Коммерсант 1985

Глава 7

Первые десять часов отработки были образцовой демонстрацией советской «трудотерапии» — бессмысленной, изматывающей и унизительной. Полозков, получив вожделенную власть, превзошёл сам себя. Задание — «расчистить от снега и наледи территорию вокруг склада запасных частей № 7». Склад стоял на отшибе, в промзоне, куда даже заводской транспорт заходил раз в неделю. Снега по колено, под ним — замёрзшая грязь и ржавый лом.

Инструмент — три сломанные лопаты, две лом-ледоруба и деревянная колода для трамбовки снега. Рабочая сила — Максим и два таких же «провинившихся»: пожилой слесарь-алкоголик дядя Вася, проспавший смену, и хрупкая девушка-чертёжница Таня, опоздавшая на работу пять раз за месяц.

— Сначала — периметр! — командовал Полозков, закутавшись в добротную дублёнку и стоя в двух метрах от зоны работ. — Чисто, до асфальта! Потом — подъездная дорога! Я буду проверять!

Они копали. Лопаты скрежетали об лёд, отскакивая и высекая искры. Дядя Вася кряхтел и матерился себе под нос. Таня, с лицом, побелевшим от холода и унижения, пыталась дрожащими руками орудовать ломом. Максим работал молча, методично, экономя силы. Он разбил территорию на сектора, вычислил оптимальный угол атаки для лома, показывал Тане, как поддевать пласты льда.

Это был абсурд: его мозг, натренированный на оптимизации бизнес-процессов с миллионными оборотами, сейчас решал задачу минимализации энергозатрат при колке льда. Но в этой абсурдности была своя терапевтическая жестокость. Физическая усталость заглушала мысленную. Лом, вонзающийся в лёд, был простым ответом на сложные вопросы. Здесь не нужно было манипулировать, предугадывать, играть. Нужно было просто долбить. На время он почти отключился, превратившись в механизм, и это было блаженно.

Полозков наблюдал, периодически подходя и указывая на «косяки»: «Здесь нечисто!», «Сугроб кривой!», «Вы что, не видите, тут камень?». Он наслаждался моментом. Но Максим заметил деталь: каждые полчаса Полозков поглядывал на часы (советские, «Полет», но явно не дешёвые) и в сторону дороги. Он кого-то ждал. Или торопился.

На четвёртом часу работ, когда руки уже онемели от холода, а спина горела, на ухабистой дороге показалась «Волга». Не чёрная, а серая, но та же модель. Из машины вышел не капитан, а молодой парень в ушанке и кожаной куртке. Он что-то сказал Полозкову, тот кивнул и, бросив на работающих пренебрежительный взгляд, ушёл к машине. Они сели и уехали.

Дядя Вася тут же бросил лопату, достал из-за пазухи пузырёк с мутной жидкостью.

— На, ребята, согреемся, — прохрипел он, сделав глоток и передавая Максиму.

Тот отказался. Таня с благодарностью сделала маленький глоток, закашлялась.

— Куда это его понесло? — спросила она, вытирая слёзы.

— По делам, — буркнул дядя Вася. — У него всегда дела. Особенно когда начальство на совещании.

— Какие дела? — встрял Максим, делая вид, что просто поддерживает беседу.

— А хрен его знает. Но с этим шкетом в кожанке он часто видится. Тот, говорят, со снабжением связан. Или с сбытом. В общем, тёплое место. — Дядя Вася хрипло рассмеялся, показав редкие жёлтые зубы. — А ты, пацан, глазёсткий. Шныряешь, как мышь по складу. Тебе бы не здесь снег кидать, а там, с ними, делишки делить. Только смотри — не порвись. У них делёж — до первого милицейского протокола. А то и до первого ножа.

Максим промолчал. Старый алкоголик, как это часто бывает, тыкал пальцем в самое больное. Он уже в деле. И делишь уже не деньги, а свою шкуру.

Максим запомнил: «шкет в кожанке», «снабжение/сбыт». Ещё одна ниточка.

Они проработали до вечера. Полозков вернулся только под конец, чтобы «принять работу». Осмотрел территорию с видом полководца, нашёл пару мелких недостатков, но, явно спеша, махнул рукой: «Завтра доделаете. В восемь утра здесь же».

Максим шёл обратно в общагу, чувствуя, как каждая мышца ноет от непривычной нагрузки. Но голова была ясной. Он видел слабость Полозкова — его спешку, его связи, его желание быть не здесь, а где-то, где решаются «дела». Значит, его общественная нагрузка — лишь ширма. Или способ получить доступ к чему-то.

В комнате его ждал Сергей с новостями. Он раздобыл портвейн, встретился с вечерником. Тот, поддавшись, разговорился.

