Коммерсант 1985

Глава 4

Время до следующей лекции Широкова Максим прожил на автомате. Пара по сопромату, где он механически чертил эпюры. Обед, который теперь он пропускал, ожидая вечерней трапезы макарон с тушенкой. Напряжение из за этого нарастало. Не есть было трудно. Сергей молчал, поглядывая на него с опаской, будто Максим нёс в себе тикающий заряд.

Перед политэкономией он нашёл уборную, плеснул ледяной воды на лицо. Зеркало показало бледного парня с тёмными кругами под глазами. Но в этих глазах не было ни паники, ни жара позора от вчерашнего. Только холодная, отточенная решимость. План «А» был черновиком. Пора сдавать в печать план «Б».

В аудитории он сел не с краю, а в середине, прямо перед кафедрой. Чтобы его было хорошо видно. Сергей, недоумевая, плюхнулся рядом.

— Ты чего, в лобовую? — прошипел он.

— Тактика, — коротко бросил Максим, не отрывая взгляда от пустой доски.

Широков вошёл с тем же видом усталой обречённости. Положил портфель, достал конспект. Пиджак, карман, «Паркер» — всё на своих местах. Сегодняшняя тема была скучной даже по меркам политэкономии: «Анализ фондоотдачи в машиностроительном комплексе». Цифры пятилетки, проценты выполнения, диаграммы роста. Широков говорил монотонно, как заведённая пластинка.

Максим ждал. Он смотрел не на преподавателя, а на последний ряд. Там сидел человек в простом тёмном пиджаке. Сидел совершенно неподвижно, положив на колени потрёпанную папку. И время от времени что-то в неё записывал. Его движения были чёткими, экономичными. Максим поймал себя на мысли, что уже знает, кто это. И знает, чего боится Широков больше всего — не скандала, не доноса, а именно вот этой немой, бесстрастной фиксации. Огласки в виде сухого, официального протокола.

Лекция клонилась к концу. Широков выводил мелом на доске итоговую формулу эффективности. Максим дождался паузы.

И снова поднял руку. Резко, намеренно демонстративно.

Весь зал замер. Широков, стоя спиной, замедлил движение мела. Плечи его напряглись, будто ожидая удара. Он медленно обернулся. Его взгляд, скользнув по Максиму, на мгновение метнулся к последнему ряду, к человеку с папкой. И в глазах преподавателя мелькнуло то, что Максим и ждал: не злость, а мгновенная, животная тревога. Страх быть записанным.

— Карелин, — голос Широкова был ровным, но в нём послышалось напряжение струны. — У меня мало времени. Ваш вопрос должен быть предельно конкретен.

— Он конкретен, Николай Петрович, — твёрдо сказал Максим, не опуская руки. — Просто я хочу уточнить один практический аспект вашей формулы.

Широков кивнул, едва заметно. Разрешая. Но его пальцы сжали мелок так, что тот хрустнул.

— Вы говорите о фондоотдаче как о ключевом показателе. Выводите её через отношение стоимости продукции к стоимости основных фондов. Но формула не учитывает фактора «узкого места».

Широков нахмурился.

— Какого «узкого места»? Говорите яснее.

— Конвейер, — сказал Максим, и его голос зазвучал громче, увереннее. Он встал, не как студент, а как докладчик. — Допустим, у нас цех. Пять станков. Четыре работают на полную, пятый — старый, ломается. Его производительность в два раза ниже. Общая фондоотдача считается по всем станкам. Но реальный объём выпуска определяет не средняя мощность, а мощность самого слабого звена. Самого медленного станка. «Узкого места». Пока вы не усилите его — все инвестиции в остальные четыре станка будут давать минимальную прибавку. Вы просто создадите задел перед «бутылочным горлышком», который будет гнить на складе. Система в целом не ускорится. Значит, ваша формула, выведенная в средних значениях, — это красивая фикция. Она не предсказывает реальный рост, она его имитирует на бумаге.

В аудитории стояла гробовая тишина. Ни шёпота, ни смешков. Все смотрели то на него, то на Широкова. А человек в последнем ряду усердно писал, склонившись над папкой.

