Красные туфельки (Сборник произведений молодых китайских писателей)

Глава 1

После выстрела со лба у неё брызнула кровь. Через пару секунд, решив, что она мертва, он повернулся, чтобы уйти. И тут за спиной зашуршал ковёр. Сжав пистолет, он стремительно обернулся. И увидел её.

Девчушка лет четырёх, платьице бледно-финикового цвета, нежные ручонки торчат из него, как корни лотоса. Заливаясь клекочущим птичьим смехом, она ковыляла из дальней комнаты неуклюже, как гусёнок, в красных материных туфлях, они плыли по ковру как лодочки по морской глади. Выстрела она, похоже, ничуть не испугалась, даже голову не подняла. Она была из тех детей, которые погружаются в игру и умеют получать от этого радость.

Она вышла прямо на него. Между ними раскинулось мёртвое тело. Со лба ещё текла кровь, но кожа быстро остывала. Она не могла не заметить лежащую женщину, не увидеть, как на ней, словно на вытащенном из огня полене, гаснут последние искорки жизни. Но девочка вела себя совсем не как обычные дети — ни страха в глазах, ни горестных воплей, она не бросилась к матери, не обхватила, беззвучно всхлипывая. Она не могла не заметить и его самого, и ещё дымящийся пистолет, но так и не оторвалась от своего увлекательного занятия и продолжала брести в больших, как лодки, туфлях, нагнувшись вперёд. Ступала неустойчиво, казалось, вот-вот упадёт. Но ей нравилось, и клекочущий смех звучал не переставая.

Ощутив на себе его взгляд, девочка повернулась и направилась к нему. Смех какой-то неискренний, а туфли волочит, переваливаясь, как пингвин. Он вгляделся в неё. Очень похожа на покойницу мать. У обеих большие удлинённые глаза, высокий лоб. Но она ещё маленькая, личико круглое, как яблоко, брови чуть обозначены, мягкие волосы свешиваются на лицо. Платьице старое, всё в белых пятнах на груди — то ли от сухого молока, то ли от жидкой каши. Кое-где порвано или проношено, концы ниток торчат: судя по всему, мать не очень-то пеклась о ней. Но её это почти не заботило, никакой обиды за то, что её оставили одну, и она продолжала брести, непринуждённо смеясь. Дошла до лежащей в луже крови матери, с усилием сделала широкий шаг и переступила через неё. Словно не через мать, а через камень на дороге.

От этой картины на душе сделалось невыносимо тягостно. Он, наёмный убийца, каких только кровавых сцен не видел, но эта показалась самой жестокой: ничего не соображающая девчушка переступает через тело матери. Смотреть на это не было сил, а она всё брела к нему, улыбаясь, прекрасный цветочек, цветочек, не утративший невинности, ещё не познавший житейских бурь. Он вздохнул, рука дрожала, когда он выстрелил ребёнку в живот. Девочка брела, постукивая великоватыми туфлями, и когда прозвучал выстрел, застыла на пару секунд и упала навзничь. Туфли соскочили и взлетели, как вспугнутые птицы.

Упав, они одна за другой ударились о её тельце. Из живота струилась кровь, она вскоре замарала и их. Красные туфли стали как живые.

Он облегчённо вздохнул: всё, конец. Потом повернулся и ушёл.

Глава 2

Вновь в этом городе он оказался через шесть лет. Все эти годы, как и прежде, убивал и скрывался. Такая жизнь давно надоела, но бывает, что держаться прежних привычек — лучший способ выжить. Да, убивать уже привык, привык к тому, что неожиданно вспоминались выстрелы и падающие тела, кровь и стоны умирающих. В жизни не осталось других желаний и стремлений, кроме того, чтобы получить задание и выполнить его. Если бы не это, могло возникнуть ощущение, что и не живёшь совсем.

Цель возвращения была прежней — убийство. К тому же, понятно, стрелять нужно было без промаха. Свою задачу он выполнил без сучка и без задоринки. Его обнаружили, но он быстро оторвался от преследователей.

