсь, если это пустынный манник, шипастый и хищный, прорастает сквозь моё тело. Если вечно голодные мелкие твари принялись жрать меня заживо.

Мне кажется, меня уже больше нет. Да и не было никогда, ни в одном из миров.

Я вжимаюсь в бок мёртвого духа-хранителя так крепко, что в какой-то момент чувствую, будто проваливаюсь внутрь.

Мёртвое божество.

Демиург из мёртвого мира.

Глава 67. Криафар.

Карина / Крейне

Мне кажется, мы с Тельманом поменялись местами. Теперь он, именно он, рвётся куда-то учудить самоубийственную героическую глупость, а я его удерживаю. Удерживаю изо всех сил. Объясняю, что ничего он не докажет и не объяснит, если бы это было так просто! Люди-то не понимают, не хотят и не могут понять, что уж говорить о животном, пусть даже разумном, отчасти говорящем и божественном!

— Стой!

— Они его не удержат, — скороговоркой произносит Тельман. — Они его только злят. Прошу тебя, отойди, я должен попытаться, я обязан, кроме меня некому, ты же сама всё понимаешь. Ты сама была готова… в общем…

Сама-то я, может, и готова, но это абсолютно разные вещи!

— Ты не маг.

— Ты тоже, и что?

— Да, но… я должна тебе кое-что сказать. Это важно. Это на самом деле важно.

Эгоистично, совершенно эгоистично и, неправильно, но я не хочу, что Тельман рисковал собой даже во имя гипотетического общего блага. Наверное, сейчас не место для признаний, но я, честно говоря, пытаюсь просто его отвлечь.

— Крейне… Просто дождись меня по-хорошему. Стой здесь и жди. Всё остальное потом.

Но я вцепляюсь в его локоть — нет у нас никаких "потом", каждый раз, когда я думала иначе, это было не более чем иллюзией, восхитительным бесполезным самообманом. Правда, пусть геройствуют другие. Я смотрю на магов — с появившейся невесть откуда Стурмой их стало семеро. Бросаю беглый взгляд на светловолосую молодую женщину — кто она? Откуда? Ещё один неучтённый маг, та самая искомая «девятая»? Но незнакомка стоит сама по себе, выглядит растерянной и какой-то слегка насупленной. Шамрейн прекращает биться в невидимую раскинутую по небу сеть и опускается вниз, а потом…

Упавший Тианир, пропустивший удар ядовитого жала — это что-то за гранью моего понимания. От ужаса и осознания непоправимости произошедшего я перестаю так уж сильно сжимать пальцы на плече Тельмана, и тот высвобождается неуловимым гибким движением, а потом чьи-то сильные руки ухватывают меня за плечи.

— Не смей! — я пытаюсь пинаться, лягаться и, кажется, кусаться, но шансов у меня нет — этот мужчина куда сильнее даже здоровой крепкой меня, не то что той бледной полуживой тени, в которую я превратилась за последние несколько часов — я давно потеряла счёт шагам времени.

Тельман оборачивается на ходу, и несколько сотых долей шага они с Рем-Талем сверлят друг друга взглядами. А потом, не сказав ни слова, Тельман уходит, а бывший Страж трона держит меня за плечи так крепко, будто врос ногами в песок. Не вырвешься.

Тельман уходит, оставляя меня с Рем-Талем! Если бы я писала эту сцену, то никогда бы не предположила ничего подобного, такого… истинно мужского, полного взаимопонимания с полувзгляда, без единого слова. Я подумала, что даже это последнее, несомненно, неожиданное для Тельмана предательство, зависть и ревность бывшего Стража, не могло перечеркнуть долгих лет дружбы, в течение которых Страж тенью следовал всюду за своим господином, и уж безусловно, знал его от и до, гораздо лучше, чем внезапно свалившаяся всем на голову иномирная Вирата, пусть даже и демиург.