Широков был бледен. Он не смотрел на Максима. Его взгляд был прикован к тому, кто записывал. Он видел, как его лекция, его безопасная, выверенная теория, превращается в конкретный, опасный казус. В пример неэффективности подхода, который он преподаёт. В протокол.

— Вы… — начал Широков, и голос его дрогнул. Он откашлялся, сделал над собой усилие. — Вы приводите частный случай. Теория оперирует общими закономерностями.

— Но практика состоит из частных случаев, Николай Петрович, — парировал Максим, не отводя взгляда. — И любой грамотный инженер или экономист, который хоть раз бывал в реальном цехе, знает про «узкие места». Игнорировать их — значит заведомо обрекать расчёты на провал. Я не оспариваю вашу теорию. Я указываю на её критическое упущение, которое делает её… уязвимой для критики. Особенно для критики с практических позиций.

Он сделал паузу, дав словам осесть. И добавил, уже тише, но так, чтобы слышно было во всем зале:

— Мне кажется, именно такие упущения и мешают нашей экономике выйти на качественно новый уровень. И их исправление было бы полезно всем. И науке, и практике.

Широков молчал. Он снял очки, снова протёр их, хотя они были чистыми. Это был жест проигравшего, ищущего паузу. Он украдкой, ещё раз глянул в конец зала. Человек с папкой аккуратно закрыл её и положил сверху ручку. Его работа, судя по всему, была закончена.

Взгляд Широкова вернулся к Максиму. И в нём уже не было ни гнева, ни презрения. Была усталая капитуляция и трезвая, холодная оценка.

— Садитесь, Карелин, — тихо сказал он. — Ваши… наблюдения… требуют отдельного обсуждения. Вне рамок лекции.

Он повернулся к доске, стёр формулу тряпкой. Его движения были медленными, будто он вдруг постарел.

— Лекция окончена, — бросил он в зал, не оборачиваясь.

Студенты зашевелились, загудели. Максим не двигался. Он видел, как человек с папкой встал и неторопливо вышел. Видел, как Широков, собрав вещи, направился к выходу, не глядя по сторонам.

Максим вскочил и нагнал его в коридоре.

— Николай Петрович.

Тот остановился, не поворачиваясь. Потом медленно обернулся. Его лицо было маской усталости.

— Что ещё? Вы добились своего. Вашу реплику записали. Поздравляю.

— Я не хотел вреда, — честно сказал Максим. — Я хотел показать, что могу видеть то, что другие не замечают. И что это видение может быть вам полезно. Не как угроза. Как инструмент.

— Инструмент, — с горечью повторил Широков. — Опасный инструмент. Вы играете с огнём, молодой человек. И привлекаете к себе внимание тех, чьё внимание лучше не привлекать.

— Возможно. Но теперь это внимание уже привлечено. И у нас есть общий интерес — чтобы оно было… конструктивным. Встреча в кафе «Весна». Без свидетелей. Я расскажу вам, кое что о будущем экономики, не в теории, а в реальной экономике. Уже в этом квартале.

Широков долго смотрел на него. Потом вздохнул, потер переносицу.

— Кафе… слишком публично. Приходите ко мне домой. В субботу, в три. Улица Луначарского, 42, квартира 14. И, ради всего святого… будьте осторожнее.

Он развернулся и зашагал прочь, быстро, почти бегом.

Максим остался стоять в пустом коридоре. В груди било не эйфорией, а холодным, ровным пульсом победителя. Первая стычка выиграна. Широков сел за стол переговоров. Но до субботы была ещё практика.

Через день Уралмаш завод встретил их ледяным ветром, гулявшим между корпусами-гигантами, и рокотом, исходившим из-под земли. Это был не просто звук — это была вибрация, входившая в грудь через подошвы. Запах металлической стружки, солярки и махорочного дыма.

Группу из двадцати студентов встретил представитель завода — сухощавый, подтянутый мужчина лет пятидесяти в строгом костюме и очках в роговой оправе. Представился: «Петров Алексей Семёнович, начальник бюро организации труда». Он вёл их по бесконечным цехам, крича над грохотом, объясняя основы.