Он долго бежал и уже в пригороде наконец остановился передохнуть. Хватая большими глотками воздух и оглядываясь по сторонам, он обнаружил позади большой двор и много маленьких детей за стальной оградой. Самых разных возрастов, одежонка истрёпанная, лица чумазые. Пройдя вдоль ограды, увидел табличку: «Детский дом». Хотя уже догадался, здесь он себя посторонним не чувствовал.

Он вспомнил детские годы. На Новый год ему, как и всем остальным, выпадала редкая возможность надеть всё новое, чтобы встречать посетителей. Чтобы кто-то пожелал раскошелиться, нужно было всё время улыбаться, беспрестанно кланяться, без конца говорить «спасибо», чтобы вызвать сочувствие и понравиться. Он помнил, как тогда притворялся, чтобы его пожалели, и бывало, получал шоколадку. Но страдал от стыда. Когда ты ещё совсем маленький, и приходится вымучивать улыбку, стыд окутывает, как густое облако дыма. Кажется, что ты — запертый в клетке зверёк и жертвователи приходят поглазеть на тебя. Он неспешно окинул взглядом ограду детского дома: вот она, железная клетка, и в ней заперты дети. Но им, похоже, это безразлично, вероятно, они вполне довольны съеденной сегодня конфетой. Как это печально! В тринадцать лет он однажды вечером перебрался через невысокую стену и очутился в окружающем детский дом мире. Сколько радости он испытал тогда — вот она, долгожданная свобода! Казалось, наконец-то он уже человек, а не зверёк, которым кто-то командует.

Возможно, из-за детского страха перед теми, кто командует тобой и держит тебя под контролем, он испытывал к ним величайший интерес. А когда сам стал распоряжаться жизнью других, испытал не бывалое удовлетворение.

Детский дом, в котором он оказался спустя двадцать лет, совсем не походил на тот, где он провёл детские годы, но у них была одна общая черта, словно за эти годы ничего не изменилось. На лицах детей во дворе написан какой-то особенный страх. Они и двигались очень осторожно, и разговаривали негромко, и конфету крепко держали в ладошке или совали поглубже в карман, чтобы продлить удовольствие. У всех одинаковое застывшее выражение, лишённые блеска глаза, изредка слышится невыносимый, не звонкий, а какой-то каркающий смех.

От всего этого стало тошно, и он собрался уходить. И тут увидел её. Узнал он её не сразу, всё же шесть лет не видел, а дети растут быстро. В синем с красноватым оттенком мешковатом платье явно не её размера, видать, донашивает за кем-то. Худющая, болтается в этом платье, как карандаш в стаканчике для кистей. Она сидела на корточках и внимательно наблюдала за воробьём с пораненным крылом. Его, наверное, сбило вчерашним ливнем, и он лежал, вытянув лапки, на холодной земле. Сидит и внимательно рассматривает его с серьёзным видом, как учёный. Не такая она, как все, вот он и остановил на ней свой взгляд. Ни робости, ни убогости детдомовского ребёнка. Вся раскраснелась, в широко раскрытых глазах светится бесстрашие и уверенность. Живая и проворная, сидит на корточках, а сама подрагивает, как маленький механизм. Но больше всего поразило то, что с её лица не сходит улыбка. Как может вызывать радость попавший в беду воробей? А она знай покачивает головкой с широко раскрытым ртом, будто любуется на небывало яркое цирковое представление.

Он смотрел и смотрел, чувствуя, как в этой чужой девочке бурлит непостижимая жизненная сила, сила буйно растущей травы. Маленькая ручонка ухватила воробья за лапку. Он думал, ей жаль раненую птаху, и никак не ожидал, что она вдруг поднимет её и вскочит. А она размахнулась да как швырнёт его изо всей силы. Тот и пискнуть не успел, как перелетел через ограду и упал в траву совсем близко от него. Взгляд девочки скользнул по дуге, которую воробей прочертил в воздухе, проводив его до самой земли. Она была явно возбуждена, личико заливал яркий румянец.

