Красные туфельки (Сборник произведений молодых китайских писателей)

Янь Гэ ПАПА НЕ УМЕР

У отца в телефоне бабушка была записана как «мама». Этот абонент периодически начинал звонить в самый неподходящий момент.

Иногда звонок раздавался во время собрания на заводе, когда отец отчитывал вечно хихикающих девиц из отдела оптовой торговли. Иногда бабушка начинала названивать, когда он выпивал с друзьями из других городов — они впятером заказали уже третью бутылку водки «Маотай», а отдельный кабинет в ресторане заволокло густым табачным дымом. Порой выходило и того хуже — отец занимался любовью, возможно с мамой, возможно с чьей-то чужой женой. Короче говоря, стоило отцу начать получать удовольствие от жизни, как раздавался телефонный звонок, причём играла мелодия «Цветок жасмина», услышав которую отец тут же давал слабину. Когда на экране телефона для верности высвечивалось слово «мама», то весь его внутренний стержень куда-то девался. Отец соскальзывал со своего места, словно пёрышко, хватал трубку, тихонько откашливался, выходил в коридор и отвечал:

— Слушаю, мама.

Бабушка на другом конце своими воплями разрывает телефонную линию и сердце отца:

— Шэнцян! Алло!

Отец тут же отзывался:

— Тут я, тут, мама, говори.

Он прислонялся к стене и стоял всего в полутора метрах от противоположной стены и в трёх-пяти улицах от самой бабушки.

— Да, мама, я понял. Не беспокойся. Я в курсе.

Потом отец вешал трубку и возвращался в комнату. Разговор длился всего-то пару минут, а ситуация кардинально изменилась. Если дело было на заводе, то девицы из отдела оптовых продаж шушукались, пересказывая друг дружке подробности своих романов, в ресторане друзья или строчили эсэмэски или курили, ну а женщина, из чьей постели он вылез, увлечённо отдирала мозоль на пятке. Отец покашливал, закрывал за собой дверь, и все возвращались к тому, на чём остановились.

Единственное исключение — если женщиной в постели оказывалась моя мама, то пары вопросов о бабушкиных делах было не избежать. Мама спрашивала:

— Зачем твоя мама звонила?

Отец подходил к кровати, сбрасывал шлёпанцы, забирался в постель и нырял под одеяло со словами:

— Не бери в голову!

И они продолжали начатое.

Через некоторое время папа, надев бордовую полосатую рубашку, выходил в коридор и звонил Чжу Чэну, своему водителю:

— Ты где? Ммм… заезжай за мной.

Он вешал трубку и спускался вниз, но на полпути к следующему лестничному пролёту останавливался и принимался ругаться на чём свет стоит, изливая целый поток крепких словечек, а потом прибавлял:

— Да чтоб вам башки не сносить! Да чтоб вы передохли все! Ублюдки!

Отец ругался так всю дорогу с пятого до первого этажа, а, выйдя на улицу, закуривал и всматривался вдаль, пока на горизонте не показывался Чжу Чэн на чёрной блестящей «ауди». Тогда он тушил окурок о подошву ботинка, потом открывал заднюю дверь и запрыгивал в машину со словами:

— В «Цинфэнъюань».

Чжу Чэн выворачивал руль и ехал по Западной улице в сторону, противоположную центру. По пути они, естественно, проезжали перекрёсток, отец смотрел из окна. На обеих улицах образовалась жуткая толкучка; после того, как здесь открыли торговый центр «Тяньмэй», дорожная ситуация становилась всё хуже и хуже. К примеру, какая-то парочка, обнявшись, продефилировала прямо перед капотом машины, не обращая на неё особого внимания, или молодая мамаша, которая в одной руке держала целую кучу пакетов с покупками, а второй тащила ребёнка, который чуть было не снёс зеркало заднего вида. Чжу Чэн ударил по тормозам, едва не сбив их, после чего высунулся из окна и разразился тирадой по поводу их предков чуть ли не до восемнадцатого колена.

— Чжу Чэн, не надо так нервничать, — посоветовал отец с заднего сиденья.

— Господин Сюэ, этим людям недостаёт взбучки! Они думают, что я не осмелюсь их задавить! — Чжу Чэн, поворачивая руль, выехал из толпы.

— Времена нынче не те. Те, кто в ботинках, боятся босых. А водители — пешеходов, — пробурчал отец.

— Вот и я о том же! — поддакнул Чжу Чэн. — Китайцы совсем испортились!

Они перебросились ещё парой фраз и миновали мост Шэньсянь. В позапрошлом году на этом месте разбили парк, засыпав вонючие водосточные канавы, которые были здесь раньше. Отец через стекло видел стариков, собравшихся в парке, одни беседовали, другие просто так сидели, но бабушки среди них, разумеется, быть не могло. Отец ощупью нашёл мобильный телефон, вытащил и посмотрел, сколько времени.

У входа в жилой комплекс «Цинфэнъюань» отец сказал:

— Чжу Чэн, внутрь не заезжай, на сегодня ты свободен. Вечером машина не нужна, я сам доберусь.

— Я вас подожду, далеко идти, — возразил Чжу Чэн, как положено хорошему водителю.

— Да тут два шага, я пройдусь. Отгони машину обратно на завод, завтра с утра заезжай за мной в восемь, — отец дал указания, открыл дверь и вышел из машины.

Дедушка умер два года назад, а прошлой весной их домработница заявила, что невестка зовёт её обратно присматривать за внуком, так что она быстренько собралась и уехала в родную деревню. Бабушка сказала, что не сможет уже найти подходящую домработницу, поэтому махнула рукой и теперь жила одна в старой квартире с тремя спальнями и двумя залами, отказавшись даже приглашать помощницу с почасовой оплатой. Ей хотелось покоя.

