Коммерсант 1985

Глава 19

Заседание назначили на десять утра, но Максим пришёл к девяти. Просто чтобы сидеть в коридоре, смотреть на выкрашенные зелёной масляной краской стены и считать трещины в кафеле. Их было сорок семь. Потом пришла уборщица, протерла пол тряпкой, пахнущей хлоркой, и трещины исчезли под мокрыми разводами. Пришлось считать заново.

Счет помогал. Не думать. Просто цифры: сорок семь, потом сорок один, потом тридцать три — пока тряпка не прошлась. Потом снова. Он сидел на жесткой деревянной скамье, вжимаясь спиной в стену, и смотрел, как медленная, грузная женщина в стеганой безрукавке методично возит тряпкой по полу. Ей было все равно. Нарушители, комиссии, Полозковы. Была хлорка, была вода, был квадрат пола, который нужно отмыть. В ее мире все было просто. В его — разваливалось на части.

Он поймал себя на том, что завидует ей. Завидует тупо, по-детски. Ее работе. Ее безразличию. Ее возможности встать в шесть утра, прийти сюда, отмыть пол и уйти домой, к телевизору, к кастрюле с супом, к мужу, который, наверное, тоже устал и не хочет ничего, кроме тишины. У него самого такой жизни не было никогда. Ни там, в будущем, ни здесь. Он всегда был в игре. Всегда считал, просчитывал, выстраивал. А сейчас, глядя на мокрый пол, вдруг захотелось просто стать одним из этих квадратов. Мокрым, чистым, без мыслей.

Женщина закончила, выпрямилась, оперлась рукой о поясницу. Посмотрела на него равнодушно.

— Сидишь? — спросила она без интереса.

— Сижу, — ответил он.

— Ну сиди. — Она ушла, волоча за собой ведро. Колесико жалобно скрипело по кафелю.

Он остался один. И снова начал считать. Трещины, которых больше не было.

В десять ноль-ноль дверь аудитории распахнулась, и его позвали.

Комиссия сидела за составленными буквой «П» столами, покрытыми зелёным сукном. Человек восемь. Военком — грузный полковник с лицом, изъеденным оспой. Замдекана по воспитательной работе, сухая женщина в очках с толстыми линзами. Представитель парткома завода, которого Максим видел однажды в кабинете у Семёнова. Секретарь комсомольской организации института, молодой, но уже с брюшком и важным лицом. И ещё несколько человек, чьи лица сливались в одно — серое, безразличное, с глазами, которые смотрели сквозь.

Волков сидел сбоку, у стены, на отдельном стуле. Не за столом. Наблюдатель. Его лицо было спокойным, как у человека, который уже знает, чем всё кончится.

Евгений сидел в углу, развалившись на стуле, закинув ногу на ногу. Увидев Максима, он растянул губы в ухмылке — сытой, уверенной. Он явно знал, что сейчас будет, и эта сцена доставляла ему удовольствие. Максим на секунду встретился с ним взглядом и отвел глаза. Смотреть на эту ухмылку было физически противно.

Полозкова посадили напротив комиссии, но чуть сбоку. Он сидел, ссутулившись, и его руки нервно теребили край пиджака. Увидев Максима, он дёрнулся, хотел что-то сказать, но председатель — замдекана Кручинин, тот самый, что подписывал документы на «Диалог» — поднял руку.

— Тишина. Садитесь, Карелин.

Максим сел. Стул был жёстким, с продавленным сиденьем. Рядом, на соседнем стуле, лежала чья-то папка с бумагами, на которой кто-то нацарапал шариковой ручкой: «Петров В. — 14.02.85». Он уставился на эти буквы, чтобы не смотреть на Полозкова.

— Мы собрались для рассмотрения персонального дела члена комсомола Полозкова Игоря Васильевича, — начал Кручинин, зачитывая по бумажке. — В ходе проверки, проведённой партийным комитетом Уральского завода тяжёлого машиностроения совместно с товарищами из городского комитета комсомола, были вскрыты факты, указывающие на систематическое нарушение Полозковым И.В. социалистической законности и морального облика комсомольца.

Он говорил долго, перечисляя: хищения, связи с расхитителями, использование служебного положения в личных целях, аморальное поведение. Слова были тяжёлыми, канцелярскими, но от этого ещё более страшными. Максим слушал и видел, как Полозков с каждой фразой всё глубже вжимается в стул, как его лицо из бледного становится серым, почти землистым.