Он смотрел во все глаза. Туфли на ногах, красные женские туфли ей приходилось волочить, потому что они были слишком велики. И очень старые, с царапинами на когда-то тёмно-красной поверхности и потёртостями, через которые проглядывала кожа. Словно горестное, покрытое струпьями лицо.

В душе будто полыхнуло ярко-белым. Он снова взглянул на девочку. Наверное, он не признал бы её, если бы не выражение лица. Такое же спокойное и безразличное, что и шесть лет назад, когда она перешагивала через свою мать. Да, это она. Она не умерла. Он вдруг ощутил нерушимую связь между собой и этой девочкой. Эта связь накрепко ухватила его, будто вынырнувшая из мрака рука.

И он ушёл.

Под вечер он вернулся с двумя большими пакетами еды. Шоколад, печенье, пирожки с фасолью. Пришёл как посетитель, чтобы встретиться с детьми. Раздал еду. Они и впрямь, как детдомовцы, которых он помнил с детства, принимали еду смущённо, крепко сжимали в кулачке, но сразу не ели. Он подошёл к ней. Ручонки и личико грязные, туфли велики, ножонки в них болтаются, уже стёртые, незалеченные как следует, в гноящихся ранках. А ей всё нипочём, знай себе улыбается, играет с собственными пальчиками — всё у неё игра. По кусочку сдирает с них вздувшуюся кожу. Будто это не её пальцы, и она совсем не чувствует боли. Когда он подошёл, подняла голову и посмотрела на него. Он взял её ручонку и положил в грязную ладошку печенину. Она глянула, вроде бы безо всякого интереса. Печенина великовата, сразу не проглотишь. Она жевала её, наполовину торчащую изо рта, и продолжала, склонив голову, играть с пальчиками. На него больше и не смотрела, словно они хорошо знакомы и видятся каждый день. Он даже засомневался: а вдруг она помнит его?

Он вдруг схватил её в охапку и поднял высоко над головой. Просторные туфли тут же слетели, босые ноги задрыгали в воздухе. Наверное, он задел место, которое у неё чесалось, и она рассмеялась клекочущим смехом. Печенина вылетела изо рта, стукнув его по голове. Она обратила на это внимание, рассмеялась ещё пуще и звонко шлёпнула его по голове рукой. Платье развевалось на ветру, из-под него выглядывало девчоночье тело. На животе он увидел шрамик в полцуня[22] длиной, давно зажившая рана. Кожа белоснежная, и шрамик ничуть не уродливый, в форме идеальной дуги, словно пухлые, чуть заносчиво надутые девичьи губы. Или упавшее на девичье тело пёрышко изящной формы. Красота шрамика изумляла. За жизнь он перевидал ран без числа, но никогда не встречал такой прекрасной, как на этом животике. Казалось, это произведение искусства, а он — его творец.

Он держал девочку высоко над головой, а она колотила по ней. Полмесяца назад он побрил голову, отрос только короткий ёжик, и удары получались необычайно звонкие. Ей эти звуки очень нравились, и она беспрестанно хохотала. Он кружил девочку, держа за талию, платьице раскрывалось, как зонтик в дождливый день, и он не переставал любоваться шрамом. Наконец высвободил одну руку, потянулся и дотронулся до него. Шрам был гладкий, как срез агата, и было впечатление, что он слегка вздымается и опускается как морское беспозвоночное.

Он зажмурился. Его охватило ощущение счастья. Широким потоком оно лилось от тёплого шрамика, где оставила след холодная пуля. Он вдруг страшно растрогался.

Прошло немало времени, прежде чем он опустил её на землю. Помог вставить ножки в эти большие туфли. Когда он снова оглядел их, мелькнула мысль, что пятна на них, должно быть — засохшие следы крови. Девочка эти туфли любит, они уже долгие годы её любимая игрушка.

