Коммерсант 1985

Глава 21

Максим курил, хотя курить в коридоре запрещалось — Клавдия Петровна грозила лишить пропуска. Ему было плевать. Сигарета — последняя из мятой пачки «Явы», купленной ещё утром в ларьке у вокзала — тлела в пальцах, обжигая кожу, но он не чувствовал боли. В груди было пусто и холодно, как в том самом фонарном круге внизу — светло, но безжизненно.

Он думал о Сергее. О том, что скажет ему завтра. О том, что вообще можно сказать человеку, которого ты спас, предав. И можно ли после этого смотреть ему в глаза.

Дверь в конце коридора скрипнула, и он вздрогнул, вжался в стену, но это была всего лишь соседка с третьего этажа, тётя Паша, шаркающая в туалет в стоптанных валенках. Она прошла мимо, не заметив его в темноте, только буркнула что-то про «чертей, которые по ночам шастают». Максим проводил её взглядом и снова уставился в окно.

Внизу, под фонарём, кто-то прошёл — быстрая тень, скользнувшая по стене. Он напрягся, всмотрелся, но никого не было. Показалось. Или нет? Теперь ему всё время казалось, что за ним следят. Не только Волков — другие. Те, чьи номера машин он вписал в письма. Те, кто, возможно, уже знает, кто пустил стрелу в их тихий, тёплый мирок.

Он затушил окурок о подоконник, спрятал в карман — не оставлять же следы. Пошёл к комнате, стараясь ступать бесшумно, но половицы предательски скрипели под ногами, разнося звук по всему этажу, как барабанная дробь перед казнью.

Свет в комнате горел, но был каким-то мёртвым, сизым. Лампочка под потолком, дешёвая, без абажура, выхватывала из темноты два стула, стол, заваленный бумагами, и Сергея. Тот сидел, вцепившись пальцами в край столешницы, и смотрел на Максима так, будто видел впервые.

Максим замер у порога, не сняв пальто. В руке он всё ещё сжимал ключ — холодный, зубчатый, как маленькая отмычка к его собственной жизни. Вчерашний конверт от Волкова тяжело лежал во внутреннем кармане, хотя денег там уже не было. Он их не тратил. Просто не мог выкинуть.

— Ты чего не спишь? — спросил Максим, стараясь, чтобы голос звучал обычно.

Сергей молчал. Его лицо в этом сизом свете казалось вырезанным из старого, пожелтевшего картона — ни кровинки, одни тени. Только глаза горели. Тёмным, тяжёлым огнём.

— Серёг?

— Не спится, — голос Сергея был тихим, хриплым, будто он не пил три дня. — Думаю.

— О чём?

— О тебе. О нас. О том, что было на комиссии.

Максим почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, холодный узел. Он медленно повесил пальто на гвоздь, прошёл к своей койке, сел. Пружины жалобно скрипнули.

— Я же объяснял. Это был единственный способ тебя вытащить.

— Знаю. — Сергей не повернул головы, продолжал смотреть на стену, на выцветший плакат с каким-то спортсменом. — Ты мне уже говорил. И ректор говорил. И даже этот, который с Полозковым, и тот сказал, когда я его в коридоре встретил: «Твой друг — голова, он тебя спас, ты должен быть благодарен».

— Ну и?

— Ну и. — Сергей наконец повернулся. Его глаза были сухими, но в них стояла такая боль, что Максиму стало физически трудно выдерживать этот взгляд. — Только Колька мне другое рассказал. Он там был, в коридоре, когда комиссия заседала. Дверь была приоткрыта, он слышал.

— Колька мог ослышаться. — Максим почувствовал, как предательски дрогнул голос.

— Не ослышался. — Сергей встал, подошёл вплотную. От него пахло потом, усталостью и дешёвым табаком. — Ты говорил, что я слабый. Что я сам хотел ввязаться в спекуляцию. Что ты меня отговаривал, а я не слушал. Ты из меня сделал… дурачка, который полез не в своё дело, а ты, умный, пытался его спасти, но не смог.