По сравнению с прошлым годом бабушка похудела, стала ниже ростом, и это не ускользнуло от внимания папы. Он поднялся на третий этаж, открыл дверь своим ключом, как обычно не сразу нашёл бабушку. Вся квартира была завалена книгами, журналами и газетами, словно бы в ней никто не жил несколько месяцев.

— Мам! — позвал отец. А потом снова крикнул, испугавшись, что бабушка не отвечает: — Мама!

— Иду! Иду! — отозвалась бабушка, выплывая из дальней комнаты. — Шэнцян, ты приехал!

— Приехал. — С этими словами отец вышел на балкон и нашёл пепельницу, которую бабушка засунула за цветочный горшок, вернулся в гостиную, закурил и уселся на диван.

— Ты опять куришь! — воскликнула бабушка с плетёного стула, глядя на отца и качая головой.

— Не приставай ко мне, а? — огрызнулся отец.

— Если я к тебе не буду приставать, кому вообще до тебя будет дело? — парировала бабушка.

— Ну да, ну да, — кивнул отец после очередной затяжки.

— Мне надо кое-что с тобой обсудить, — сообщила бабушка.

Отец слушал бабушку и при этом внимательно её рассматривал.

Волосы её давно уже поседели, но она добросовестно завивала их и укладывала локоны. Одета бабушка в светло-зелёную шёлковую куртку на подкладке и в серую юбку с белыми узорами из такого же материала почти до колена, а ниже коленей, над носками телесного цвета, виднеется голая кожа на икрах, серовато-белая и такая сморщенная, словно бы её оттягивают вниз полдесятка гирек.

Отец отвлёкся, припоминая, когда впервые понял, что бабушка состарилась.

Это случилось году в девяносто шестом или девяносто пятом, где-то в марте-апреле. Бабушка внезапно принялась убеждать отца, что он должен отвезти её в уезд Чуннин[53] в лощину Лихуа[54] полюбоваться цветущей грушей. Когда они добрались до места, там была такая толпа людей, что бабушка осталась в машине, нахмурив брови. Чжу Чэн тогда только-только начал работать у отца шофёром, причём водил тогда «сантану»[55] и ещё не разбирался, что к чему, — сидел как истукан на водительском сиденье, пришлось отцу самому помогать бабушке вылезти из машины. Отец держал бабушку за левую руку, помогая выбраться, а заодно придерживал её за плечо.

Именно в тот момент он понял, что бабушка постарела. Через одежду он чувствовал, что кожа на плечах свисает складками, которые буквально колышутся при каждом шаге. Он испугался и чуть не отпустил её руку. Она спросила:

— Шэнцян, посторонись, как я пройду, если ты мне дорогу загородил?

Папа сделал шаг назад, отпустил бабушку, глядя ей вслед, а потом позвал:

— Мам!

Бабушка остановилась, повернула голову. На её лице не было ничего необычного, такое же лицо, как и несколько минут назад, но отцу вдруг стало невмоготу видеть это.

— Пошли уже, — велела бабушка.

Они съездили полюбоваться цветущей грушей, то ли в девяносто шестом, то ли в девяносто пятом году, а уже в машине по дороге обратно в Пинлэ бабушка сказала:

— Ты всё-таки не разводись с Аньцинь, развод плохо скажется на твоей репутации. Она же на коленях перед тобой ползала, вот и прости, вернись, прояви снисхождение. Если вы разведётесь, то какого мнения окружающие будут о нашей семье, как я буду объясняться с её родителями?

Отец в ответ только рассеянно хмыкнул, он чувствовал, как его правая рука немеет. Бабушка довольно долго сжимала его руку, но отец так ничего и не сказал, и она спросила:

— Ты меня вообще слышал, Шэнцян?

— Да, хорошо, — снова односложно ответил отец, потушил сигарету, перевёл взгляд с бабушкиных голеней на её лицо и покивал.

— Тогда поезжай домой, я немного почитаю и лягу спать, — сказала бабушка.

— Хорошо, ложись пораньше, мам, — сухо процедил отец.

Когда они высадили бабушку у дома, отец потоптался несколько минут в коридоре, а потом поднялся на пятый этаж. Лестница закончилась, он оказался перед одной-единственной двустворчатой дверью. Отец вытащил мобильник и позвонил, ему тут же ответили.

— Открой, — попросил отец.

Через мгновение дверь отворилась. На пороге стояла хорошенькая девушка — Чжун Синьюй. Она, наверное, сделала новую причёску, чёрные как смоль волосы падали по обе стороны заострённого личика, очень красиво.

Отец наконец заулыбался, вошёл и затворил за собой дверь.

У отца в телефоне Чжун Синьюй значилась всё время под разными именами, причём мужскими. Несколько месяцев она называлась Чжун Чжуном, потом полгода носила имя Чжун Цюня, но с недавних пор отец решил отказаться от лишних сложностей и просто обошёлся одной фамилией «Чжун», добавив перед ней уважительное «старина».[56]

Как-то раз дома отец ужинал, телефон лежал на столе и вдруг зазвонил, отец не успел сразу отреагировать, и мама посмотрела, кто звонит, и сообщила:

— Старина Чжун.

— А. — Папа взял телефон и ответил на звонок: — Старина Чжун, а я как раз дома ужинаю. В мацзян[57] играть?

Чжун Синьюй ойкнула на том конце провода.

— Мне ещё посуду надо помыть сегодня, — со смехом продолжил отец и нажал на отбой.

Мама спросила:

— Он тебя давно никуда не звал?