Он решил взять её с собой.

И тем же вечером увёл её. Вместе с ней он снова переберётся через ограду, вместе с ней снова обретёт свободу. Столько всего нахлынуло хорошего, неведомого прежде. Он будто вернулся в свои тринадцать лет. Ограду перемахнул легко, одним прыжком. А эта смышлёная девчонка, устроившаяся у него на спине, во время прыжка вообразила, что взлетает, и снова радостно рассмеялась. Жизнь казалась ей ещё одной игрой, всегда невыразимо волнующей.

Пожитков у неё не было, только красные туфли.

Глава 3

Уехать он решил на поезде. Нормально идти в своих слишком больших для неё туфлях девочка не могла, поэтому он снял их и посадил её к себе на плечи. Так, у него на плечах, она и сидела всю дорогу, настолько привыкла, что и слезать не хотела. По дороге на вокзал он купил ей вишен, она выплёвывала косточки ему за шиворот, и они скапливались под одеждой. Из-за небольшой простуды из носика постоянно текли сопли, и она вытирала их о его спину.

Наверное, тогда он понял, что слишком сильно любит её. Когда он купил ей шарик у продавца воздушных шаров, она обрадовалась, но, подержав, отпустила, и шарик улетел. Купил сахарной ваты. Она пожевала без особого удовольствия, и в итоге вся вата оказалась у него на спине. Покупал и ветряную вертушку, и сахарный тростник, и букетики ландышей. Ей всё нравилось, она принимала всё с удовольствием. Но, немного поиграв, выбрасывала. Видно, особой радости не испытывала, и длилась она недолго.

Они приехали в маленький незнакомый городок. Поезд шёл очень долго, уже спустились сумерки. Он высунул голову из окна. Небо казалось удивительно высоким, крохотные ярко-алые пятна в листве деревьев говорили о начале осени. Они и облака, плывущие по гаснущему вечернему небу, создавали впечатление, что всё вокруг исполнено светом материнской любви. Из труб приземистых домиков поблизости поднимался дымок с характерным для юга ароматом риса. Пока он всматривался, девочка слезла со спины, высунула голову в окно перед ним и тоже стала глазеть по сторонам.

Они вышли из вагона в заливающую небо и облака вечернюю зарю. Из музыкального магазина слышался низкий мужской голос, исполняющий пылкую серенаду. Похоже, жизнь здесь бьёт ключом.

К тому, что произошло в её раннем детстве, он больше не возвращался. И так ребёнок необычный, да ещё с поразительной способностью оправляться от ран. Вон как зажила рана на животике. Похоже, детские переживания никак не отразились на ней, она росла и росла себе, как деревце без веток, отметая всё, что мешало росту. Он мучился, вспоминая лицо её матери в луже крови. Но тут же утешал себя тем, что погубили её мать страсти, а он лишь орудие.

Раньше её мать он никогда не видел, хотя знал, что она знаменитая художница. В высшем обществе эта элегантная женщина была известна лёгким поведением, заводила связи с мужчинами из богатых семей и славилась природной любвеобильностью. Молва приписывала рождение её дочери «непредвиденным обстоятельствам», никто не знал, кто её отец. Девочка не мешала матери вернуться к привычному образу жизни, и та по-прежнему очаровывала мужчин, причём из-за неё то и дело вспыхивали ссоры. К своему последнему любовнику, известному писателю, она, судя по всему, испытывала настоящую страсть. Вскоре оба запутались в сетях любви настолько, что стали появляться вместе на людях. Нередко он оставался у неё на всю ночь. В конце концов для жены писателя это стало невыносимо. Но она уже много лет была домохозяйкой, их ребёнок вырос, и против более молодой и красивой соперницы у неё не было никаких шансов. А писатель расставаться с любовницей не хотел. Тогда жена нашла киллера и заплатила круглую сумму за расправу с художницей. Всё это, конечно, останется в тайне — таковы правила его ремесла.