— Это была игра, — Максим тоже встал, чтобы не смотреть снизу вверх. — Мне нужно было, чтобы они поверили. Чтобы они думали, что ты мелкий, неопасный, что тебя можно простить. Если бы я сказал правду — что ты мой партнёр, что ты знал про всё, про кроссовки, про Витьку, про схемы, — тебя бы не просто отстранили, тебя бы посадили! Ты это понимаешь?

— А ты понимаешь, что теперь все думают, будто я тобой прикрываюсь? — Сергей почти кричал, но голос его срывался, ломался. — Что я — слабак, которого ты вытащил из грязи? Что без тебя я — ноль?

— Мне плевать, что думают другие!

— А мне не плевать! — Сергей ударил кулаком по столу, бумаги подпрыгнули, со стола свалилась и разбилась кружка. — Мне не плевать, Макс! Ты мой друг! Мы вместе начинали! Семечки эти дурацкие вместе продавали, вместе боялись, вместе радовались, когда первый рубль заработали! А теперь… теперь я для всех — твоя тень. Ты — гений, ты — спаситель, ты — хозяин «Диалога». А я — так, при тебе, для мелочей.

Максим молчал. Слова застревали в горле, колючие, тяжёлые. Он хотел сказать, что всё это — ложь, что он никогда так не думал, что Сергей — единственный, кому он доверял. Но язык не поворачивался. Потому что где-то в глубине, в самой тёмной, самой циничной части сознания, шевельнулась мысль: «А ведь он прав. Я действительно стал главным. А он — помощником. И это удобно».

— Ты вернулся, — выдавил он наконец. — Ты в институте. Ты не в армии. Этого мало?

— Мало. — Сергей выдохнул, и его плечи опустились, будто из него вынули стержень. — Мало, Макс. Я за тебя готов был в стройбат идти. Я там, в военкомате, когда они на меня давили, думал: «Макс придумает что-нибудь, Макс вытащит». А ты… ты меня просто сдал. По-умному, по-хитрому, но сдал. И теперь я у тебя в долгу. Навсегда.

— Нет никакого долга! — Максим шагнул к нему, схватил за плечо. — Мы квиты. Ты меня прикрывал, я тебя. Так всегда бывает.

— Не так. — Сергей сбросил его руку. — Ты не понимаешь. Для тебя люди — это фигуры. Ты ими двигаешь, рассчитываешь, жертвуешь, если надо. А для меня… для меня ты был другом. А теперь…

Он не договорил. Отвернулся, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. За окном было темно, только жёлтый фонарь размазывал свет по лужам. Февральская оттепель превратила снег в грязное месиво.

— Что теперь? — тихо спросил Максим.

— Не знаю. — Голос Сергея звучал глухо, приглушённо. — Жить будем. Работать в твоём «Диалоге». Деваться некуда. Но дружбы больше нет. Не могу я тебе верить. Понимаешь? Не могу.

— Я не враг тебе, Серёг.

— Знаю. — Сергей обернулся, и в его глазах, наконец, выступили слёзы. — Ты не враг. Ты хуже. Ты — чужой. Ты стал таким же, как они. Как Полозков, только умнее. Ты тоже считаешь, что цель оправдывает средства. Что можно предать, если это ради спасения. А я так не могу. Я, может, дурак, но я так не могу.

Он вытер глаза рукавом, резко, зло.

— Иди уже. Спать хочу. Завтра в «Диалог» к открытию. Ты же не против, если твой помощник ещё поработает? Или найдёшь другого, более… удобного?

— Не говори так.

— А как говорить? — Сергей прошёл мимо него, упал на свою койку, отвернулся к стене. — Свет выключи. Спать мешает.

Максим щёлкнул выключателем. Комната погрузилась в синеватый полумрак, прорезаемый только отблесками фонаря из окна. Он стоял посреди комнаты, глядя на сгорбленную спину Сергея, на его вздрагивающие плечи, и чувствовал, как внутри разливается тяжёлая, липкая пустота.