— Тельман! — надрываюсь я, но широкая ладонь ложится на рот, на корню обрывая исконный бессмысленный крик женщины, оставленной своим ускакавшим на подвиги героем. Укусить его тоже не получается, да и ногти впиваются не настолько чувствительно и глубоко, как мне бы хотелось.

— Вирата, прошу вас, будьте благоразумны. Тельман знает, что делает. Он делает то, что должен… в кои-то веки.

— Отпусти! — почувствовав, что ладонь чуть-чуть отодвинулась от лица, я жадно вдохнула воздух и зашипела, как випира, которой наступили на хвост. — Каким ветром тебя надуло, почему не сбежал, почему не сдох? Чего тебе неймётся, скоро не будет вообще того трона, ради которого ты из кожи вон вылезешь, или наоборот — посреди огромной мёртвой пустыни будет стоять один твой трон. Правитель края мёртвых… этого ты хотел?

— Нет, Вирата. Не этого.

— Пустые слова. Это всё — твоих рук дело, — я видела, как Тельман осторожно приближается к исполинской смертоносной махине, видела, как приподнялся и завис над его головой омерзительный хвост с острым ядовитым кончиком.

Рем-Таль резко разворачивает меня спиной к происходящему и лицом к себе. Он выглядит… как обычно. Несколько свежих царапин, впрочем, плохо заметных на загорелом лице. Светлые золотистые волосы взъерошены, но, если не считать мятой и местами порванной одежды, его облик до противного благополучен.

Хочется вцепиться руками, зубами ему в лицо — никогда ничего подобного не чувствовала, но сейчас мне хотелось крови. Словно Лавии и Вертимера было недостаточно.

— Сволочь, — сказала я, вырвала одну руку и ударила его по лицу. — Если бы не ты… Если бы не ты! Я осталась бы во дворце, и Лавия не освободилась бы, и…

Рем-Таль кивнул с самым серьёзным видом, и я пнула его по голени. Слабо, беспомощно.

Он ожидаемо даже и не поморщился.

— Вирата, если бы я был на месте Тельмана, я бы сейчас хотел того же. Сделать то, что велит мне моё предназначение. Попытаться сделать. И умереть достойно в случае неудачи.

— Заткнись! Он не умрёт, понятно? А вот тебя публично казнят на Центральной площади. Голову заживо оторвут и оставят тлеть и гнить на палящем солнце. Твоё предназначение было беречь его жизнь.

— Вам виднее, — он был всё так же убийственно непрошибаемо серьёзен, словно компенсируя те недолгие моменты, когда дал волю эмоциям и чувствам. — Как Вирате или же как демиургу… В любом случае вы — хозяйка моей судьбы.

— Так отпусти меня, раз я хозяйка!

— Только в том случае, если Вират Тельман… будет не в состоянии отдавать приказы.

— Вират, которого ты, дай-ка вспомнить, почти отравил?

— Я виноват. Пришёл принять наказание. И приму. Я умею проигрывать.

— С чего бы это? — я снова дёрнулась, пытаясь вырваться, а он вдруг сжал меня особенно сильно, притянул к себе, наклонился… Я невольно вздрогнула, испытывая отвращение от одной только мысли о том, что он может попытаться поцеловать меня здесь, сейчас, в такой момент. Но Рем-Таль просто смотрел на меня, не давая возможности отодвинуться, отвести взгляд, не делая и попыток меня коснуться.

— Не хочу… вот так. Если бы… если бы вместе с вами, тогда… Я не отягощён излишними моральными принципами, это верно, но… не так. Так мне не надо.

Я ничего не успела ему ответить. Ничего не успела сделать. Внезапно Рем-Таль с силой отпихнул меня куда-то вбок. Моему измученному телу было уже без разницы, куда падать, я даже не обратила внимания на то, чем и насколько сильно ударилась. Сдирая кожу с ладоней, попыталась приподняться.

Рем-Таль бежал к Тельману. А Тельман стоял, высокий, светящийся и весь какой-то прозрачный, как хрустальный светильник, а острое жало над его головой склонилось так низко, что касалось макушки.