И вот он забрался к ней в дом и убил. Встретить там её маленькую дочку не входило в его планы, и он выстрелил в неё тоже по законам ремесла. Но того, что она чудесным образом выживет, он и предположить не мог. Не говоря о том, что снова встретит её. Никак не входило в его планы и то, что он сделал — взял её с собой.

Они остались в этом городке, и он приобрёл уютное жильё. Обставил ей прелестную маленькую комнатку. Ей очень нравилось всё красное, и он купил кроватку цвета красной розы, диванчик, обтянутый материей насыщенного розового цвета, тёмно-красный торшер и коврик цвета опавшей красной листвы. Почистил и подкрасил туфли, и они вновь стали ярко-красными. Положил в шкафчик в её комнате, и она часто играла с ними.

Он понятия не имел, как ухаживать за маленьким ребёнком, и родни, с кем можно было бы посоветоваться, у него не было. К счастью, по соседству жила женщина с одиннадцатилетним сыном. Стоя на веранде и глядя, как он заносит купленную мебель, она добродушно посмеивалась: мол, мужчине одному с дочкой ох как непросто. Он смущённо улыбался в ответ. Когда соседка готовила что-то вкусное, она всегда приходила угостить его и малышку. Ребёнок ей очень нравился, десятилетние девочки уже достаточно большие, чтобы вызывать симпатию. Жизнь наладилась. Он очень любил девочку, боялся, что она недоедает, и всегда накупал ей много дорогих и питательных продуктов. Девочка поправилась, щёки зарумянились. Всем она нравилась, но сама относилась к людям с каким-то рассеянным безразличием. Соседка, бывало, принесёт ей пирожное, а она запихнёт его в рот и спасибо не скажет, даже головы не поднимет. Но никто, похоже, не находил в этом ничего предосудительного, все видели в ней прирождённый аристократизм, отчего это высокомерие не выглядело чрезмерным.

Он устроил девочку в школу, но ей там совсем не нравилось. Во время урока она могла выйти из класса, встать на полуденном солнцепёке, задрав голову, и долго наблюдать как зачарованная за птичьим гнездом. Однажды она решила залезть на дерево. И у неё это прекрасно получилось. Она ловко цеплялась тонкими ручками и ножками, как бельчонок. Залезла она лишь для того, чтобы вытащить из гнезда яйца. Какое-то время внимательно рассматривала их, потом подбросила в воздух, и от заключённых в скорлупе маленьких жизней, которые надеялись появиться на свет, остались маленькие лужицы. А она расплылась в довольной улыбке.

Пришлось вернуть её домой. Даже не представляя, как с ней быть дальше, он не переставал бесконечно любить её. Как-то они гуляли, и мимо прошла почтенная дама с маленькой собачкой на поводке. Девочка не отрывала от собачки глаз, и он решил, что собачка ей очень понравилась. Если завести такую, возможно, она научится ухаживать за братьями нашими меньшими, заботиться о них и любить. И он купил чистопородную таксу — крохотную, с маленькими, как косточки абрикоса, словно влажными глазками, и очень милую. И вместе с маленькой бамбуковой конурой, цепочкой и набором для мытья вручил девочке:

— Теперь собачка твоя, нужно хорошенько за ней ухаживать.

Поначалу девочка жила с собакой в мире и согласии, любила водить её гулять. Но потом стала воевать с ней, будто с врагом. Однажды он увидел, что у неё расцарапаны уголки рта, а у собаки ухо в крови.

— Ты бы с ней по-хорошему, — сказал он. — Она всё понимает и может стать тебе другом.

Девочка из-за царапин не расстроилась и не рассердилась. Ей нравился новый враг, нравилось воевать с ним, и она дралась с собачкой так яростно, что та аж подвывала, обороняясь.