— Давненько. — Отец положил себе ещё зелёного перца и баклажаны, а потом палочками сгрёб рис через край тарелки прямо в рот. — Помою посуду и навещу его.

— Поешь и иди. — Мама искоса глянула на него. — Он же тебя как позовёт, так прямо загораешься. Иди, я сама помою посуду.

Папа тут же радостно выскочил за дверь. То, что он записал девушку просто под фамилией «Чжун», позволило ему выиграть малой кровью — гениальное решение!

Чуть позже Чжун Синьюй спросила:

— Теперь я называюсь «стариной Чжуном»?

— Ну. — Отец сосредоточенно ласкал грудь девушки, эта грудь была невелика по сравнению с теми бюстами, какие ему доводилось ласкать, но казалась прохладной и по ощущениям напоминала яшму.

— Ну-ка, назови меня так! — велела Чжун Синьюй отцу, хихикая.

— Старина Чжун!

— Какой послушный мальчик! — просияла девушка, а потом, приподняв зад, прижалась к отцу.

Честно говоря, отец наслаждался тем, что Чжун Синьюй такая дурочка, когда они занимались любовью, он порой ругался: «Корова тупая!». Чжун Синьюй не обижалась и вела себя сообразно прозвищам.

Они с отцом тайком встречались почти два года, к слову сказать, в этом есть и дедушкина заслуга.

Это случилось за три месяца до дедушкиной смерти. Дедушке было тогда почти восемьдесят пять, а бабушке исполнилось семьдесят восемь. В первый месяц после Праздника весны, недели через две, мобильник отца зазвонил, когда ещё даже восьми не было.

Отец с матерью спали, и звонок их напугал. Отец спросонок схватил телефон, увидел, что звонит бабушка, и, сдерживая злость, прокричал в трубку:

— Мама, что тебе?

Бабушка на том конце рыдала в голос. Папа резко сел:

— Мама, что случилось?

— Я хочу развестись с твоим отцом! Я хочу развестись с твоим отцом! — причитала бабушка.

Отец с мамой быстро оделись и поспешили к бабушке. Мама села за руль своей машины. По дороге она переспросила:

— Твоя мать сказала, что собирается разводиться с твоим отцом, я всё правильно поняла?

Да, именно так. Когда они добрались до дома родителей отца, мама припарковала машину, а отец, перепрыгивая через две ступеньки, поднялся наверх и открыл дверь своим ключом. Бабушка сидела в гостиной и рыдала, спрятав лицо в ладонях. Отец подошёл к ней:

— Мамочка, ну не плачь, скажи, что случилось?

— А ты у папаши своего спроси! — Бабушка махнула рукой в сторону балкона.

Дедушка сидел на балконе в плетёном кресле. На улице стояли холода, поэтому на нём были тёплые кальсоны и тулуп. Дедушка курил одну сигарету за другой, и на меховом воротнике толстым слоем лежал пепел.

— Пап, что ты натворил? — спросил отец у дедушки.

Дедушка помотал головой и ничего не ответил.

— Твой папаша завёл себе бабу на стороне! — раздался из гостиной голос бабушки.

Отец не знал, смеяться ему или плакать. Они с дедом переглянулись, как соучастники, а потом отец сказал:

— Пап, а ты ещё ого-го! Силён!

Дед сухо рассмеялся. Мама прибежала снизу. Бабушка разрыдалась ещё громче, будто бы кто-то отдавил ей ногу.

— Мама! — позвала мама бабушку, топчась в дверях и поглядывая на дедушку на балконе, не понимая, уйти ей или остаться.

Отец махнул рукой, мол, ничего страшного, и мама подошла к бабушке, села на корточки, обняла её за плечо и тихонько сказала:

— Мама, не плачьте, расскажите спокойно, что случилось.

— Я так жить не могу! — сказала бабушка. — Скажи своему папаше, что я устала быть при нём нянькой. Пусть с кем хочет, с тем и милуется, а я хочу покоя!

За несколько дней до этого их домработница действительно не вышла на работу, а поехала к себе домой на Новый год. Поэтому мама быстро разогрела вчерашний куриный суп, приготовила лапшу, выложила на тарелку маринованные овощи, и все худо-бедно уселись завтракать.

— Шэнцян, я позвоню твоей сестре и попрошу её приехать. Сегодня же развожусь с твоим отцом. Я всегда была порядочной женщиной и совершенно не хочу его принуждать, если он решил развлекаться, пусть развлекается, но я к этому не хочу иметь отношения.

Дедушка, низко опустив голову, молча ел. Отец хотел что-то сказать, но мама жестом его остановила. Бабушка так и не позвонила тёте, и отец решил, что дело удалось спустить на тормозах.

Через три месяца у дедушки поднялось давление и его увезли в городскую больницу. Но до самой его смерти бабушка так и не вышла из дома. Кто её только ни уговаривал — мама, папа, тётя, тётин муж или домработница — бесполезно, она отказывалась в последний раз навестить дедушку.

— Не пойду, — говорила бабушка. — Пусть его та баба навещает!

Отец взвесил все «за» и «против» и, сидя у изголовья кровати дедушки, спросил его:

— Пап, ты не о чем не хочешь меня попросить? Я тебе обязательно помогу.

Дедушка взглянул на отца, вздохнул, но так и не выдохнул, покачал головой и умер, держа отца за руку.

То был конец пути героя, и отца переполняла грусть, он думал о жизни дедушки и не мог сдержать слёзы и гнев. Чёрт побери! Не прошло и двух месяцев, как отец сошёлся с Чжун Синьюй, которая занималась продажей сотовых телефонов в компании «Лунтан», и поселил её в том же доме, где жила бабушка, на верхнем этаже. Чёрт бы побрал этих тупых коров! Да чтоб вы все сдохли! Да, отец, занимаясь любовью, произносил немало странных слов.