— В ходе следственных действий, — продолжал Кручинин, — возникла необходимость в показаниях свидетеля. Товарищ Карелин, вы были приглашены для дачи пояснений по фактам, изложенным в материалах дела.

Все головы повернулись к нему. Волков, сидевший у стены, чуть заметно кивнул. Пора.

Максим встал. В горле пересохло, язык будто прилип к нёбу. Он сглотнул, разлепил губы.

— Я… — голос сорвался. Он откашлялся. — Я могу рассказать о том, что видел.

— Рассказывайте, — кивнул Кручинин. — Но только то, что знаете лично. Без домыслов.

Максим посмотрел на Полозкова. Тот смотрел на него с такой ненавистью, смешанной со страхом, что на мгновение стало почти физически больно. Потом перевёл взгляд на бумаги, на чёрные буквы на зелёном сукне.

— Я видел Полозкова Игоря Васильевича, — начал он, и слова давались с трудом, будто он выдёргивал их из себя, — на территории склада № 7 Уралмаша. Ночью. В октябре прошлого года. Там же находились посторонние лица, не являющиеся работниками завода. Производилась погрузка ящиков в автомобиль. Номера автомобиля я запомнил.

— Вы уверены, что это был Полозков? — спросил представитель парткома.

— Да. Я хорошо его знаю. Мы учимся на одном курсе.

— Что было в ящиках?

— Я не знаю. Но по косвенным признакам — импортная техника. Запчасти. Возможно, дефицитные товары.

— Почему вы не сообщили об этом раньше?

Максим замер. Это был скользкий вопрос. Ответ был заготовлен, но произносить его вслух было почти физически невозможно.

— Я боялся, — сказал он, и это была правда. — Полозков занимал должность в комсомоле. У него были связи. Я думал, что если скажу, пострадаю сам.

— А что изменилось сейчас?

— Сейчас, когда началась официальная проверка, я решил, что должен сказать правду. Комсомол… партия… они должны знать, что среди нас есть люди, которые…

Он запнулся. Фраза звучала фальшиво, как плохой плакат.

— Которые что? — подстегнул Кручинин.

— Которые не достойны носить звание комсомольца, — выдохнул Максим, и внутри всё перевернулось от этих казённых, вымученных слов.

Секретарь комсомольской организации что-то записывал, не глядя на него. Женщина из деканата кивала, будто именно этого и ожидала. Военком смотрел куда-то в сторону, думая о своём.

— У товарища Карелина есть вопросы? — спросил Кручинин, обращаясь к комиссии.

— Есть, — подал голос Волков. Он встал, но не подошёл, остался у стены. — Полозков Игорь Васильевич, вы признаёте, что встречались с Карелиным на складе?

Полозков поднял голову. Его глаза были пустыми.

— Не было этого. Он врёт.

— У вас есть свидетели, подтверждающие ваше алиби на указанную дату?

Полозков молчал. Его руки дрожали всё сильнее.

— Я спрашиваю, есть ли у вас алиби? — повторил Волков.

— Был дома, — прошептал Полозков. — Один.

— Жаль, — равнодушно сказал Волков. — У Карелина есть свидетель. Бывшая кладовщица склада, которая опознала вас на фотографии. И номера машины, которые совпадают с номерами автомобиля, закреплённого за гражданином Широкиным, вашим родственником. Следствие продолжается, но предварительные данные говорят не в вашу пользу.

Евгений перестал ухмыляться. Он выпрямился на стуле, и его лицо, только что расслабленное и довольное, вдруг стало напряженным. Он перевел взгляд с Полозкова на Волкова, потом на Максима. В этом взгляде не было страха — было другое. Уважение? Осторожность? Или просто переоценка: этот студент оказался не так прост, как казалось. Евгений снова откинулся на спинку, но ухмылка больше не возвращалась. Он смотрел в пол, о чем-то напряженно думая.

Полозков обмяк. Его голова упала на грудь, плечи затряслись. Он больше не смотрел на Максима. Он смотрел в стол, на свои руки, которые теперь бессильно лежали на коленях.

Кручинин прокашлялся.

— Благодарю вас, Карелин. Можете быть свободны. О решении комиссии вам сообщат дополнительно.

