Коммерсант 1985

Глава 2

Обтекаемые формы на синем небе. Крылья, парящие в облаках. Фотографии изображали будущее такое же далёкое от текущей реальности, как и от той, из которой пришёл Максим. Советский футуризм: летающие города, космические линкоры, люди в серебристых комбинезонах.

— Глянь-ка, Макс, ну чистая фантастика, — произнёс Сергей, слюнявя палец и водя им по страницам. Он листал «Технику — молодёжи», купленную вчера за 40 копеек. Журнал пах свежей типографской краской и дешёвой бумагой.

Максим кивнул, стараясь быть вежливым с вечно воодушевлённым соседом. Он смотрел на эти картинки с горьковатой иронией. Там, в этом будущем, нарисованном в 85-м, не было ни мобильных телефонов, ни интернета. Был космос, мощь, полёт. Красивая, величественная ложь.

Но Сергей не унимался. Перелистнув десяток страниц, он нашёл статью с калькулятором и начал зачитывать вслух.

— «Нужно ли уметь программировать? Сегодня, возможно, кто-нибудь и скажет, что это вовсе не обязательно. Но, по-видимому, в ближайшее время человек, не знающий хотя бы азов этой дисциплины, будет выглядеть такой же белой вороной, как не умеющий, скажем, читать. Неспроста член-корреспондент АН СССР А.П. Ершов назвал программирование "второй грамотностью"»… Представляешь, что будет? — загадочно произнёс Сергей, тыча пальцем в схему БК-0010.

Максим посмотрел на его восторженное лицо, на эту веру в бумажное, лакированное «завтра». Он видел и другое будущее. Где эта «вторая грамотность» действительно станет всем, но сам Сергей из него выпадет, не успев, не поняв, так и оставшись с журналом в руках, глядя в окно на уходящий поезд. Ностальгия по чужой наивной вере сжала ему горло. И вместе с ней — холодное знание прагматика.

Он положил руку на журнал, мягко, но твёрдо прикрыв статью.

— Поверь, — тихо сказал Максим, глядя Сергею прямо в глаза, — лет через сорок всё будет точно так же. Будут другие калькуляторы. Другие слова. Но главный вопрос — «у кого деньги?» и «кому можно больше?». Фантастика, Серёг, она всегда вот тут. — Он постучал пальцем по лбу. — А жизнь — всегда вот тут. — Палец опустился на стол с жирными пятнами от вчерашнего ужина.

Сергей замер, его энтузиазм споткнулся об эту простую, тяжёлую фразу. Он не понял до конца, но почувствовал холодок. Промолчал. Потом медленно сложил журнал и сунул под подушку, словно пряча от самого себя слишком яркую мечту.

Дорога до института заняла полчаса в переполненном трамвае. Максим стоял, вжатый в угловатое бедро женщины с авоськой, от которой пахло селёдкой и «Шипром». Сергей, прислонившись к поручню, бубнил что-то о предстоящей лекции.

— Широков Николай Петрович, кандидат наук, строгий, как армейский устав, — просвещал он, перекрикивая лязг колёс. — Конспекты проверяет лично. Кто «не блещет» — сразу на пересдачу. А блестеть у него — это цитаты из Маркса по теме, да план пятилетки в разрезе. Скукота смертная.

— А что, если… не по Марксу? — спросил Максим, глядя в заиндевевшее окно на проплывающие панельные дома.

— Ты что, спятил? — Сергей округлил глаза. — Ему же докторскую защищать, он ортодокс. У него на кафедре портрет Ленина с таким взглядом, будто тот лично видит, кто как готовится. Не кочегарь.

Фраза «не кочегарь» прозвучала так естественно, что Максим внутренне поморщился. Его собственный язык пытался выдать что-нибудь вроде «не грузи», но он сжал зубы. Каждое неосторожное слово могло стать зацепкой.

Институт встретил их запахом побелки, старого паркета и неистребимой пыли библиотечных фолиантов. В длинном коридоре, увешанном стенгазетами с карикатурами на «бездельников и рвачей», толпились студенты. Максим чувствовал себя этнографом в опасной экспедиции. Вот группа девушек в ярких, самодельно связанных кофтах, пахнущих «Красной Москвой». Вот парни в тесных пиджачках, о чём-то горячо спорят, жестикулируя пачками «Явы». Все они были частью этого мира. А он — наблюдатель за стеклом, которое вот-вот могло треснуть.