По совести говори, отец вовсе не был плохим человеком. Всего через два месяца после его семнадцатилетия бабушка устроила сына работать на завод по производству бобовой пасты. Начальника отца звали Чэнь Сюлян, и тот тоже не был плохим человеком, разве что немного ленивым, а ещё злостным курильщиком. Каждый раз, когда папа шёл на работу, бабушка поручала ему купить по дороге пачку сигарет «Пион» для Чэнь Сюляна. Получая сигареты, начальник широко улыбался и отправлял отца работать. Если же сигарет не было, то Чэнь Сюлян непременно обзывал отца каким-нибудь обидным словом, например «сопляком», а потом отправлял работать.

Это было вроде году в восемьдесят третьем или восемьдесят четвёртом. Мама рассказывала, что отцу был поручен бродильный цех. Подходил к концу май, вот-вот должен был начаться июнь, в воздухе роились мухи и комары, летали воробьи, по земле ползали бобовые зерновки и медведки. Всё расцвело пышным цветом, но все местные жители шли работать в бродильный цех. Стоило бабушке взмахнуть своей лилейной ручкой, и отец с концами сгинул в бродильном цеху.

Неместные, разумеется, никогда не видели, как кипит работа в бродильном цехе в Пинлэ, а отец насмотрелся до такой степени, что аж тошнило. Ровную площадку заставляли глиняными чанами, высотой где-то по пояс, а шириной в два обхвата, внутри плескалась пузырящаяся жижа из кормовых бобов, которые только в апреле начали гнить, уже в мае к ним добавляли мелко порубленный перец чили, бадьян и лавровый лист, щедро приправляли смесь горстями поваренной соли. В итоге вкус перца с каждым днём изменялся, потихоньку на жарком солнце перец отдавал свои соки и вкус, сначала очень яркий, а потом совсем кислый. Иногда солнце припекало так сильно, что красновато-коричневая бобовая масса начинала бурлить, на её поверхности вздувались пузыри. Тогда отец должен был взять палку высотой с него ростом, с трудом помещавшуюся в руку, встать на скамейку и, обходя чан за чаном, мешать их содержимое. Дело это было чрезвычайно серьёзное, начальник, чтобы обучить отца, постоянно бил его по голове.

Чэнь Сюлян стоял рядом с сигаретой во рту, обеими руками изображал, как надо с силой перемешивать массу, и покрикивал, искоса глядя на отца:

— Медленнее, медленнее!

Отец замедлял движения и мешал бобы палкой, словно ложкой, однако начальник снова был недоволен и орал:

— А теперь побыстрее! Живей, живей, живей!

С каждым движением шеста масло из перца смешивалось с паром и летело отцу прямо в лицо. Оно было таким едким, что казалось, будто все его кишки тут же им пропитываются, становясь ярко-красными. Как-то отец не выдержал, швырнул шест в чан и сказал Чэнь Сюляну:

— В конце концов, быстрее или медленнее? Хватит издеваться надо мной!

Мама рассказывала:

— Отец думал, что Чэнь Сюлян его изобьёт.

Но этого не произошло. Вместо этого начальник задумчиво докурил сигаретку, бросил окурок на землю и раздавил каблуком, а потом с улыбкой подошёл к чану, взял шест и показал отцу, как надо мешать:

— Сюэ Шэнцян, смотри внимательно. Шест надо держать крепко, но запястье расслабить и водить шестом туда-сюда, как будто бабу имеешь, понял? Представь, что это не чан, а её дырка, если получается бабе удовольствие доставить, то и бобы перемешаешь нормально.

Отец ещё не спал с женщинами, на самом деле он даже женщину с голым задом представить себе не мог, но, услышав слова Чэнь Сюляна, буквально впился в него глазами.

Он наблюдал, как тот методично перемешивает бобы, подчиняясь какому-то магическому ритму: медленно, медленно, быстрее, потом резкий толчок обоими запястьями и снова медленнее. Шест двигался в бобовой массе, пока бобы не начинали стонать, выпуская соки, пока из красного жгучего перца не начинало выделяться масло, издавая головокружительный аромат. В итоге, пока отец смотрел на происходящее в бродильном цеху, у него случилась эрекция.

Нужно ли говорить, что в итоге отец набил руку в перемешивании бобов и считал, что с женщинами у него тоже хорошо получается?

Ах да, я ещё не успела рассказать, как он стал хорошим человеком, но тут история не такая славная, как в случае с бобами. Мама особо на эту тему не распространялась, но в нашем городе нет непроницаемых стен, и от людей ничего не скроешь.

Отец никогда не рассказывал, да даже и не думал об этом, но определённо не мог позабыть то лето, когда даже мысли о женщинах заставляли грустить и сводили с ума. Во всём виноват чёртов Чэнь Сюлян. Отец, потея, лежал на летней циновке, занимался рукоблудием и в душе материл Чэня, но находил время и подумать о местных девушках, которых считал красивыми, представлял, как они выглядят без трусов, и так далее, и так далее, и так далее.

Но отец не лишился остатков разума, он тщательно проанализировал сложившуюся ситуацию и пришёл к выводу, что вряд ли найдёт на всё готовую девушку, а если и найдёт, то это быстро станет достоянием местной общественности и бабушки. В итоге после недели рукоблудия отец решил пойти на злачную улочку Яоу и найти там по сходной цене женщину без трусов.

