29. Допрос

Антон нахмурился:

— Ты всерьез полагаешь, что Саламанка догадается?

— Даже если не догадается он — догадается «Черная Пантера». Слишком долго выживает в этой профессии, это полностью исключает любые шансы, что она дура или даже просто среднего ума. У нее точно есть опыт противодействия партизанам, это и так ясно.

— Тогда как?

— Две ближние и одна дальняя. Дальняя цель, разумеется, ложная.

— Ну, тогда Саламанка подумает, что мы атакуем дальнюю, это удобнее для нас, — сказала Дани. — Однако есть шанс, что на ту из двух ближних, которая будет основная, пойдет по какой-то причине группа, непригодная для атаки. Снова усилия и потери впустую.

Я улыбнулся:

— Два варианта. Первый — две ближние цели относительно рядом и наша база между ними. Можно догадаться, что мы собрались сделать засаду именно там, но есть шанс, что все-таки дальняя — наша цель. То есть, неочевидно, какие варианты тут вероятнее. В то время как истинной целью может стать военная база, на которой вообще не останется бронеходов, ибо последние три будут охранять дворец Саламанки.

— От дворца до базы на окраине — примерно минут двадцать пять для бронехода.

— Знаешь, чего я там наворочу за это время? В общем, мы можем долго играть в угадайки, но бывают игры, в которых не может быть плана. Камень-ножницы-бумага тому пример. Любые рассуждения о тактике противника в ней равновероятны. И тут та же фигня. Не бывает стопроцентного верняка на войне, разве что стопроцентная смерть в некоторых случаях. Надо рисковать. Потери — да, будут, но я давно уже сказал, что победа стоит жизней, и не заплатить не получится.

В этот момент в палатку вошел радист и сказал:

— Ансельмо сообщил, что у него все прошло по плану.

— Отлично, — обрадовался Кастильо. — Значит, вечером привезут следака.

— Главное, чтобы при нем не было маячка, — заметил я.

Антон ухмыльнулся:

— Не будет. Рамон позаботился, чтобы у нас появились антишпионские штучки.

* * *

Поздно вечером следователь прибыл: высокий тип в форме военной полиции, в руке чемодан с детектором лжи, на голове капюшон, закрывающий глаза. Кажется, я уже знаю, кто это. Его сразу же провели в палатку, усадили напротив меня, после чего сняли с головы капюшон и мы сразу же друг друга узнали: не кто иной, как Григор Собеский, едва ли не самый талантливый и опытный из военных следователей Содружества.

Затем все лишние вышли, кроме нас, остались только Антон и Дани.

— Здравия желаю, господин полковник, — сказал я. — Как прошел полет?

— Замечательно, ведь я же люкс-классом летел, а не в медицинском отсеке, — отозвался он без тени иронии или усмешки и перешел на русский: — мне сказали, что вы собираетесь дать объяснение. Сразу же и приступим?

— Конечно, — согласился я, тоже переходя на русский.

Смена языка общения, конечно, не помешает Кастильо и Дани: у обоих в руках планшеты, будто невзначай, а на них, ясное дело, переводчики запущены.

Следователь поставил свой чемодан на стол и открыл его, вынув кипу проводов и датчиков. На то, чтобы закрепить все это у меня на лбу, висках и запястьях, у него ушло всего минуты три.

Полковник развернул чемодан так, чтобы экран детектора был виден только ему, но не Антону и Дани, щелкнул кнопкой.

— Начинаю калибровку. Сержант Ковач, я задам вам десять вопросов, на каждый из которых вы должны ответить «нет» безотносительно правдивости этого ответа. Вам понятно?

— Нет.

— Что именно в этой инструкции вам непонятно?

— Нет.

Дани захихикала в кулак, Антон улыбнулся в бороду, непробиваемым остался только следователь.

— Гляжу, вы очень буквально выполняете инструкции… Жаль только, что подобная дисциплина у вас проявляется выборочно.