Аудитория 304 была огромной, с высокими окнами и потёртыми деревянными партами, испещрёнными поколениями цитат и признаний. На стене за кафедрой висел тот самый портрет. Вождь смотрел куда-то в сторону окна, и его гипсовый взгляд действительно казался оценивающим. Под портретом — доска, заляпанная мелом.

Максим с Сергеем сели с краю, на последнюю парту. Отсюда был виден весь зал и единственная дверь. Старая привычка — контролировать выходы. Он положил перед собой чистый листок и две ручки: одну шариковую, советскую, с синими подтёками, другую — одноразовую «Bic», чудом сохранившуюся в пенале бывшего хозяина тела. Маленький талисман из иного мира.

В аудиторию вошёл Широков.

Сухощавый мужчина лет пятидесяти, в идеально отутюженном сером полуверке. Очки в тонкой оправе. Лицо — интеллигентное, усталое, с жёсткими складками у рта. Он нёс потрёпанный портфель, а в левой руке — стеклянную литровую банку с чаем, густым, как мазут. Но глаза Максима сразу прилипли не к этому, а к внешнему карману пиджака. Там, над скромным значком «Победитель соцсоревнования», поблёскивал серебряный клипс.

Паркер. Модель, кажется, 75-го года. В его прошлой жизни такая вещица была бы просто стильным аксессуаром. Здесь она смотрелась как космический корабль, приземлившийся на колхозное поле. Символ недосягаемого мира, висящий в двух метрах от него.

Лекция началась. Широков говорил тихо, монотонно, словно зачитывая давно наскучивший ему самим ритуал. Тема — «Хозрасчёт и повышение эффективности социалистического производства». Цифры, проценты, плановые показатели. Максим слушал, и его профессиональная сущность корчилась от возмущения. Это была не экономика. Это была теология, обрядовое жертвоприношение здравому смыслу на алтаре идеологических догм. Широков рассказывал о премировании за перевыполнение плана, но весь расчёт строился на «валовой продукции», а не на реальной прибыли.

— Таким образом, — голос Широкова прозвучал громче, — материальная заинтересованность становится двигателем прогресса, но лишь в рамках, очерченных генеральной линией партии. Вопросы есть?

В аудитории повисла ленивая, сонная тишина. Никому не хотелось «блестеть» в такую рань. Максим почувствовал лёгкий толчок под столом — Сергей, предупреждая: сиди тихо.

Но в этот момент он поймал взгляд. С последнего ряда, у самой двери. Тот самый капитан. В форме. Сидел прямо, руки сложены на коленях, и смотрел не на Широкова, а на него, Максима. Взгляд был пустым, как у сканера, считывающего штрих-код.

И тут Максима понесло. Какой-то внутренний, ничем не обоснованный протест поднялся сам собой. Рука взметнулась сама.

— Товарищ преподаватель, разрешите вопрос?

Шёпот пробежал по рядам. Сергей замер, глядя на него с немым ужасом. Широков медленно повернул голову, поправил очки.

— Карелин, кажется? Задавайте.

— Вы говорите о премировании за перевыполнение плана по валу, — начал Максим, подбирая слова, максимально очищенные от будущего. — Но если план изначально занижен, а ресурсы выделены с избытком, то перевыполнение ведёт лишь к перерасходу материалов и изготовлению никому не нужного задела. При таких условиях система материальной заинтересованности становится стимулом для неэффективности. По сути, для имитации бурной деятельности.

Тишина в аудитории стала гробовой. Кто-то сзади тихо присвистнул. Широков не шевельнулся. Только его пальцы слегка постучали по крышке портфеля.

— Любопытная постановка вопроса, — наконец произнёс он. Голос был ровным, но в нём появилась стальная жилка. — Вы считаете, планы занижены? На основании каких данных?