Той улочки больше не существует, ну, или говорят, что она исчезла, а попасть туда могут лишь люди, знающие пароль. В общем, в Пинлэ все лоботрясы знали её местоположение, а горожане просто делали вид, что не в курсе. На самом деле, если пойти по Наньцзе в сторону от центра, то на подходе к 372-му заводу есть одна неприметная улочка, вдоль которой растут редкие османтусы, на их ветках ещё натянуты верёвки, с которых иногда свисают полотенца или постиранная одежда, — это и есть та самая знаменитая улочка Яоу. Разумеется, когда отец был маленьким, злачная улочка называлась не Яоу, да и не улочка то была, здесь жила всего одна девица по имени сестрёнка Хун, которая работала за закрытыми дверями. По слухам, стоили её услуги пять юаней, а если повезёт, то можно было договориться и за четыре пятьдесят. Через десяток лет улочка Яоу разрослась и обрела известность, по соседству с сестрёнкой Хун поселилось множество девушек, средняя цена составляла пятнадцать юаней. Тогда улочка Яоу какое-то время процветала, некоторые отчаянные головы даже приезжали к девушкам из соседнего городка на автобусе за полтора юаня. После двухтысячного года, а может, после две тысячи второго отец сходил туда ещё раз, девушка назвала ему цену в сто пятьдесят юаней, и тогда отец понял, что лафа кончилась.

В двухтысячном или две тысячи втором году отец выложил бы сто пятьдесят юаней и не поморщился, но почти два десятка лет назад дело обстояло совсем иначе. Чтобы скопить пять юаней, ему пришлось долго ломать голову, но охота пуще неволи.

Каждый день отец завтракал дома, а потом шёл на завод, обедал и ужинал он в заводской столовой. Кроме тех денег, на которые он покупал сигареты для Чэнь Сюляна, других карманных денег у него не было. Делать нечего, пришлось что-то соображать с сигаретами. Пачка сигарет «Пион» стоила пять цзяо два фыня, а пачка «Первосортных» — два цзяо четыре фыня, таким образом, покупая сигареты подешевле, можно было в день экономить по два цзяо девять фыней, и тогда уже через восемнадцать дней можно навестить сестрёнку Хун. Или можно воплотить ещё более смелый план: покупать не пачку «Пиона» за пять тридцать, а дешёвенькую «Пихту» за один цзяо и три фыня, тогда в день будет оставаться аж четыре цзяо, и к сестрёнке Хун можно пойти всего через тринадцать дней.

Отец на клочке бумаги трижды пересчитал оба варианта и обдумывал их день и ночь на протяжении пяти суток, а когда он стоял перед лотком с сигаретами, глядя на пачки, в голову лезли мысли о женщинах внутри чанов. В конце концов он скрепя сердце и скрипя зубами пошёл-таки на риск и сказал продавцу:

— Пачку «Пихты».

Чэнь Сюлян промолчал, он взял пачку, посмотрел на неё, хмыкнул и всё. Сигареты они и есть сигареты. В особо жаркие дни он, голый по пояс, садился под большим эвкалиптом, и изо рта торчала половинка «Пихты». Солнце светила слишком ярко, и отец не видел, куда смотрит Чэнь, поэтому отводил глаза, наклонял голову и мешал свои бобы.

Он, чёрт побери, едва ли не умирал от этого бульканья бобов! Даже сейчас, проходя мимо бродильного цеха, отец не выдерживает и искоса взглядывает на огромные чаны, которые теснятся на площадке и в которых плещется его первая любовь.

Короче говоря, отец, собравшись с духом, тринадцать дней покупал Чэню дешёвые сигареты и в итоге собрал пять юаней и два цзяо. В тот день едва петухи возвестили о начале нового дня, как он уже бодро простился с девственностью на улице Яоу. Воспоминания остались несколько смутные. Он не помнит точно, то ли всё смазалось потому, что сестрёнка Хун тогда сработала профессионально, или же он сам потрудился на славу, он понял лишь, что стоны она тогда издавала необычные. Когда всё закончилось, отец вынул из кармана деньги и отдал ей.

— Тут больше на два цзяо, малыш, — сказала сестрёнка Хун из добрых побуждений.

— Это тебе, — сухо сообщил отец.

У всего есть оборотная сторона. Те истины, которые бабушка с детства вбивала отцу в голову, не пошли прахом, в итоге отец стал хорошим человеком, настоящим филантропом.

В тот вечер отец ужинал вместе с Гао Тао и Чжун Шичжуном (настоящим «стариной Чжуном») в ресторане «Плывущий аромат»; неизвестно, с какой стати, но разговор зашёл о той самой сестрёнке Хун с улочки Яоу. Гао Тао выпустил облачко дыма и затушил бычок о гузку недоеденной утки, оставшейся на тарелке, а потом ткнул указательным пальцем в отца и пьяным голосом спросил:

— Чжун, ты помнишь ту сестрёнку Хун? Первую любовь Сюэ Шэнцяна?

— Да какая к чёрту первая любовь? — фыркнул отец, он ни за что на свете не признался бы, что именно сестрёнка Хун лишила его невинности.

— Неважно, ты, когда мелкий был, постоянно бегал туда, чтоб переспать с сестрёнкой Хун, даже как-то раз залез к соседям и кролика у них стащил, помнишь?

Непонятно, когда это началось, но отец с друзьями достигли того возраста, когда, выпив, начинают предаваться воспоминаниям о былом.

— Точно! Я вспомнил! — воскликнул Чжун Шичжун. — Его мать тогда так рассвирепела, что он сбежал из дому и два дня ночевал у меня, наглец!

— Ах вы, два старых пердуна! Это ж когда было? Что, больше поговорить не о чем?