В первое мгновение у меня дыхание перехватило от ужаса — мне показалось, что жало воткнулось ему в макушку, словно насадив на крючок великанской удочки. Очевидно, Рем-Талю показалось так же, ничем иным я не могу объяснить спонтанную несусветную глупость, которую вытворил этот всегда рациональный, сдержанный и выверенно действующий человек. Он схватил с земли каменный осколок, почти такой же, что был сплавлен с левой рукой Огненной Лавии. Не сомневаюсь, что в руках такого тренированного бойца это было не менее грозное оружие, чем у виртуозно владеющей собственным телом магички. Ему могло бы даже повезти. Если бы Шамрейн отвлёкся, не был бы столь разозлён и расстроен, если бы… На что рассчитывал первый Страж? Убить второго духа-хранителя и тем самым поставить под угрозу существование мира? Не убивать, напугать, отвлечь, привлечь внимание..? Или он просто не рассуждал, а действовал, руководствуясь исключительно эмоциями, чувствами? Не понять мне, как можно ненавидеть, хотеть убить человека — и в то же время жаждать отомстить за его смерть пусть даже ценой своей собственной жизни.

Вот только ему не повезло.

Тельман оборачивается, натянутый, как струна, напряженный, бледный, но, несомненно, живой и здоровый. Верткое острое жало каменного дракона не ранило нового служителя. А вот вооружённого бывшего Стража хранитель не подпустил и не пропустил. Тельман что-то крикнул, я не разобрала слов, но это был крик отчаяния, и у меня волосы дыбом встали. Словно вырезанная из камня клешня глухо щёлкнула — и страж упал, рухнул. А его светловолосая голова упала тоже — отдельно. По другую сторону от уродливой и бесформенной, но такой маневренной и безжалостной конечности.

Тельман колотит кулаками по каменной броне, и я знаю, что должна зажмуриться и не смотреть, может быть — молиться, только не знаю, кому и каким богам, уж точно не этому. Меня затошнило, ноги стали ватными. Дракон сощурил густо-лиловый глаз и внезапно, будто разом потеряв интерес к происходящему, обернулся к своей мёртвой паре, захрипел. А потом сетчатые крылья вспороли воздух — и Тельмана отбросило ко мне воздушной волной, песок забился в глаза, нос и уши. Я проморгалась, размазывая по щекам грязные слёзы.

И вдруг увидела ту самую светловолосую женщину.

Она шла, пошатываясь, по камням и песку, прикрыв глаза, обхватив руками себя за грудь, как будто у неё были сломаны рёбра и каждый шаг причинял ей боль, терпимую, но на редкость острую. Добрела до окаменевшего тела Шиару, упала на колени… Мне было не до неё, незнакомки, непонятно откуда и с какой целью взявшейся здесь, совершенно неуместной новой фигурой на игровом поле. Уж точно не до того, чтобы пытаться вылечить её или как-то проявить участие, но что-то такое царапает внутри.

Шамрейн взлетает. Земля вибрирует и трясётся, и я готова к тому, что это уже начало конца, что сейчас мы все провалимся вглубь песков. Но нет.

Окаменевшая мёртвая Шиару… шевелится.

Марианна

«Знаешь, Вечер, то есть, Варидас рассказывал мне вашу историю — или легенду, не знаю, есть ли разница. Чаще всего у мира один дух-покровитель, хранитель души, но Криафар, в отличие от прочих, был создан из любви — если этим изрядно замызганным и потасканным человеческим словом можно назвать то ощущение единства, общности, неразрывной связи, которое могут испытывать магические существа, не осквернённые людской кровью. Безграничная страсть. Безграничная нежность. Единение. Двуногие и бескрылые никогда не познают чего-то подобного. Криафар населяют люди, но родился он из божественной любви. Зачем ты омрачаешь её ненавистью и смертью? Не надо».

Я то ли плачу, то ли смеюсь, глотая собственные слёзы. Глупая я, глупые слабые люди, они не понимают, что никакими словами, никакими заклинаниями и оружием невозможно остановить потерявшего свою истинную пару каменного дракона. Лавия всё правильно рассчитала.