— Я всегда добросовестно выполняю приказы, предписания и инструкции, господин полковник, если они не идиотские и не идут мне во вред. Какой там третий вопрос?

Он задал мне еще семь вопросов, на которые сам точно знал ответы, затем еще десять, на которые велел мне отвечать «да».

— Калибровка завершена, — сказал Собеский и уселся на свой стул. — Начинаем процедуру допроса. Итак, сержант Ковач, я прибыл по приказанию министра обороны с целью расследовать обстоятельства вашего предполагаемого похищения либо дезертирства. Что вы можете сообщить в связи с этим?

— Я, сержант бронеходных войск Содружества Кирин Ковач, нахожусь здесь с целью свержения диктаторского режима Гектора Саламанки и участвую в боевых действиях в составе Народной Освободительной Армии, в которую вступил без принуждения. Что касается так называемого дезертирства, то это совершенно идиотское обвинение. Я в отпуске и подписку о невыезде не давал. Надеюсь, это заявление снимает большую часть вопросов, господин полковник.

— Появляется больше вопросов, чем снимается. Нам удалось установить, что вы прибыли на борт корабля, доставившего вас сюда, в бессознательном состоянии. Это действительно так?

Вопрос, на самом деле, плевый.

— Да, все верно, именно так я сюда и прибыл, в медицинском контейнере аппарата искусственного поддержания жизни. И предвидя ваш следующий вопрос — а как еще я мог бы попасть на планету, если единственный космопорт контролируется врагом? Если бы я въехал как обычный турист — Саламанка вполне сложил бы дважды два и завернул меня обратно. Благодаря капсуле меня провезли по документам Рамона Меркадо, а таможенникам не пришло в голову открыть капсулу и снять с меня дыхательную маску. Кстати, как там у самого Меркадо дела? Он арестован?

— Он скончался еще до того, как мы его арестовали, — сухо ответил Собеский.

— Предсказуемо… Да там невооруженным взглядом было видно, что он на ладан дышит… Следующий вопрос, господин полковник?

— Верно ли я понимаю, что этот Рамон Меркадо прибыл с целью уговорить вас примкнуть к повстанческому движению на Нова Эдемо и вы согласились на это добровольно, а не были похищены?

Так, он начинает «пристреливаться». Стоит ему задать простой вопрос в лоб, например, «вас похитили?» — и все, вывернуться будет туго. Но следак пока только пытается понять общую картину и лишь затем начнет «стрелять прицельно». Моя задача — не дать ему этого сделать, отвечая «на упреждение», до того, как он задаст неудобный вопрос.

— Тут все не совсем однозначно, господин полковник. Термин «добровольность»… не вполне уместен. Последнее, чего я хотел, вернувшись с одной войны — так это угодить на другую. Да, я хотел бы сейчас находиться дома, а не на задрипанной планетке в Жопе Орла. Но увы, есть один фактор, который вынуждает меня находиться тут и делать то, что я делаю, а не то, что хотел бы делать.

Кастильо и Рохас, как мне показалось, напряглись, полковник вопросительно приподнял бровь:

— В чем заключается неполная добровольность, в таком случае?

— Не в чем, а в ком. В Гекторе Саламанке. Дани, покажи господину полковнику видеозапись.

Собеский оказался в душе все же больше военным, чем ищейкой: он смотрел видео, скрывая свое отвращение еще менее тщательно, чем тот же Равенсхофф.

— Теперь вы знаете, что именно меня тут держит, господин полковник, — сказал я, когда тот положил планшет на стол.

Он тяжело вздохнул.