Он лёг на свою койку, уставился в потолок. Трещина — та самая, что ползла от угла к люстре — стала чуть длиннее, чуть шире. Как рана, которая не заживает.

«Я не подписал».

Четыре слова, которые стоили дороже всего, что он заработал.

В дверь постучали через час, а может, через два. Максим потерял счёт времени, лежа в темноте с открытыми глазами. Стук был тихим, но настойчивым. Три раза.

Сергей дёрнулся на койке, но не повернулся. Максим не двигался. Стук повторился — уже громче, увереннее.

— Максим, открой. Я знаю, что вы не спите.

Голос Ларисы. Приглушённый, спокойный, но с той особенной интонацией, которая не терпит возражений. В ней было что-то от её отца — та же усталая, но непробиваемая уверенность человека, который привык, что к его словам прислушиваются.

Максим встал, нашарил в темноте дверную ручку. Открыл.

Она стояла на пороге в лёгком пальто, накинутом прямо на домашнее платье в мелкий цветочек. Волосы растрепаны, на ресницах — тающий снег. В руках — большой свёрток, завёрнутый в несколько слоёв газеты, и знакомый термос — тот самый, с петухами, из которого они пили кофе в её первый визит, когда она принесла турку.

— Пустишь? Холодно.

Он посторонился. Лариса вошла, не спрашивая разрешения, будто здесь была своя. Поставила свёрток на стол, щёлкнула выключателем. Жёлтый свет ударил по глазам, выхватил из темноты две койки, два напряжённых силуэта.

— Здрасте, — сказала она в пространство, обращаясь сразу к обоим. — Не спится? Мне тоже.

Она развернула газету. На столе оказались: банка сгущёнки, пачка печенья «Юбилейное», несколько яблок — мелких, морщинистых, но настоящих, пахнущих подвалом и прошлым летом — и та самая медная турка, потёртая, но всё ещё красивая в этом убогом свете.

— Папа узнал, что Полозкова исключили, — сказала она буднично, буднично, будто зашла поболтать о погоде. — Сказал: «Надо отметить». А отмечать в одиночку — глупо. Тем более такую победу. — Она говорила легко, но глаза её быстро, цепко скользили по лицам, считывая состояние, как считывают показания с приборов. — Сергей, у тебя спиртовка есть? Или хоть спички?

Сергей не ответил. Он лежал, отвернувшись к стене, и только по тому, как напряглись его плечи, было видно, что он всё слышит и ждёт, что будет дальше.

— Есть, — сказал Максим.

Он достал из тумбочки старенькую спиртовку — жестяную коробку с фитилём, которую они использовали, чтобы греть воду, когда отключали горячую. Поставил на стол. Лариса деловито разожгла её, налила в турку воды из графина, засыпала кофе из бумажного пакетика. Запах — густой, горьковатый, настоящий — поплыл по комнате, вытесняя запах табака, усталости и безнадёги.

— Садись, — сказала она Максиму, кивнув на стул. — И ты, Сергей, вставай. Кофе пить надо горячим, а не когда остынет. И не в кровати.

Сергей не шелохнулся. Лариса вздохнула, подошла к его койке, села на край. Положила руку ему на плечо. Он дёрнулся, хотел сбросить, но она не убрала. Так и держала — спокойно, твёрдо, как держат того, кто вот-вот сорвётся в пропасть.

— Я знаю, что было на комиссии, — тихо сказала она. — Мне папа рассказал. Всё. Не переживай, он не подслушивал, ему в парткоме передали. У них там свои источники.

— Ну и что? — голос Сергея был глухим, злым. — Знаешь — и молодец. Поздравляю.

— Не злись. — Она говорила мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь, которую не согнуть. — Ты думаешь, он тебя предал? А я думаю — спас.

Сергей резко повернулся, сел. Его лицо, красное от подушки и злости, было мокрым — то ли от пота, то ли от слёз, которые он пытался сдержать и не мог.