Он освободится. Войдёт в полную силу — сейчас смерть пары слишком дезориентирует духа-хранителя, но это ненадолго. Перебьёт всех остальных присутствующих, а потом разметает горделиво возвышающийся в районе Росы Каменный дворец, уничтожит Охрейн: огнём, которым владеет не хуже безумной Девятой, ядом, когтями, зубами и лапами, проклянёт цветущий и благоухающий в момент его великой скорби единственный оазис. И только убедившись, что в этом вымершем мире больше не останется никого, кто мог бы потревожить его покой, снова зароется в песок и камень, на самую глубину.

И я… я его понимаю. Должна пугаться, думать о том, как спастись и спасти других, но не думается. Я ему сочувствую, не знакомым и отчасти любимым и родным персонажам, а этой жуткой махине, безжалостной и свирепой, так отчаянно и так сильно, словно сама владею даром служителя и слышу в нечленораздельном рёве и шипении отдельные отчётливые слова. Сказать по правде, в какой-то момент мне становится безразличной судьба Криафара и населяющих его людей и магов, даже своя собственная судьба, свой оставленный за порогом знакомый привычный мир, и я думаю только о нём, о его скорби и боли. Несмотря на всю абсурдность ситуации, я открываю глаза, с силой разлепляю склеенные слезами веки и иду, ползу к Шамрейну. Но не продвигаюсь ни на миллиметр.

Больно. Не понимаю, почему так больно.

Вижу и чувствую только его. Надо его утешить. Надо его почувствовать. Сделать шаг, даже пошевелиться — тяжело, будто я в каком-то каменном коконе. И из этого кокона нужно непременно вылезти, выбраться наружу.

Внезапно Шамрейн делает резкий рывок, стряхивая магические путы, как наброшенное покрывало. Я будто вижу его глазами — неправдоподобно маленький с такого ракурса сероглазый служитель уговаривает о прощении. О своей жизни в обмен на жизнь мира — он не только служитель, но и правитель, поэтому эта просьба не столь уж смешна.

«Не надо, — прошу я. — Не надо! Он ни в чём не виноват! Никто из них ни в чём не виноват! Посмотри на меня. Ну, пожалуйста…»

Вижу, как умирает обезглавленный светловолосый загорелый мужчина, чем-то похожий на Кирилла… Кто такой Кирилл? Не помню. Не важно.

«Не надо, не делай этого больше! Оставь их, не надо!»

Шамрейн дёргает головой, словно не понимает, откуда идёт голос. А потом резко отворачивается от кучки людей, таких беспомощных и жестоких, уязвимых, ничтожно-крошечных, но упрямых, и взмывает в воздух.

Я словно похоронена заживо. Надо выбраться. Ползу, ползу, извиваюсь, пробиваю головой камень, и наконец выбираюсь наружу, на свет и воздух, к нему.

Мир кажется иным. Жар и парящий в воздухе песок уже не мешают, ничуть, наоборот — солнце, ещё совсем недавно такое пронзительно-острое, жгучее, приятно щекотит кожу. Песок не царапает ноги, напротив, его упругая мягкость естественна.

Зрение тоже стало иным. Более резким, отчётливым, словно и не было бесконечных часов, проведенных за чтением в детстве и юности. Кажется, я могу разглядеть каждую мельчайшую песчинку, даже те, что на горизонте. Шерстинки на крохотной каменке, прыгающей а паре сотен метров от нас. Побелевшие, посеревшие от напряжения и усталости, что-то шепчущие губы слепого мага Варидаса.

Шамрейн уже так высоко, что кажется диковинной парящей птицей.

А я… взлетаю тоже. Тело содрогается, но его движения так естественны, так органичны, что, пожалуй, доставляют удовольствие, а не смятение или дискомфорт. Мне нравится подниматься выше к апельсиновому небу, там становится прохладнее и свежее, и перемещаться в пространстве проще. Я лечу вверх выпущенным пушечным ядром, а кажется, будто несусь в санях с ледяной горы вниз. Нечто плотное и вытянутое, огромное, как два паруса, равномерно взмахивает то вверх, то вниз, спину тянет… Это крылья! Мои собственные крылья!