Максим слушал вполуха. Его взгляд скользил по конвейерам, по грудам заготовок, по лицам рабочих, застывшим в маске усталой автоматичности. Его мозг, настроенный на поиск неэффективности, работал на полную. Он видел: очередь из трёх болванок перед одним фрезерным станком, в то время как два соседних простаивали. Видел, как рабочий десять минут искал подходящий ключ. Видел гору готовых деталей в углу, явно ожидающих погрузки несколько дней. Классика. «Бутылочные горлышки», простои, логистический хаос. Книга «Цель», прочитанная в другом веке, оживала перед ним в чёрно-серых тонах советского гиганта.

Игорь Полозков, комсорг, не отставал от Петрова, задавая выверенные, «правильные» вопросы о перевыполнении плана и соцсоревновании. Время от времени он бросал язвительные взгляды в сторону Максима.

— Карелин, кажется, задумался? — наконец не выдержал Полозков, когда группа остановилась у огромного пресса. — Мечтаешь, как бы здесь семечками торгануть?

Несколько человек сдержанно хихикнули. Сергей покраснел и потупился. Петров обернулся, вопросительно поднял бровь.

Максим не стал краснеть. Он спокойно посмотрел на Полозкова, потом на Петрова.

— Нет, Игорь. Я считаю, сколько эта штуковина простаивает впустую.

— Что? — не понял Петров.

— Пресс. Он делает одну деталь за… сколько, тридцать секунд? Но заготовку ему подают раз в полторы минуты. Значит, две трети времени он просто гудит вхолостую, расходуя энергию. Потому что логистика подвоза заготовок не синхронизирована с его циклом. Это всё равно что заправлять гоночный автомобиль по чайной ложке. Вы теряете до сорока процентов его потенциальной мощности. В масштабах цеха — это сотни тысяч рублей убытка в год.

Тишина, воцарившаяся после его слов, была громче грохота пресса. Петров снял очки, стал протирать их, пристально глядя на Максима.

— Ты откуда эти цифры взял? — спросил он негромко.

— Прикинул на глаз. По количеству рабочих, по темпу, по энергопотреблению такого оборудования. Это базовый расчёт. Любой студент-технарь может его сделать. Вопрос в том, почему его не делают те, кто обязан это делать.

Полозков фыркнул.

— Теоретик! На бумаге гладко! А на практике — план, график, снабжение!

— Именно поэтому план и срывают, — парировал Максим, обращаясь уже прямо к Петрову. — Потому что в плане заложена работа идеального конвейера. А на практике у вас цех — это не конвейер. Это цепь. И её пропускная способность равна пропускной способности самого слабого звена. Пока вы не найдёте все эти «узкие места» и не усилите их — хоть удвойте план, результат будет прежним. Только брака и простоев будет больше.

Петров не сводил с него глаз. В его взгляде было не раздражение, а живой, профессиональный интерес.

— «Узкие места»… Интересная терминология. Ты где это слышал?

— В жизни видел, — уклонился Максим. — Это очевидно.

— Очевидно для того, кто умеет смотреть, — медленно проговорил Петров. Он оглядел группу. — Всем понятно, о чём говорит товарищ Карелин?

Большинство молчало, пожимая плечами. Но один парень из группы, тихий троечник, неожиданно кивнул.

— Ну… в общем, да. У нас в мастерской в училище тоже самое было. Один станок всех тормозил.

Петров снова посмотрел на Максима, оценивающе. И в этот момент Максим поймал ещё один взгляд. С края группы. Та самая девушка с хвостиком, которая вчера фыркнула на его семечки. Сейчас её глаза были широко раскрыты. В них не было насмешки. Было изумление, смешанное с любопытством. Она смотрела на него, будто видя впервые.

Полозков, видя, что внимание Петрова полностью перехвачено, насупился, но промолчал.

— Хорошо, — сказал Петров, надевая очки. — Карелин, после экскурсии поговорим. А сейчас идём дальше.