— Брак в цехе № 12 был не просто так, — передавал Сергей слова своего источника. — Там была история с заменой материала. По документам — одна сталь, по факту — другая, подешевле. Разницу, видимо, в карман клали. Брак получился из-за того, что сталь не держала нагрузку. Когда вскрылось, началась паника. Но виновных не нашли. Списало на «недостаточный контроль ОТК». Начальника ОТК — пожилого мужика — выперли на пенсию досрочно. Мастера участка перевели в другой цех. А Полозков… его тогда только похвалили за «мобилизацию молодёжи на исправление ошибок». Он там организовывал какую-то «комсомольскую прожарку» брака — переплавляли, что ли. В общем, вышел сухим из воды.

Максим слушал, и пазл начинал складываться. Замена материала. Значит, была схема. С участием снабженцев. И, возможно, сбытовиков, которые принимали некондицию. Полозков был «щитом» — комсомольским активистом, который создавал шум и отвлекал внимание, пока настоящие виновники прятали концы.

— Имя начальника ОТК, которого выперли? — спросил Максим.

— Архипов. Степан Игнатьевич. Живёт где-то в районе Вторчермета. На пенсии.

— Хорошо. Найдём его.

— Зачем?

— Он — обиженный. Обиженные часто знают больше, чем кажется. И могут рассказать, если их правильно попросить.

На следующий день отработки Полозков был нервным и раздражительным. Он покрикивал больше обычного, но взгляд его постоянно блуждал. В обеденный перерыв он вообще исчез, оставив их без присмотра. Максим воспользовался моментом. Под видом того, что нужно «сбегать в туалет в корпусе», он оторвался от группы и пошёл не к уборным, а к тому самому складу № 7. Склад был старым, кирпичным, с громадными воротами, запертыми на амбарный замок. Но в торце здания была калитка. И она была приоткрыта. Видимо, кто-то из кладовщиков вышел покурить и не запер.

Максим заглянул внутрь. Полумрак, запах мазута, ржавчины и старого дерева. Стеллажи, заваленные ящиками, деталями. И в глубине — несколько новеньких, чистых ящиков с маркировкой на немецком. Импортные запчасти. Дефицит. Рядом с ними — аккуратная стопка таких же ящиков, но пустых. И на полу — несколько упаковок от тех самых кроссовок «Adidas». Пустые коробки.

Он быстро отступил, закрыл калитку. Сердце заколотилось. Склад. Импортные запчасти. Пустые коробки от дефицитного товара. И нервный Полозков, связанный со «шкетом из снабжения». Картина прояснялась. Склад, вероятно, был точкой перевалки. Легальные запчасти использовались как прикрытие для контрабанды или хищения дефицита. Или просто как способ «отмыть» товар — привезти под видом заводского груза, а вывезти уже в личных целях.

Он вернулся к работе, не подавая вида. Мысли работали на пределе. Это был козырь. Серьёзный. Но одного подозрения мало. Нужны были доказательства. Или свидетель.

Вечером, отмучив вторую смену, он с Сергеем отправился в район Вторчермета. Нашли дом Архипова — маленький, покосившийся домик в частном секторе. Во дворе колол дрова седой, сутулый мужчина в стёганой безрукавке.

— Степан Игнатьевич? — окликнул Максим.

Тот обернулся. Лицо было изборождено глубокими морщинами, глаза — усталые, но злые.

— Я. Вам чего?

— Поговорить. Про цех № 12. И про тех, кто остался сухим.

Архипов замер, крепче сжал ручку топора.

— Кто вы такие?

— Те, кому Полозков перешёл дорогу. И мы хотим понять, как с такими, как он, разговаривать.

Старик долго смотрел на них. Потом бросил топор в полено.

— Заходите. Только быстро. И не смейте меня в свои дела втягивать.

В доме пахло лекарствами, печкой и одиночеством. Архипов налил им чаю из огромного эмалированного чайника. И рассказал. Неторопливо, с горькими паузами.

Да, была схема. Замена стали. Организовал её начальник снабжения цеха, Глухов. Ему помогал мастер, Широкин. Они брали дешёвую сталь, списывали её как качественную, разницу делили. Полозков, тогда ещё просто активный комсомолец, случайно узнал. Не стал доносить. Стал шантажировать. Потребовал, чтобы его «вписали». Сначала просто как наблюдателя. Потом — как участника. Он стал их «связным» с внешним миром — через своих знакомых, вроде того парня в кожанке, реализовывал часть краденого. А когда брак вскрылся, Глухов и Широкин выставили его «спасителем», который организовал молодёжь на устранение последствий. Архипова же, как начальника ОТК, сделали козлом отпущения. Он пытался протестовать, но ему пригрозили — мол, сам не чист, допускал брак. Он сломался. Ушёл.