Я так плохо ощущаю собственное тело, взгляд устремлён только на второе чудовище. Чудовище ли? Если только от слова «чудо»…

Что-то странное творится со мной, что-то, некогда важное, основополагающее, переламывается, перемалывается внутри. Кости становятся легче и прочнее, мышцы ноют. Огненный ком в области диафрагмы лопается, жар разливается по телу. И я, рожденная, обретённая заново, окончательно забываю свою прошлую жизнь — легко, словно сухой невесомый песок сдувается с горячего пирса сильным предштормовым ветром. Не так, как забывала Карина — наведённым злокозненным забвением, призванным замаскировать истинные чувства, вовсе нет. Ничего в ней не было, в моей жизни, заслуживавшего того, чтобы помнить, пережёвывать воспоминания. Ничего и никого. И я-новая была свободна, и не тащила за собой тяжелый саквояж с ненужным мне прошлым. Я летела вслед за Шамрейном, и этот полёт казался самым правильным, самым прекрасным из всего, что было и даже просто могло быть. Шамрейн совершил круг над Пустыней, разломанной пирамидой, чёрным провалом внутри неё, высоким Каменным Замком, покосился на меня в полёте, коснулся крылом. Приятно. Его тёмно-лиловые глаза без зрачков напоминали прорехи, сквозь которые в мир рвался вечный безграничный космос, в глубине вспыхивали и гасли крошечные звёздочки.

«Узнал меня? Увидел? Чувствуешь?»

«Да»

"Кто я?"

"Моя"

"Кто ты?"

"Твой"

"Сейчас?"

"Навсегда"

Навсегда. Я проговариваю мысленно это слово — и другие знакомые мне слова. Их было так много, они носились в моей голове комариными назойливыми стаями, привнося раздражение, смятение и суету. И вот они лопаются хрупкими мыльными пузырями, и я остаюсь один на один только с самыми важными.

Навсегда. Здесь. Твоя.

По песку скользит огромная чёрная тень, нечеловеческая, крылатая. Моя тень. Мне полагается, очевидно, быть в ужасе — но моё сердце спокойно. Почти.

Шамрейн спускается вниз, в разлом пирамиды, а я следую за ним. Мне не слишком нравится этот тёмный разлом, напоминающий портал в иной, недружественный мир, но я ему доверяю. И понимаю, что у меня уже нет другого выбора. Это пугает… немного, но одновременно странным образом и успокаивает тоже. Мы опускаемся, смешно, по-орлиному, вытянув вниз многочисленные лапы или ноги, выпустив когти, опускаемся, один за другим. Шамрейн приземляется первым, поджимает хвост, втягивает острый ядовитый шип, сворачивается клубочком, клешни прячутся под пластинами, лапки поджимаются.

Я должна ненавидеть его за эти смерти, особенно за две последних, ничем не оправданных, но во мне есть только всепоглощающая жалость. Нет, не только. Еще нежность. И тепло. Желание покоя. Сто пятьдесят лет мы были разделены чужой ненавистью, собственным проклятием. А сейчас… я опускаюсь на него сверху, растопыривая лапки, убирая крылья, забираясь в уютное пространство между лапкой, животом и хвостом. Сжимаюсь в комочек, закрываю глаза. Кладу голову на его голову. Впитываю тяжёлым пуховым одеялом опускающуюся на спину тишину.

Покой.

Тепло.

Сумрак.

Каменные блоки, из которых сделана Пирамида, ворочаются над нашими головами, неторопливо сдвигаются. Что-то падает мне на нос, и я фыркаю, трясу головой. Тычусь носом в почти мягкий бок Шамрейна.

Это капля воды, упавшая с неба.

Это дождь.

В засушливом мёртвом Криафаре идёт дождь.