— На основании логики, — не отступал Максим, чувствуя, как адреналин прочищает голову. Он говорил уже не для Широкова, а для того сканера у двери. Пусть видит. — Если станок может дать тысячу единиц, а план — семьсот, то рациональный работник сделает семьсот пятьдесят, чтобы получить премию и не перенапрягаться в следующем квартале. Потому что если сделает тысячу, то в следующий раз план поднимут до девятисот. Система поощряет не максимальную, а оптимальную с точки зрения личного комфорта производительность. Это… — он едва не сорвался на «противоречит базовым принципам менеджмента», но поймал себя. — Это не способствует реальному росту.

Широков снял очки, начал неспешно протирать их носовым платком. Его лицо стало непроницаемым.

— Вы предлагаете усложнить систему расчёта? Учесть не только вал, но и себестоимость, экономию материалов?

— Я лишь задаю вопрос, товарищ преподаватель, — сдал назад Максим, почуяв опасность. Слишком далеко зашёл. — Как сделать так, чтобы личная выгода работника совпадала с реальной выгодой предприятия, а не с формальным выполнением цифры из бумажки.

Широков вздохнул, водрузил очки на переносицу. Взгляд его стал тяжёлым, уставшим.

— Теория интересная. Практика… сложнее. Останьтесь после лекции, Карелин. Поговорим. А теперь продолжим.

Он снова отвернулся к доске, будто ничего не произошло. Но аудитория уже гудела. Максим чувствовал на себе десятки глаз — любопытных, насмешливых, осуждающих. Он опустил взгляд на свои руки. Пальцы слегка дрожали. Глупо. Опасная, ненужная демонстрация. Но когда он украдкой глянул на дверь, капитан уже исчез. Будто его и не было. Осталось только холодное пятно на месте его присутствия.

После лекции Широков кивнул ему. Максим, под неодобрительное ворчание Сергея («ну ты даёшь, шибко умный!»), последовал за ним.

Кабинет Широкова был крошечным, заставленным стеллажами с папками. На столе — творческий хаос: стопки журналов «Вопросы экономики», чертежи графиков, пепельница, забитая окурками. В углу стоял патефон с грудой пластинок.

— Садитесь, — Широков указал на стул, сам сел за стол, откинулся. Снял очки, снова начал их протирать. Без них лицо казалось старше и беззащитнее. — Ну, Карелин. Откуда ветер дует? Ваши рассуждения… они не из учебника политэкономии. Смахивают на какую-то западную, эмпирическую школу. Читали что-то запрещённое? Или просто умная голова на плечах?

Максим почувствовал, как под мышками выступил пот. Ловушка?

— Думал просто, товарищ преподаватель.

— Думал он. Думать надо, прежде всего где говорить, а уж потом что. — Широков бросил очки на стол. Они звякнули о дерево. Потом он потер глаза. — Вы же, как дети, начитаетесь непонятно чего, наслушаетесь… — Он говорил для галочки, внимательно наблюдая за реакцией. Когда никакой реакции не последовало, подытожил: — Инициатива — это хорошо. Но держите её при себе. Особенно на моих лекциях. Ваши слова можно трактовать как… сомнение в правильности планового метода.

Он сказал это без угрозы, с усталым предостережением. Потом потянулся к портфелю, достал пачку «Беломора», прикурил.

Широков взял со стола пресс-папье в виде утяжеленного куска горного хрусталя. Переворачивал его в пальцах, и свет играл в мутных гранях.

— А знаете, Карелин, как в древнем Китае мудрые надсмотрщики повышали усердие работников на Великой стене? — спросил он задумчиво.

Максим сделал вид, что задумался.

— Не знаю. Плетью, наверное?

— Нет. Точно рассчитанной порцией риса, — тихо сказал Широков, отложив камень. — Сначала урезали пайку. На две ложки. Люди слабели, роптали. А потом — добавляли одну. Всего одну. И это воспринималось уже не как кража, а как милость. Как улучшение условий. И благодарность за эту одну ложку была искренней. Работали лучше. Такова природа человека: он не ценит полную чашу. Он ценит лишь ту каплю, которую ему вернули из его же отнятого.

В кабинете повисла тягучая тишина под тиканье часов.

— Вы хотите сказать… — Максим осторожно подбирал слова, делая глаза чуть шире, — что дефицит… он иногда создаётся не просто так? Искусственно? Чтобы потом… добавить эту одну ложку?