Через какое-то время он нашёл собачку в её маленькой конуре мёртвой. Застывшее тело, коготки вверх. Он присел и обнаружил глубоко вогнанный в лоб гвоздь. Кровь текла из раны распускающимся пионом. Похолодев, он вдруг осознал, что правитель небесный послал ему девочку в наказание, чтобы он ощутил страх в душе — ведь, убивая столько лет, он считал, что страх ему уже неведом. С телом собачки на руках он подошёл к ней. Девочка спокойно смотрела на него и никакого чувства вины не выказывала. Наверное, испытывала лишь лёгкую досаду, что заклятого врага уже не будет рядом.

Сына соседки он считал туповатым, но славным малым, да и девочка ему очень нравилась. Он даже доверил этому мальчику провожать её в школу и обратно. Девочка разрешала ему нести свой рюкзак, а сама шагала впереди, покачивая бёдрами. Глядя на неё с веранды, он чувствовал, что, повзрослев, она наверняка станет такой же, как мать, обольстительницей, из-за которой мужчины сходят с ума. Но при мысли об этом душа начинала ныть. Печалился он не о том, что кто-то уведёт её. Он переживал, что рука этого ничего не подозревающего мужчины, лаская её тело, скользнёт вниз и наткнётся на шрам. Для него этот шрам особенный, казалось, в нём сосредоточены все характерные черты и странности её натуры. А шрам нанёс ей он, словно даровав новую жизнь. Хотелось держать её при себе, как сокровище, как произведение искусства, чтобы никто не смел дотронуться до неё.

Учась в школе первой ступени,[23] девочка пристрастилась к фильмам ужасов. Он нередко покупал компакт-диски, и они смотрели их вместе, сидя рядом на диване. Девочка уходила в них с головой, но в отличие от обычных девиц страха не испытывала и не взвизгивала, а просто сидела и смотрела. И только самый кровавый или жуткий эпизод мог вызвать у неё на лице довольное выражение. Его это удручало. Возможно, хотелось, чтобы она, как обычные девочки, от ужаса зарылась бы лицом ему в грудь. Он никогда не обнимал её, потому что никогда не понимал тех, кто предъявляет требования к другим. Он считал, что люди обособлены друг от друга и между ними нет ничего общего. Он ни от кого не ждал даров или помощи. Но и сам не помышлял кому-то помогать. Девочка была исключением. Этого совершенно не поддающегося контролю чувства он и сам не мог объяснить. Словом, он не решался чего-то требовать от неё, не говоря уже о том, чтобы на что-то надеяться.

В тот день они смотрели фильм о женщине, которая жила в огромном особняке одна с большой собакой. Женщина очень любила собаку, но вот зубы собаки её не устраивали. Она напихала ей полный рот льда, так что у той даже глотка не чувствовала боли. А потом клещами повыдергала зубы один за другим. Собака сидела, разинув окровавленную пасть, а женщина в восторге покрывала её поцелуями. В пасти остались лишь мягкие, как мясное пюре, дёсны — вот красота.

Этот эпизод девочка смотрела крайне серьёзно, даже глаза округлились, словно она попала в волшебную страну, где никто не бывал. Так погрузилась в это, что казалось, перенимает опыт.

Не прошло и нескольких дней, как она применила этот опыт на практике. Вернулась позже обычного, но ничего странного в её поведении не было. Она поела, как обычно, посмотрела телевизор, послушала ни на что не похожую музыку. Вдруг раздался стук в дверь и послышался громкий женский плач. Открыв дверь, он увидел соседку всю в слезах.

— Разве твоя дочь человек? — воскликнула она. — Человек она, я спрашиваю, или исчадие ада?

За ней стоял её дурачок сын. Весь рот в крови и слюне, густо смешанных, как пробивающиеся через закрытую трубу сточные воды. Мальчик раскрыл рот пошире, и стало видно, что там нет ни единого зуба, пустая полость, точь-в-точь как у собаки, которую они видели в фильме несколько дней назад.