Максим встал. Ноги были ватными, подкашивались. Он дошёл до двери, открыл её, вышел в коридор. За спиной захлопнулось с глухим, тяжёлым стуком.

В коридоре было пусто. Только пахло хлоркой и пылью. Он прислонился к стене, закрыл глаза. В ушах стоял звон. Слова, которые он только что произнёс, всё ещё звучали внутри, отдаваясь тошнотворной фальшью.

«Которые не достойны носить звание комсомольца». Господи, что это было? Чей это язык? Откуда эти слова вылезли?

Он открыл глаза. Прямо перед ним, на стене, висел плакат. Ярко-красный, с белыми буквами: «Экономика должна быть экономной». Лозунг, который он видел тысячу раз, не замечая. Теперь буквы плыли, расплывались перед глазами.

Желудок сжался в тугой узел. К горлу подступила горячая, горькая волна. Он рванул в туалет, толкнул дверь, влетел в кабинку. Его вырвало. Резко, судорожно, всем содержимым пустого с утра желудка. Желчь обожгла горло, защипало в носу. Он стоял, согнувшись над унитазом, и его трясло.

Когда спазмы прошли, он выпрямился, опёрся рукой о стену. Поднял голову и посмотрел в зеркало над раковиной. Оттуда на него смотрел бледный, осунувшийся парень с тёмными кругами под глазами и мокрым ртом. На подбородке блестела слюна, смешанная с желчью.

Он открыл кран, плеснул ледяной водой в лицо. Потом ещё и ещё. Холод обжёг кожу, принёс минутное облегчение. Он вытер лицо рукавом, повернулся, чтобы выйти.

На пороге стоял Волков.

Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Максима с тем же бесстрастным, изучающим выражением. В руках у него был портфель. За спиной, в коридоре, было пусто.

— Хорошо сыграно, — сказал Волков тихо. — Убедительно. Особенно про «не достойны носить звание». Хороший финальный аккорд.

Максим молчал. Язык не слушался. Во рту всё ещё стоял горький, противный привкус.

— Можете идти, — добавил Волков, не меняя интонации. — Жду отчёт в пятницу. Как обычно. О настроениях, о разговорах. Всё как договаривались.

Он развернулся и пошёл по коридору. Его шаги были тихими, почти бесшумными. Максим смотрел ему вслед, пока фигура в полупальто не скрылась за поворотом.

Потом он перевёл взгляд на пол. На кафельную плитку, на которой остались брызги воды из раковины. И на жёлтое пятно, которое тянулось от двери кабинки до самого порога. Он проследил за ним взглядом и увидел то, чего не замечал раньше.

На плакате «Экономика должна быть экономной», висящем прямо напротив входа в туалет, теперь красовалось буро-жёлтое пятно. Брызги попали прямо на букву «Э». Они стекали вниз, оставляя грязные, уродливые разводы на ярко-красном фоне. Желчь закапала на пол, оставляя тёмные, медленно расползающиеся следы.

Максим смотрел на это пятно, и вдруг ему захотелось рассмеяться. Истерически, громко, до слёз. Он сдержался. Только короткий, хриплый выдох вырвался из груди.

Он подошёл ближе. Плакат висел криво, один угол отклеился и теперь, пропитанный влагой, отвисал, как тряпка. Максим протянул руку и пригладил его обратно. Ладонь сразу стала мокрой и липкой. Он вытер её о штанину и зачем-то посмотрел на свои пальцы. На них остался желтоватый, маслянистый след.

Это был не просто поступок, не просто показания. Это была печать. Клеймо, которое он поставил на себе сам. И смыть его водой из-под крана было нельзя. Оно въелось. В пальцы. В память. В то, что он теперь о себе знал.

Он отошёл от плаката. В коридоре было тихо. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались голоса — наверное, комиссия расходилась. Ему нельзя было с ними встречаться. Не сейчас.

Он вышел из туалета, стараясь не смотреть больше на плакат. Прошёл по пустому коридору, спустился по лестнице. На улице морозный воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие. Он глубоко вдохнул, пытаясь вытравить из себя этот привкус — горечи, лжи и предательства.

Он выиграл. Полозков будет уничтожен. Сергей в безопасности. Широков отмазан. «Диалог» работает.

Он выиграл.

И только пятно на плакате — грязное, жёлтое, отвратительное — осталось напоминанием о том, какова была настоящая цена этой победы. Цена, которую он заплатил не рублями. Собой.