Широков посмотрел на него поверх очков. Взгляд был тяжёлым, без одобрения или порицания. Чисто констатирующим.

— Вы — интересный молодой человек, Карелин. С живым умом. Но… — он резко поднялся, — сейчас вам пора. Пары, практика. Кстати, о практике. На следующей неделе у вас начинается на Уралмаше. Я попрошу определить вас… в подходящее место. Чтобы вы увидели реальную жизнь. Не только на страницах учебников, но и в цеху. Где рис отмеряют не ложками, а нарядами.

Он протянул руку, явно прощаясь. Максим встал, кивнул.

— Спасибо, товарищ преподаватель. За… пояснение.

— Не за что, — сухо отозвался Широков, уже отворачиваясь к стеллажу. — Идите. И будьте внимательнее. На производстве люди ценят не только умные мысли, но и умелые руки.

Он говорил тихо, глядя куда-то мимо Максима. И в этот момент Максим понял: перед ним не ортодокс. Перед ним усталый, умный человек, который прекрасно видит абсурд, но вынужден играть по его правилам. Возможный союзник. Или опаснейший противник.

— Вам нужно идти, — вдруг оборвал его мысли Широков.

Он снова надел очки, и его лицо снова стало маской преподавателя. Максим вышел. В коридоре прислонился к холодной стене, пытаясь перевести дух.

Мысли прервал звук шагов. По коридору навстречу шёл Сергей. В руках он зачем-то прятал в полы пальто аудиокассету в прозрачном футляре.

— Что это? — спросил Максим.

Сергей оглянулся, взял его под локоть и отвёл в нишу у окна.

— Высоцкий, — прошептал он, и глаза его блеснули. — Сборник. Только никому, в общаге послушаем. Тихо.

— Откуда достал?

— У Менялы, — ещё тише ответил Сергей, как будто само слово было опасно. — Он всё может достать. У него отец на заводе снабженцем работает. Каналы.

Мысль ударила, как искра. Каналы.

— Сведешь меня с ним?

Сергей нехотя помотал головой, сжимая кассету в кармане.

— Может, не надо, Макс? Он парень хитрый. Если тебя возьмёт в оборот, ты ему уже всё время должен будешь. Я… я половину стипендии отдаю. За эту плёнку.

— Ну так я и не собираюсь у него ничего покупать, мы для… — для рынка сбыта, чуть не сорвалось. Максим поймал себя. — Мне поболтать. Ознакомиться. Не переживай.

Сергей посмотрел с сомнением, но кивнул.

— Ладно. Сведу. На этой неделе как-нибудь.

Вечером, в тишине общажной комнаты, разносилась песня “Идёт охота на волков…”. Когда Сергей пошёл мыться, Максим сел за стол, чтобы просмотреть свои наброски планов на листке. И замер.

Рядом с карандашом лежала кучка пепла. Светло-серая, мелкая. Кто-то аккуратно стряхнул её с сигареты прямо на его чертежи будущего.

На его расчёты. В них не было ничего предосудительного. Со стороны могло показаться, что экономный студент просто пытается учесть расходы, чтобы дожить до стипендии. Однако при более внимательном рассмотрении можно было увидеть систему: человек, ежедневно сводящий баланс между приходом и расходом, прогнозирующий траты на дни вперёд. Уже одно осознание, что кто-то стоял у него за спиной, вглядывался в эти цифры, пытаясь понять, о чём он думает в этот момент, — заставляло Максима содрогнуться, стать осторожнее и вести двойную бухгалтерию. Одну для себя, а вторую для загадочного наблюдателя.

Он медленно поднял голову. Обошёл комнату взглядом. Ничего не тронуто. Тогда он подошёл к окну. На подоконнике, в расщелине рамы, там, где утром точно ничего не было, торчал окурок. «Казбек». С мундштуком, размягчённым слюной, и тёмным следом на фильтре.

Не его. Не Сергея.

Кто-то был здесь. Курил. Смотрел на его записи. И оставил визитную карточку.

Максим стоял у окна, глядя в чёрный квадрат ночного стекла, где отражалось его собственное бледное лицо. Игра, о которой он думал, что только изучает правила, уже шла. И противник только что сделал свой ход, даже не скрываясь. Просто показав, что дверь — условность.