Отец схватил со стола полупустую пачку сигарет и бросил в голову Чжуну, а тот, рассмеявшись, поймал пачку на лету, вытащил сигарету и закурил. Официантки, которые их обслуживали в отдельном кабинете, прыснули, прикрывая рот, поскольку в открытую смеяться было неудобно.

— Ну да ладно. — Чжун после двух затяжек кое-как сделал серьёзное лицо и спросил отца: — Кстати, как матушка?

— Полна сил, — ответил отец, — не далее как позавчера вызвала меня к себе, чтобы обсудить, как будем справлять её восьмидесятилетие.

— Ого! — воскликнул Гао Тао, хлопая отца по плечу. — Восемьдесят лет — это серьёзное дело! Шэнцян, ты должен постараться всё организовать в лучшем виде!

— Да уж организую. — Папа подцепил палочками кусок утки, сваренной в маринаде, и сгрыз весь, прямо с косточками. — Мама говорит, что нужно позвать всю семью, мою старшую сестру, старшего брата — короче, всех, а ещё родственников и друзей из Пинлэ, чтоб весело было. Мне всё надо устроить, а эти товарищи, от которых обычно ни слуху ни духу, снизойдут до нас!

— Ну же, — Гао Тао расслышал в голосе отца нотки раздражения и решил успокоить его: — Шэнцян, у тебя всегда всё спорится, да и живёшь ты под боком у матушки, нужно лишь постараться.

— Спорится? — Отец, подумав непонятно о чём, разозлился. — Хрена лысого! У меня нет выбора, меня страна заставляла, общество заставляло… — Он поднял стопку с водкой, друзья чокнулись и выпили до дна. — И мать заставляла!

Это правда, а не просто ругань. То, что он не потерял остатки мозгов на улочке Яоу, стал состоятельным и уважаемым человеком в Пинлэ, целиком и полностью заслуга бабушки, которая постоянно его заставляла.

«Из-под палки выходят хорошие люди», любила повторять она. «Любовь матери портит ребёнка», — отец помнил ещё и такую фразу, её бабушка любила произносить всякий раз, когда брала в руки веник, чтобы отлупить его. Разумеется, отец не мог этого забыть, хоть и не признавался, но до девятнадцати-двадцати лет, когда он уже начал встречаться с мамой, бабушка, если ловила его за игрой в мацзян, то могла заставить снять штаны и лечь ничком на лавку в одних кальсонах для порки.

Бабушка всегда любила приличия и ко всему относилась обстоятельно, всю жизнь отца она, приосанившись, стояла возле него и била папу метлой по заднице, прикрытой кальсонами, не кричала, не шептала, а спокойно так приговаривала: «Пойми, Шэнцян, ты должен меня слушаться, мы все на тебя надеемся, сынок. Не вини меня за рукоприкладство. Любовь матери портит ребёнка».

Хрен там! Папа всю жизнь ругался про себя: «А почему ты никогда не бьёшь старших брата с сестрой?»

Так он ругался двадцать с лишним лет про себя, но так и не отваживался произнести это вслух: он отлично понимал, что с тех пор, как появился на свет, проведя девять месяцев в утробе бабушки, стал в этой семье мальчиком для битья.

— Девушка, откройте ещё одну! — закричал папа, показывая на непочатую бутылку водки «Маотай», раз уж такое дело. Деньги? Это всего лишь бумажки! Были да сплыли! Когда отец тратил деньги, заработанные на заводе, на душе становилось особенно приятно.

У папы в мобильнике фигурировало ещё одно имя — Дуань Чжимин. Самое противное, что он и глядеть-то на него не хотел, но имена в памяти телефона шли по алфавиту, и всякий раз, когда отец открывал список контактов в поисках нужного телефона, натыкался на него. Иногда наткнётся и ничего, но порой его это жутко бесило. Как-то раз он чуть было не стёр фамилию дяди, оставив только имя, чтобы гребаный абонент переместился с «Д» на «Ч» и не мозолил глаза, но так и не сделал этого. Если убрать фамилию и оставить одно имя Чжимин, то вроде как у вас отношения близкие. Ничего, лучше уж потерпит, лишний раз взглянет на имя этого урода.

К тёте отец относился с большим уважением, чем к дяде. Он, как и положено, сохранил её номер под именем «старшая сестра», каждый раз, когда звонила тётя, папа, как и положено, отходил в сторонку, в коридор или на балкон, сбрасывал звонок, перезванивал, через пару минут тётя брала трубку и тихонько отвечала:

— Шэнцян.

Сколько папа себя помнил, тётя никогда не говорила на местном диалекте, только на путунхуа, поэтому обращался с ней всегда очень мягко. Когда он дозвонился, из трубки донёсся голос тёти, как у диктора по телевизору:

— Шэнцян, что случилось?

Отец проглотил все те обидные слова, которые подступали к горлу, и официально, словно отчитывался перед большим начальником о проделанной работе, отчеканил:

— Ничего не случилось, просто в следующем месяце маме восемьдесят, она хочет, чтобы на празднование пришла вся семья.

— Ах да! — В голосе тёти послышалось удивление. — Я чуть было не забыла. Да, конечно, нужно приехать. Ты тогда назначь дату, и я приеду!

— Хорошо, — ответил отец, поскольку говорил с тётей, — будь на её месте кто-то другой, он обязательно бы про себя выругался пару раз: «Ну-ну, Дуань Чжимин, я типа дату назначь, ресторан закажи, а ты приедешь на всё готовенькое поесть да выпить!»

— Всё хорошо? — спросила тётя. — Как Аньцинь? Как Синсин? Получше?

— Всё хорошо, — с жаром врал папа.

— Хорошо, что хорошо, — сказала тётя.