— И они до сих пор этим промышляют? — спросил Максим.

— Глухова в прошлом году перевели в другой город, повысили. Широкин остался. И ваш Полозков, видимо, теперь сам стоит у кормушки. Только уже не сталью, а, наверное, чем покруче. Видел я, к нему люди на иномарках приезжают. Не для дела завода.

Максим поблагодарил, оставил на столе двадцать рублей — «на чай». Архипов сначала отказался, потом кивнул и сунул деньги в карман.

— Только вы осторожно. Они не по-детски играют. Связи. Крыша.

Возвращаясь, Максим и Сергей молчали. Информация была взрывоопасной. Полозков был не просто заносчивым карьеристом. Он был частью преступной схемы. И, судя по всему, пошёл дальше своих учителей.

— Что будем делать? — наконец спросил Сергей.

— Пока — ничего. Хранить информацию. И искать подтверждение. Нужно зафиксировать связь Полозкова со складом № 7 и с тем парнем в кожанке. Фото или свидетели.

«Информационная бомба замедленного действия, — думал Максим, шагая по хрустящему снегу. — Но детонатор должен быть в чужих руках». Он не мог сам пойти с этим. Он был слишком слаб, слишком запачкан. Нужен был канал. Посредник. Или момент, когда система сама захочет сожрать одного из своих, чтобы сохранить целое. Его задача — подсунуть Полозкова на роль съедобного узла. А для этого нужен не компромат, а правильный стечение обстоятельств. И безжалостный расчёт, чтобы самому не оказаться на обеденном столе.

— А если не найдём?

— Тогда найдём другой способ. Но теперь мы знаем, где его бить. Не в лоб. Сбоку. Там, где у него нет брони.

Десять часов отработки позади. Ещё десять — впереди. Но теперь Максим шёл на них с другим чувством. Не униженным. Охотником. Он видел слабое место зверя. И знал, что рано или поздно нажмёт на него.

А пока что в его кармане лежали деньги, и вторая пара кроссовок ждала своего покупателя. И где-то в городе был Витька, который либо проверял его, либо действительно попал в переплёт. И был Широков, который, возможно, уже пожалел о сделке. И был человек у чёрной «Волги».

Игра усложнялась с каждым днём. Но и фигуры на доске появлялись новые. И некоторые из них могли стать его союзниками. Или оружием.

Он посмотрел на свои руки, покрытые мозолями и ссадинами от лома. Цена за информацию. Он заплатил её. И теперь собирался получить дивиденды.

На третье утро отработки Полозков не появился вовсе. Вместо него пришёл пожилой сторож с ключами, буркнул: «Работайте, я внутри». Он ушёл в свою будку, и больше от него не было ни звука. Дядя Вася тут же залёг спать в углу под навесом. Таня, улучив момент, тихо спросила Максима:

— Ты… ты знаешь, что с ним? С Полозковым?

— Нет. А что?

— Начальник сказал, его срочно вызвали… в горком. Или в КГБ. Не поняла. Говорят, какая-то проверка. — В её голосе звучала не столько тревога, сколько злорадное любопытство.

Максим кивнул, продолжая долбить лёд. Внутри всё насторожилось. Проверка. Значит, кто-то начал шевелиться. Или сама система, почуяв неладное, решила провести ревизию. Это могло быть как возможностью, так и новой угрозой. Если начнут копать в цехе № 12 и вокруг склада, то могут докопаться и до его связей с Витькой, и до продажи ручки. Нужно было быть готовым ко всему.

Вечером, вернувшись, он застал в комнате не только Сергея, но и Ларису Широкову. Она сидела на его табурете, прямая и немного нервная, в том же пальто, в котором была на заводе.

— Я ждала недолго, — сказала она, вставая. — Мне нужно передать кое-что от отца.

Сергей, поняв, что дело приватное, поспешно ретировался «за хлебом».

— Что случилось? — спросил Максим, снимая промокшую телогрейку.

— Отец просил передать, что «статью нужно ускорить». И что «ситуация может измениться». Его вчера вызывали в ректорат. Спрашивали о его «связях со студентами», о проекте. Видимо, кто-то продолжает давить. — Лариса говорила быстро, тихо. — Он думает, это снова Полозков. Или те, кто за ним стоит.

— Полозкова, кажется, тоже куда-то вызвали. На проверку.

— Знаю, — кивнула Лариса. — Папа слышал. Он говорит, это может быть война кланов. Одни пытаются прикрыть свои схемы, скинув всё на Полозкова как на мелкую сошку. Другие — те, кому он мешает, — хотят его убрать, пока он не наговорил лишнего. Твоя информация об этом складе… она может быть очень вовремя. Для кого-то.