Оставшуюся часть пути Максим шёл, чувствуя на себе два мощных взгляда: изучающий — Петрова, и заинтересованный — девушки с хвостиком. Полозков шёл в стороне, тёмный и злой, он ещё когда все сгрудились возле автобуса, пытался поговорить с той девушкой, но безрезультатно. Теперь же, он ен мог не видеть явный интерес к Максиму, от которого выражение его лица становилось ещё мрачнее. Для Максима это была двойная победа. Тактическая — он заявил о себе человеку с завода. И эмоциональная — он, нищий спекулянт семечками, заставил умную и красивую девушку посмотреть на себя по-новому.

Когда экскурсия закончилась у проходной и студентам дали час свободного времени «для ознакомления с социальной инфраструктурой завода», Максим увидел кивок Петрова. Он отделился от группы.

— Ты говорил про «слабые звенья», — без предисловий начал Петров, хитро улыбаясь, когда они отошли в сторону. — Говорить может любой студент, а если бы ты был инженером? Ты видишь решение?

— Вижу. Но для начала нужна диагностика. Нужно взять один цех, один участок. Несколько дней просто хронометрировать каждый этап. Засечь время обработки, время простоев, время ожидания. Нарисовать карту потока. «Узкие места» проявятся сами. Потом — локальные решения. Перебросить людей, изменить раскладку инструментов, подвезти второй штабелёр. Не глобальная реконструкция, а точечные удары. Эффект будет уже через неделю.

Петров слушал, задумчиво постукивая пальцем по планшету.

— Умно. Просто. И главное — без капитальных вложений. От начальства такого не услышишь. — Он посмотрел на Максима. — Тебя на какую практику определили?

— Говорили, в цех 4-С. К мастеру Василию.

Петров кивнул, в его глазах мелькнуло понимание.

— Василий… Да, ясно. Ну что ж, работай там. Смотри. Если появятся дельные мысли — приходи. Ко мне. Неофициально. Мне такие головы нужны.

Он пожал Максиму руку, крепко, по-рабочему, и ушёл.

Максим остался стоять. В кармане у него лежала та самая записка. Цех 4-С. Мастер Василий. Он оглядел скучающую группу. Сергей о чём-то спорил с Полозковым. Лариса стояла в стороне, листая конспект, но взгляд её снова скользнул в его сторону.

Он сделал вид, что пошёл к уборной. Завернул за угол гигантского корпуса, заглушающего все звуки. Нашёл табличку «4-С». Цех был не главным, каким-то вспомогательным. Внутри пахло машинным маслом, озоном и… кожей. У входа в небольшую стеклянную будку сидел бородатый мужик в замасленной телогрейке, что-то паял.

— Василий? — спросил Максим.

Мужик поднял голову. Лицо у него было обветренное, умные, хитрые глаза смотрели оценивающе.

— А тебе что?

— Меня Карелиным зовут. Говорили, можно к вам на практику.

Василий отложил паяльник, обтер руки тряпкой.

— А, это ты. — Он оглядел Максима с ног до головы. — Широков звонил. Говорит, парень с головой, но проблемный. Ну что ж, с головой тут не помешает. Практика — это для бумажки. А у меня для тебя работа есть. Настоящая. Пойдём.

Он повёл Максима вглубь цеха, мимо стеллажей с какими-то блоками.

Внутри было чистое, почти стерильное помещение. Яркий свет люминесцентных ламп отражался от гладкого линолеума. И стояли они — новенькие, с масляным блеском нестёртой заводской смазки, два фрезерных станка. Совершенно непохожие на грохочущих монстров в основном цехе. Модели, которых Максим ещё не видел в этом мире. Рядом на стеллажах аккуратно лежали коробки с зелёными платами, катушки проводов и несколько плотно запечатанных ящиков с японскими иероглифами.

— Вот она, моя настоящая работа, — тихо сказал Василий, поглаживая ладонью холодный корпус одного из станков. — Наш экспериментальный с Широковым проект.

Он подвел Максима к столу в углу, где под яркой лампой лежала пачка перфокарт.

— Нужен кто-то толковый. Для помощи. Пока физической, дальше посмотрим.

— Идёт. — сказал Максим.

— Тогда приходи с началом практики. Посмотрим, насколько ты толковый.

Максим возвращался в спокойно-приподнятом настроении. Кажется, его посев, начал давать свои плоды.