Тётин вопрос заткнул отцу рот, хотя слова вертелись на кончике языка. Никто не знал, даже бабушка была не в курсе, но отец в душе понимал, что если бы не тётя, то они с мамой расстались бы, ведь от развода его отговорила не бабушка, а тётя.

В тот раз случилось нечто из ряда вон выходящее — тётя сама позвонила отцу и спросила:

— Шэнцян, ты правда твёрдо решил развестись с Аньцинь?

Отец не отвечал, только за день до этого он клятвенно обещал бабушке не разводиться, но никак не мог проглотить обиду.

Тётя отлично понимала, что значит его молчание. Она вздохнула и продолжила:

— Шэнцян, я узнала об этом, раз ты хочешь развестись, тебя никто отговорить не сможет, но я хочу тебе сказать пару слов, ты послушаешь, что скажет старшая сестра, и примешь к сведению?

— Говори, — искренне ответил отец и уселся на диван, оцепенело глядя на входную дверь в конце прихожей.

— Мы с Аньцинь как-никак два года вместе отработали, она хорошая девушка, иначе я не стала бы тебя с ней знакомить. Вы прекрасная пара, и мне очень не хочется, чтоб вы разошлись. Поэтому сегодня я от имени Аньцинь попрошу у тебя прощения, не знаю только, услышишь ты меня или нет.

— Продолжай, — сказал отец, всё ещё не отводя взгляда от входной двери.

— Я не говорю, права Аньцинь или нет, просто если ты с ней разведёшься, что будешь делать? А Синсин что будет делать? Она вот и заболела. Ты не думай, что я ничего не понимаю. Когда вы с Аньцинь ссоритесь, ей, конечно, очень тяжело. А если вы разведётесь, то где ты найдёшь человека, который будет о ней заботиться? Разумеется, в твоём возрасте и с твоими возможностями найти женщину несложно, ты себе сможешь найти жену, но где взять мать для Синсин? Если возьмёшь в жёны ровесницу, то у неё уже есть прошлое и целый ворох проблем. Если женишься на женщине значительно младше себя, то на что это будет похоже? Я твоя сестра и хорошо тебя знаю, сейчас на заводе дела идут неплохо, ты у нас популярен, а вокруг полно молоденьких девиц, но с ними можно поразвлечься разок-другой и забыть, в дом-то их не приведёшь. Ты подумай, Шэнцян, найдёшь ли ты ту, кого можно и в дом привести?

Тётя говорила таким тоном, что отцу показалось, будто он видит её по телевизору. Она словно бы зачитывала текст с бегущей строкой.

Отец пристально смотрел на входную дверь, не зная, как ответить на вопрос сестры. Недаром она зарабатывает на жизнь тем, что говорит. Теперь все эти вопросы вертелись у отца в голове, но ни на один он не знал ответа: «Что делать? Где взять маму для Синсин? Что делать с семьёй?»

Отец не нашёлся, что ответить. Какая бы ни была плохая жена, а ребёнка нужно любить.

— Я всё понял, — наконец сказал он сестре.

Они поговорили ещё немного, отец повесил трубку. В этот момент мама тихонько открыла ключом входную дверь и вошла, держа в руках покупки, она не осмеливалась взглянуть на отца и, запинаясь, посеменила на кухню, опустив голову.

— Аньцинь, — позвал её отец.

— А?

От его голоса мать вздрогнула всем телом, словно бы испугалась, она повернула голову и посмотрела на отца. Столько лет прошло, но отец понимал, что мама всё ещё интересная женщина средних лет, даже привлекательная, у неё бледное овальное лицо, красивой формы нос и блестящие глаза.

— Что на ужин? — спросил отец, откидываясь на диван. Он взял пульт и включил телевизор, как в старые добрые времена.

Это было много лет назад, мама в итоге снова восстановила утраченные позиции, распрямила спину, утвердилась в доме, из гонимой сама превратилась в гонительницу. И семья стала похожа на семью, где всё сияло чистотой, а близкие жили в мире и согласии. Отец понимал, что всем этим обязан сестре, но всё равно не сдержался и сказал то, что вертелось на языке, просто не смог иначе:

— Мама сказала, что хочет пригласить свояка и Лю Синчэна.

— Она так сказала?

— Ну да, мама хочет всех членов семьи собрать, всех до единого, — ответил отец. — Говорит, ей восемьдесят, надо шумно отметить.

— Понятно. Тогда ты пораньше назначь дату, лучше всего на выходных, Синчэн и Сяо Чжао обычно на работе пропадают, а Дяньдянь ходит в детский садик… — тётя коротко описала распорядок дня всех членов семьи.

— Хорошо, завтра или послезавтра определюсь с датой и сообщу тебе, — поспешно сказал отец. — Слушай, если тебе неудобно, то я могу переговорить с мамой…

— Всё нормально, — перебила его тётя. — Шэнцян, не волнуйся, мы же одна семья.

Они прожили бок о бок двадцать лет, отец отлично знал тётин упрямый нрав, поэтому не стал больше ничего говорить и собрался повесить трубку, однако тётя опередила его и спросила про дядю:

— А Чжимин? Ты ему звонил?

— Я помню, что надо позвонить. Сестрёнка, ты не волнуйся.

Он попрощался и снова открыл список контактов, имя дяди красовалось на первой же странице. Отец несколько секунд смотрел на него и уже собрался было набрать, но в итоге так и не позвонил, подумав: «Сегодня неподходящее время, завтра позвоню».

В итоге он прокрутил список контактов вниз, пока не нашёл имя Чжун Шичжуна.

— Алло, старина Чжун? Пойдём поужинаем где-нибудь? Ты уже ешь? Бросай палочки и пошли! Чушь! Пошли в «Плывущий аромат»! Я угощаю! Я велю Чжу Чэну захватить три бутылки «Маотай», выпьем как следует!