Максим почувствовал, как в воздухе запахло грозой. Большая игра начиналась, и его мелкая партия с продажей кроссовок вдруг оказывалась на периферии чьего-то крупного конфликта.

— Что мне делать с этой информацией?

— Отец сказал: «Держать при себе. И быть готовым её предъявить. Но только тому, кто спросит правильно». — Лариса посмотрела на него прямо. — Я не понимаю всех этих игр. Но я вижу, что ты не такой, как они. Ты не лебезишь и не громишь. Ты… выживаешь. И я хочу, чтобы ты выжил.

Она сказала это просто, без пафоса. И это прозвучало искреннее любой клятвы.

— Спасибо, — тихо ответил Максим. Он вдруг почувствовал дикую усталость. Усталость от постоянной настороженности, от необходимости каждое слово взвешивать. — А ты? Зачем тебе это? Рисковать, приходить сюда?

Лариса пожала плечами.

— Потому что то, что они делают — и Полозков, и те, кто за ним, — это гадко. И если хоть один человек, который пытается им противостоять, сломается, то станет только хуже. Мне не всё равно. — Она помолчала. — И ещё… мне интересно. Кто ты на самом деле, Максим Карелин? Ты говоришь как сорокалетний профессор, а выглядишь как студент. Ты знаешь то, чего не можешь знать. И смотришь на всех так, будто видишь насквозь.

Максим замер. Это был самый опасный вопрос из всех возможных.

— Я просто много читаю, — уклончиво сказал он.

— Не просто, — она покачала головой. — Ладно, не буду давить. Каждому свои секреты. Вот, держи. — Она достала из сумки небольшую потрёпанную книгу в синем переплёте. — «Экономика дефицита» Яноша Корнаи. Контрабанда, конечно. Но папа говорит, тебе будет полезно. Чтобы ты понимал, в какой системе пытаешься что-то изменить.

Он взял книгу. Это был настоящий подарок. Не кофе, не деньги. Оружие для ума.

— Передай отцу… что я благодарен. И что статью сделаю.

— Сделай, — она улыбнулась впервые за весь разговор, и её лицо сразу стало мягче, моложе. — И будь осторожен. Проверка — это всегда опасно. Могут искать козла отпущения везде, где плохо лежит.

Она ушла, оставив после себя лёгкий запах душистого мыла и ощущение, что в этой серой, враждебной реальности всё-таки есть островки чего-то настоящего.

Сергей вернулся через десять минут с булкой хлеба и широко раскрытыми глазами.

— Это та самая… с Уралмаша? Дочь Широкова?

— Она.

— И что она?..

— Принесла книгу. И информацию.

Сергей свистнул.

— Макс, да ты… да у тебя целая сеть! Профессор, дочь профессора…

— Не радуйся раньше времени. Это не сеть. Это люди, которым тоже не всё равно. И которые так же, как и мы, могут попасть под раздачу. Теперь наша ответственность — не подвести их.

Ночью, при свете настольной лампы, Максим открыл книгу Корнаи. Английский текст, знакомые по прошлой жизни термины: «мягкое бюджетное ограничение», «инвестиционный голод», «поиск ренты». Он читал, и каждая строчка была диагнозом тому, что он видел вокруг. Страна, которая официально боролась с теневой экономикой, на самом деле порождала её на каждом шагу, самими своими фундаментальными принципами. Его мелкая торговля, схемы Полозкова — всё это были симптомы одной болезни. И он, со своим знанием будущего, был как врач, заброшенный в эпицентр чумы, с единственным шприцем в кармане.

Он закрыл книгу. Глаза слипались, но мозг работал. Завтра — последний день отработки. Потом — нужно продавать вторые кроссовки, искать покупателя. Параллельно — работать над статьей для Широкова. И следить за тем, как будет развиваться ситуация с проверкой. Быть готовым ко всему.

Он потушил свет и лёг. Из соседней комнаты снова доносился чей-то приглушённый плач. На этот раз ему показалось, что плачет мужчина. Звук был горловым, отчаянным. Кто-то ещё не выдержал давления системы.

Максим натянул одеяло на голову, пытаясь заглушить звук. Но он пробивался сквозь вату, сквозь усталость. Этот плач был ещё одним напоминанием. Цена поражения здесь — не увольнение с работы. Это поломанная жизнь, отчаяние, спирт или петля. Он не мог себе этого позволить. Он должен был выиграть. Любой ценой.

Даже если эта цена будет расти с каждым днём. Даже если ему придётся становиться всё более холодным, расчётливым, бездушным. Чтобы в конце концов выиграть право снова стать человеком. Или хотя бы сохранить его в ком-то рядом. В Сергее. В Ларисе. В старике Архипове.

Он заснул под утро, когда за окном уже синело, а плач в соседней комнате наконец стих.