— Да, гнусно, что тут еще сказать. Только это… понимаете, Кирин, Млечный Путь большой, обитаемых планет в нем тьма, и неблагополучных много больше, чем благополучных. Каждый день где-то идут гражданские войны, междоусобные конфликты, протесты, демонстрации. Каждый день и каждый час происходят насильственные смерти, где-то людей забивают дубинками, где-то давят танками. С этим ничего не поделать, ибо люди есть люди, и не все они просвещены и высококультурны. Ваше решение принять участие в борьбе против здешнего диктатора выглядит… странно. «Крестовый поход против Вселенского Зла» — начинание благородное, но бессмысленное. Почему вы решили начать его именно с Нова Эдемо?

Я хмыкнул.

— Нет никакого крестового похода. Я что, похож на Дон Кихота, сражающегося с мельницей? Да, человеку никуда не деться от своей природы. Каждый день тут и там людей забивают дубинками и давят танками. Но скажите, а вы знаете еще хоть одно место в галактике, кроме Нова Эдемо, где мирные демонстрации подавляют бронеходами? Причем в буквальном смысле слова?

Полковник пожал плечами:

— А разве есть разница, переехать человека танком или наступить бронеходом? Один же хрен.

— Задавленному — один. А мне — не совсем. Когда демонстрацию давят танками — ну, ничего необычного, ведь внутри танка сидит обычный выродок. Их, выродков, готовых выполнять любой приказ, в любой армии примерно равная пропорция. Ну потому что сволочей на любой планете и среди любой нации примерно один и тот же процент, люди везде люди. Только эта статистика не работает в случае бронеходчиков. Бронеходчик везде — благородный рыцарь нового времени. Сволочи среди нашего брата — явление редкое, они к тому же и живут еще меньше, чем остальные. Даже пиратские бронеходчики — эдакие современные раубриттеры, то есть хоть и разбойники, а все-таки рыцари, чтящие кодекс и имеющие базовые понятия о чести и о том, что еще так-сяк, а что уже за гранью. И только тут, на Нова Эдемо, как-то так получилось, что бронеходчики — не элита, не благородные люди, не цвет нации. Тут бронеход — не рыцарский доспех, а просто боевая техника, в которую можно посадить такого же урода, как тот, который на танке по толпе катается. Это и есть камень преткновения. Мне, на самом деле, не то чтоб было большое дело до Саламанки лично: в галактике полно жестоких диктаторов, я это понимаю. Проблема в идее, по которой бронеходчик — просто солдат, а бронеход — просто техника. Мне глубоко неприятна даже мысль о том, что однажды я услышу за спиной шепот вроде «а ты слыхал, на Нова Эдемо бронеходчики давят мирные демонстрации? Интересно, а наши на такое способны?». Моя война не только и не столько против здешнего диктатора, сколько против здешней идеи касательно бронеходов и бронеходчиков. Я собираюсь популярно объяснить всем, кому потребуется, что такое «кодекс бронеходчиков», почему он обязателен к соблюдению и что бывает с теми, которые его не чтят. И… знаете, давить мирные демонстрации с детьми — это в любом случае за гранью зла.

Собеский усмехнулся.

— Все-таки, вы похожи на Дон Кихота, Кирин.

— Может быть. Меня облачили в доспехи и назвали благородным рыцарем — я пытаюсь соответствовать. Noblesse oblige, как-то так. Есть еще вопросы, господин полковник?

— К вам — пожалуй, что нет. Вот к самой видеозаписи — да. Вы ведь не видели происходящего собственными глазами, так?

— Ясно что не видел, это произошло еще год с чем-то назад.

— То есть, гарантий подлинности вам никто не предоставил, верно?

— Мой бронеход помогает обслуживать девчонка, которая была там, на той демонстрации. Можем позвать ее, и она вам под детектором расскажет, подлинные это события или подделка.

Полковник проглотил мою наживку со скоростью голодного дунклеостея[1]:

— Ложь!

Я мрачно ухмыльнулся в ответ.

— Конечно ложь, я приврал немножко для красного словца. На самом деле она ничего вам не расскажет, потому что не разговаривает с того момента, как бронеход раздавил ее отца в шаге от нее самой.