— Спас? Он меня перед всеми опозорил! Сказал, что я слабак, что я сам влез, что он меня отговаривал! Ты понимаешь, что теперь обо мне думают? Что я — тряпка, которую он вытащил из лужи?

— Понимаю. — Лариса не отвела взгляда. — А ты понимаешь, что если бы он сказал правду — что вы вместе торговали, что ты его партнёр, что ты знал про все схемы, про Витьку, про кроссовки, про деньги, которые он заработал на той ручке? Тебя бы не просто отчислили. Тебя бы посадили. Или в армию отправили — не в стройбат даже, а куда подальше, где «неблагонадёжных» учат родину любить лопатой. В закрытой части, без писем, без передач, на три года. Ты этого хотел?

Сергей молчал. Его кадык дёргался, пальцы теребили край одеяла, скручивая его в жгут.

— Он выбрал меньшее зло, — продолжала Лариса. — Он сделал так, чтобы ты выглядел дураком, а не преступником. Дураков жалеют. Дуракам прощают. Дураков не сажают — их ставят на учёт и забывают. Преступников — наказывают. Ты этого не понимал? Неужели ты думал, что ему самому легко было говорить эти слова?

— Я понимаю, что он меня использовал.

— Использовал? — Лариса усмехнулась, но без злости, с грустью. — Серёж, ты правда так думаешь? Или просто хочешь так думать, потому что легче обижаться, чем понять? Посмотри на него.

Она кивнула в сторону Максима. Тот стоял у стола, вцепившись руками в спинку стула, и смотрел куда-то в стену, в одну точку, где обои отошли и виднелась старая, пожелтевшая газета. Лицо у него было серое, осунувшееся, под глазами — синие тени, будто он неделю не спал. В руке он мял какую-то бумажку — ту самую, что достал из ящика, когда Лариса вошла.

— Он ночами не спит, — тихо сказала Лариса. — Он по городу мечется, ищет выходы, рискует собой. Он с теми людьми разговаривает, от которых нормальные люди за версту обходят. Он в глаза им смотрит и торгуется за каждую мелочь. Ради чего? Ради «Диалога»? Да плевать ему на «Диалог» было бы, если б не ты. Он тебя вытаскивал. Всё остальное — прикрытие, способ, инструмент.

Она помолчала, поправила фитиль на спиртовке — пламя чуть поднялось, заплясало веселее.

— Я своего отца знаешь сколько таким видела? — вдруг спросила она, и голос её дрогнул впервые за весь разговор. — Он тоже умный. Тоже всё просчитывает. Тоже думает, что если молчать и кивать, то его не тронут. А его тронули. Потихоньку, полегоньку, но тронули. И теперь он приходит домой и сидит в темноте, потому что свет режет глаза. У него друзей не осталось — одни знакомые и враги. Вы хотите так же?

Она посмотрела на Максима, потом на Сергея.

— Вы друг у друга есть. Кроме вас, никого не будет. Я это точно знаю.

Сергей перевёл взгляд на Максима. Впервые за эти дни — не с обидой, не с ненавистью, а с чем-то другим. С попыткой увидеть за этими словами, за этим серым лицом, за сжатыми кулаками того парня, с которым они когда-то делили последний рубль на семечки.

— Это правда? — спросил он хрипло. — Всё это — ради меня?

Максим молчал долго. Потом медленно, будто через силу, кивнул. И вдруг заговорил — глухо, срывающимся голосом, выдавливая слова, которые, видимо, копились в нём все эти дни:

— Там, на комиссии, когда я говорил про тебя… у меня внутри всё переворачивалось. Я думал: вот сейчас я скажу это, и он меня возненавидит. Навсегда. Но если я скажу правду — тебя заберут. И я уже никогда ничего не смогу исправить. — Он провёл ладонью по лицу, будто стирая что-то невидимое. — Я выбрал. И теперь живу с этим.