Он пошёл прочь от института, не разбирая дороги. Куда — неважно. Лишь бы идти. Лишь бы не стоять на месте, не думать, не вспоминать. Ноги сами вынесли его к трамвайной остановке, но он прошёл мимо. Сел на скамейку, зажёг сигарету — последнюю из мятой пачки. Руки всё ещё дрожали. Он смотрел, как дым тает в морозном воздухе, и думал об одном.

О том, что завтра наступит пятница. И ему нужно будет идти к Волкову. С отчётом. С новыми именами. С новой порцией предательства.

Он затянулся глубоко, до кашля, и выбросил окурок в снег.

Игра только начиналась.

♦ ИНТЕРЛЮДИЯ IV: ПРОТОКОЛ «ЗЕРКАЛО»

Ночь за окном была плотной, беззвездной. В кабинете горела только зелёная лампа, выхватывая из темноты край стола, стопку бумаг и сухие, длинные пальцы, перебирающие их с хирургической аккуратностью.

На столе, в самом центре светового круга, лежала раскрытая синяя папка. «Объект 84-К». Рядом — свежий машинописный лист, пахнущий краской и холодом: доклад капитана Волкова.

Наблюдатель читал медленно, беззвучно шевеля губами. Дойдя до слов «…после заседания комиссии у объекта наблюдалась рвота. Спонтанная физиологическая реакция на стресс», он на мгновение задержал взгляд. Потом перевернул страницу.

Закончив, он откинулся на спинку стула. Тишина в комнате стояла такая, что было слышно, как за стеной, в большой комнате, мерно тикают напольные часы. Он взял из стакана остро заточенный карандаш, повертел его в пальцах, глядя на синюю папку. Потом, словно приняв решение, положил карандаш и взял ручку. Настоящую, перьевую, с блестящим пером.

Он достал чистый лист бумаги — не из общей стопки, а из верхнего ящика стола, где лежала тонкая пачка плотных, чуть желтоватых бланков. Наверху бланка типографским способом было выведено: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Экз. № 1».

Ровным, каллиграфическим почерком, каким пишут приговоры или наградные листы, он вывел:

*«Объект 84-К (Карелин М.А.) прошел фазу стихийной адаптации. Демонстрирует аморальную гибкость, оперативный интеллект, навыки ведения переговоров, а также способность к совершению невыгодных с прагматической точки зрения поступков (спасение объекта "Сергеев"), что указывает на наличие эмоциональных якорей. Данная характеристика не снижает, а повышает прогнозируемость объекта при внешнем управлении.*

Рекомендован для перевода в фазу контролируемого использования.

Инициировать протокол "Зеркало". Исполнитель: капитан Волков. Срок: первый квартал 1985 г.

Цель протокола: создание у объекта иллюзии самостоятельного выбора при фактическом внешнем управлении ключевыми точками бифуркации.

*Основание: аналитическая записка № 84-К/17.2 от 14.02.85.»*

Он поставил подпись. Короткую, неразборчивую, похожую на застывшую молнию.

Отложил бланк в сторону. Посмотрел на синюю папку. На титульном листе, в графе «Статус», было написано: «НАБЛЮДЕНИЕ». Он аккуратно зачеркнул это слово одной ровной линией и надписал сверху: «РАЗРАБОТКА».

Потом встал, подошел к старому радиоприемнику с круглым зеленым глазком шкалы. Щелкнул тумблером. Лампы засветились, из динамика, сквозь шипение и треск, полилась бравурная, фальшиво-веселая песня. Что-то про комсомольцев и стройки. Он поморщился, будто от зубной боли, и резко выключил звук. Тишина снова стала абсолютной.

Он вернулся к столу, собрал бумаги — доклад Волкова, свой бланк, синюю папку — и запер их в нижний ящик шкафа. Тот самый, потайной, с двумя замками.

Уже в дверях он остановился, обернулся. Луч зеленой лампы освещал только пустой стол и край стула. Остальное тонуло во мраке.

— Коммерсант, — тихо, одними губами произнес он в темноту. — Интересно, сколько ты будешь стоить, когда узнаешь настоящую цену?

Ответа не было. Только часы за стеной пробили полночь.

Он вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце длинного, очень длинного предложения. В кабинете осталась только синяя папка. Запертая. Ждущая.