Он знал, что Шичжун с его любовью к выпивке просто не сможет устоять перед приглашением. Чжун действительно согласился, но предложил взять с собой и Гао Тао.

— Конечно, зови, конечно!

Отец понимал, что задумал Чжун. Гао Тао надеялся, что его компания получит в следующем году рекламный контракт от завода по производству бобовой пасты, поэтому без конца звонил и посылал подарки. Это продолжалось уже две недели. Чжун Шичжун и Гао Тао давно дружили, так что Чжун хотел помочь приятелю.

— Мы втроём давно не встречались, давайте посидим как следует, — сказал отец по телефону, хотя про себя возмутился: «Гао Тао совсем охренел, имеет наглость называть свою контору рекламным агентством, да ещё и сотрудничать со мной хочет!»

— Пока не напьёмся — домой не вернёмся! — произнёс нараспев отец и с этими словами пошёл к входной двери.

В тот вечер, когда отец вместе с Гао и Чжуном начали третью бутылку «Маотай», а отец тяжело дышал, сидя на стуле, и официантка, обслуживающая их в отдельном кабинете, чем дальше тем больше казалась ему неземной красавицей, внезапно зазвонил телефон.

Времени было почти одиннадцать вечера. Чжун Шичжун вздрогнул и спросил:

— Жена тебя потеряла?

— Она! — хмыкнул отец и взял телефон.

На дисплее ярко горели два слова «старина Чжун», папа покосился на Чжун Шичжуна и вышел. В коридоре он грубо спросил:

— Ночь на дворе, что, кто-то умер?

Сказав это, отец и сам испугался, а что, если с бабушкой что-то случилось? Он прислонился плечом к стене, пока Чжун Синьюй что-то щебетала в трубку, но от страха лишился голоса. Ему подумалось, что если бабушка умрёт, то в семье начнётся полная неразбериха, отец не знал, как он будет всё улаживать, и ужасно испугался.

Потом он успокоился. Всё нормально. Судя по тому, что говорит Чжун Синьюй, ничего страшного не случилось. Просто ей в башку вдруг втемяшилась какая-то глупость, и она слёзно умоляла его прийти.

— Я не дома, выпиваю с друзьями, как я к тебе приду? — отец попытался мягко успокоить «тупую корову», в последнее время в Чжун Синьюй словно бес какой вселился, она постоянно скандалила.

— Да мне плевать! Ты непременно должен прийти! — звучал её голос из трубки.

— Но я правда не могу! Завтра приду! Хорошо? — отец говорил с ней всё так же ласково, но думал, что Чжун Синьюй и правда слишком молода, чуть что — так сразу «должен», «мне плевать», непонятно, кто её так избаловал.

— Нет! Я хочу, чтобы ты пришёл сегодня, — как ни странно, Чжун Синьюй не разделяла благодушного настроя отца.

Отец прислонился к стене, изучая участок обоев в углу стены, который немного отставал. Картинка была ему знакома до боли, поскольку он рассматривал её каждый раз, когда названивала бабушка.

При этой мысли он невольно разозлился. Эта малявка ещё посмела взгромоздиться ему на плечи и устраивать сцены? Где та Чжун, какой он увидел её впервые, — девушка в бордовой униформе, которая кланялась и вежливо здоровалась с клиентами?

Отец собирался уже излить весь гнев, брызжа слюной, скопившейся в горле, как вдруг услышал слова Чжун Синьюй:

— Если ты не придёшь, то я спущусь и постучу в дверь твоей матери. Так и знай! Я ей всё про нас с тобой расскажу, посмотрим, что она скажет!

Отец тут же обмяк, как бывало, когда собирался заняться любовью, а возбуждение внезапно притормозило. Он уже немолод, понятное дело, иногда не всегда удаётся.

Он вернулся в кабинет. Разумеется, не обошлось без шуточек со стороны приятелей:

— Дома сработал сигнал тревоги, надо вернуться потушить пламя!

Отец приобнял официантку за талию и громко сказал:

— Да, мне пора. Принеси-ка счёт!

Официантка шутливо отпихнула его руку со словами:

— Господин Сюэ, господин Гао уже оплатил!

Хотя отец ожидал подобного развития событий, но всё же вежливо ахнул, заодно пару раз ущипнув официантку за талию. Над колготками у неё образовался валик жира, почувствовав его между пальцами, отец внезапно ощутил прилив нежности.

Раз уж у него такое настроение, не стоит терять время даром, надо срочно отправляться в постель к Чжун Синьюй и заниматься с ней любовью, в противном случае посреди ночи он взъярится и не будет знать, что с этим делать.

Он много выпил, поэтому в постели был не на высоте, но Чжун Синьюй радостно кричала и стонала, пока отец не утихомирил:

— Потише! Ночь на дворе!

Чжун, лежавшая под ним, вскинула голову:

— А что такое? Боишься, что кто-то услышит?

Папа сделал два яростных толчка. В душе он очень обиделся. Быть человеком тяжело, а уж мужчиной и подавно. С древности на быках пашут, пока не умучают до смерти. Так и ему, Сюэ Шэнцяну, уготована была участь мальчика для битья. Чтобы мать спокойно спала, приходится не щадя себя ублажать любовницу. Мудрецы древности были одинокими. Для кого трудиться, для кого корпеть?[58]

«Завтра прямо с утра… — думал отец, в последний раз занимаясь сексом с любовницей. — Завтра всё улажу, позвоню Дуань Чжимину, организую празднование восьмидесятилетия, не стану больше тянуть…»

Перевод Н.Н. Власовой