Он подошёл к столу, сел на стул, уронил голову на руки. Плечи его вздрогнули один раз — и замерли.

В комнате стало тихо. Только шипела спиртовка да где-то за стеной едва слышно играло радио — какая-то старая, довоенная песня, которую передавали по ночам для тех, кто не спит.

Лариса встала, подошла к спиртовке. Кофе как раз поднялся шапкой пены, готовый убежать. Она сняла турку, разлила густую, тёмную жидкость по трём кружкам — той, что принесла с собой, и двум гранёным стаканам, нашёдшимся на подоконнике.

— Пейте, — сказала она просто. — И не молчите.

Она поставила кружку перед Сергеем, стакан перед Максимом. Села на табурет, обхватила свою кружку ладонями, греясь.

Сергей взял кружку. Руки у него дрожали. Он сделал глоток, обжёгся, закашлялся.

— Горький, — сказал он.

— Настоящий кофе всегда горький, — ответила Лариса. — Сладкий — только в столовой, из цикория. И то, если сахару положат.

Она посмотрела на Максима. Тот сидел, не притрагиваясь к стакану, уставившись в одну точку на столе.

— Максим, пей. — Голос её стал мягче. — Ты завтра снова в бой. С пустым желудком нельзя.

Он поднял голову. Встретился взглядом с Сергеем. Тот не отвернулся. Сидел, сжимая кружку, и смотрел на него — уже не зло, не обиженно, а с чем-то, похожим на прежнее, довоенное тепло.

— Я не хотел тебя предавать, — тихо сказал Максим. — Я хотел, чтобы ты жил.

— Знаю, — так же тихо ответил Сергей. — Теперь знаю.

Он протянул руку. Не для рукопожатия — просто положил ладонь на стол, раскрытой, как тогда, в первые дни, когда они вместе считали первые рубли. Максим помедлил секунду, потом накрыл её своей.

Лариса смотрела на них, и в её глазах блеснуло что-то влажное. Она отвернулась, сделала вид, что поправляет фитиль на спиртовке.

— Ладно, — сказала она, справившись с голосом. — Мир? Тогда давайте пить кофе. А завтра… завтра разберёмся.

Они пили молча. Спиртовка догорала, пламя стало маленьким, синим. За окном всё так же падал снег — крупный, липкий, почти апрельский. В комнате было тепло — от спиртовки, от горячего кофе и от чего-то ещё, что, казалось, уже умерло, но вот — ожило.

Лариса допила первой, встала.

— Мне пора. Папа волнуется.

Максим хотел встать, проводить, но она махнула рукой.

— Сидите. Я сама.

В дверях обернулась. Посмотрела на Максима долгим, тёплым взглядом, в котором было всё: и тревога, и надежда, и что-то ещё, чему он не сразу нашёл название.

— Ты не один, — тихо сказала она. — Запомни.

Дверь закрылась. В коридоре затихли её шаги — сначала громко, по линолеуму, потом тише, на лестнице, потом совсем ничего.

Они остались вдвоём. В комнате пахло кофе, сгущёнкой и чем-то ещё — тем, что, кажется, начало заживать.

— Извини, — сказал Максим.

— И ты извини, — ответил Сергей.

Он встал, подошёл к подоконнику, собрал осколки разбитой кружки. Аккуратно завернул в газету, убрал в ведро.

— Завтра новую купим, — сказал он буднично. — Такую же. С петухами.

Максим кивнул. Слова были не нужны.

Они легли. Свет погасили. В темноте было слышно, как за стеной всё ещё играет радио — тихо, едва слышно. Старая песня сменилась новой, незнакомой. Кто-то пел про то, что утро вечера мудренее.

Максим лежал и смотрел в потолок. Трещина — та самая, что ползла от угла к люстре — показалась ему вдруг не такой страшной. Просто трещина. Бывает в старых домах.

Он закрыл глаза.

Впервые за много дней он уснул без снотворного и без мыслей о том, что будет завтра.