Полковник, глядя на экран, убедился, что мое оправдание полностью прошло проверку и вздохнул.

— Только все-таки это не наша война, Кирин.

— Согласен наполовину. Она явно не ваша. А вот за себя я решу сам, без вас.

— А дело-то не во мне, дело в ОЛП-пакте. Это не наша война с юридической точки зрения. Потому вам придется вернуться домой.

— Хрен там, — четко сказал я.

— Это приказ, сержант.

— Засуньте его себе в жопу, Григор.

От такого поворота Антон вытаращил глаза, Дани поперхнулась слюной, у полковника полезли вверх брови.

— Что это вы себе позволяете, сержант Ковач?!

— А дело не во мне, дело в ОЛП-пакте, — передразнил я следователя. — Здесь нет сержантов и полковников. Пять минут назад вы установили, что я участвую в восстании по собственной воле, выполнили свою задачу, с которой были сюда посланы, и тем самым исчерпали юридические основания, на которых должностное лицо суверенного государства может находиться на вольной планете. А потому вы уже пять минут находитесь тут как турист, Григор. Все, здесь вы больше не полковник Содружества. У вас больше нет тут никаких полномочий, ОЛП-пакт лишает вас любой возможности отдавать мне приказы, ибо приказ полковника Содружества, отданный сержанту Содружества на территории вольной планеты, сам по себе есть нарушение ОЛП-пакта.

Собеский пару раз пробарабанил пальцами по столу.

— Ну что ж, вполне себе конструктивная позиция для человека, который не собирается возвращаться…

— Черта с два. Я тут только до победы, а после непременно вернусь.

— Но дома вы снова станете сержантом, а я — полковником. И тогда вам придется отвечать за свои решения.

Я принялся снимать с себя датчики.

— И отвечу. Но уже не перед вами. А теперь мне остается только пожелать вам доброго пути домой, но это не проблема, вы же люксом полетите, а не в медмодуле.

В этот момент в палатку ворвался тот же парень-радист, который еще с прошлого раза ассоциируется у меня с плохими новостями, и принялся что-то шептать на ухо Антону.

— Ударный отряд с бронеходами замечен в сорока километрах, — сказал Антон.

Я подозрительно покосился на Собеского:

— Ведь это же совпадение, да?

— Да, — ответил Кастильо, — потому что противник движется вообще не в нашем направлении. Но нам явно надо готовиться к бою.

— Тогда полковника отправляйте в столицу, но долгим путем. На всякий случай. И вот еще что, — повернулся я к Собескому. — Ваши основания тут находиться исчерпаны, что обязывает вас покинуть вольный мир либо перейти в статус местного жителя. Ну да вы и сами понимаете юридические моменты не хуже меня. Если вы не покинете планету на том же корабле, которым прибыли — мы все сделаем насчет вас вполне конкретные выводы и при следующей встрече по умолчанию будем считать вас сторонником Саламанки и нашим врагом. И если так выйдет, что в момент встречи я буду на бронеходе — возможности сказать что-либо в свое оправдание у вас не будет. Надеюсь, вы поняли намек, Григор. Это не ваша война — так и не делайте ее своей.

— Ну вот, теперь еще и угроза, — хмыкнул полковник. — Семь бед — один ответ, да?

— Угроза — это если я скажу, что приду к вам домой и убью вашу собаку. А вас я предупреждаю. И вас, вероятно, ввели в курс дел по поводу определенного момента моей биографии, так что разницу между пустой угрозой и предупреждением о вполне реальных последствиях вы понимать должны.

С этими словами я побежал в ангар к бронеходу.

[1] Панцирная рыба, жившая около 400 миллионов лет назад, крупнейший хищник своей эры. Дунклеостей открывал пасть за 1/50 долю секунды, в результате чего добычу буквально засасывало внутрь потоком воды.

Загрузка...