Глава 4

Вручив соседке изрядную сумму, он забрал девочку и съехал. В городке они прожили три года, а теперь снова садились на поезд. Большую часть вещей из комнаты он отдал этой матери, тяжело переживавшей за сына, но красные туфли девочка взяла с собой.

В поезде они сидели друг против друга. Она чуть покачивалась, как маленькое озорное облачко, спокойно плывущее перед глазами. Он смотрел на неё, как не смотрел уже давно. Ей уже тринадцать, в изголовье кровати он видел пакет с прокладками и понял, что у неё начались месячные, уже взрослая. Всё больше походит на покойницу мать. Высокий лоб, округлые щёки, аккуратный подбородок — красавица да и только. Большие удлинённые глаза, яркая радужка. Губы, особенно верхняя, довольно пухлые, похожи на два лепестка, соблазнительные и волнующие. Она любила разделять волосы на пробор, заплетать и укладывать на затылке, как французская принцесса из восемнадцатого века. Это она по телевизору насмотрелась, уже разбирается, как волновать сердца. Но когда укладывает волосы на голове, видны ключицы. Они у неё сильно выпирают, а когда она подпрыгивает, на их месте образуются две овальные впадинки в форме чашечек, белоснежные как лепестки лотоса. Всё такая же худенькая, ноги и руки — тонкие и длинные, особенно пальцы. Наверное, унаследовала от матери такие, которыми только и держать кисть. Взгляд переместился на ноги, от природы необычайно стройные. Уже угадывается порода, такие люди всю жизнь не толстеют. Красные туфли матери она больше не надевала, но обувь красного цвета по-прежнему любила, и он, увидев красные туфли, тут же их покупал. Так что красных туфелек у неё скопилось много — с квадратными носами, с узкими красными шёлковыми ленточками, выкрашенные кореопсисом, с ажурной вышивкой цветов сливы, со сверкающими, как звёздочки, стразами. Ей очень нравилось лето: можно надевать красные туфли на босу ногу, скидывать их в любой момент и выставлять ноги на солнце, чтобы загорали.

Он разглядывал её молча и невозмутимо. Несмотря на все старания не выдать своей тайной любви к ней, скрывать это становилось всё тяжелее.

— Зачем ты вырвала ему все зубы? — наконец заговорил он.

— Он хотел поцеловать меня, вот я и сказала: дашь вырвать все зубы, тогда позволю. Сам захотел. — Договорив, она весело хихикнула, не чувствуя никакой вины.

— А ты знаешь, чем я занимаюсь? — спросил он. — Я киллер.

Ничуть не удивившись, девочка кивнула:

— Знаю, я трогала твой пистолет. Крутой он у тебя.

Он сказал об этом впервые. Раньше никогда не заговаривал о своём ремесле. За три года он ни разу не уезжал из городка и отказался бы от любого предложения убить кого-то за деньги. Он с самого начала решил, что денег у него уже достаточно. Больше опасался, что жизнь в бегах может быть неподходящей для девочки, и надеялся, что будет лишь беречь её, как сокровище.

Прожив с ней три года, он обрёл неведомое прежде равнодушие к славе и выгоде. Вокруг купленного дома был небольшой садик, там он сажал цветы и овощи. Каждое утро, проводив девочку в школу, надевал сапоги, простую грубую одежду и, засучив рукава, трудился в саду. Потом готовил девочке обед. Никогда не думал, что сам сможет готовить еду. Раньше торопливо перекусывал на улице, покупал горячий печёный батат или шкворчащую маслом жареную сосиску. Иногда, получив солидный куш, мог отправиться в шикарный ресторан и поесть всласть, так сказать, в награду за труды. Сидел за накрытым нарядной скатертью столом, уставленным превосходными блюдами. И каждый раз тяжкой волной накатывалось одиночество. Только в такие моменты вдруг появлялась надежда, что кто-то подойдёт и разделит с ним удовольствие. А в течение этих трёх лет — кто бы мог подумать? — он заставлял себя спокойно и терпеливо осваивать процесс приготовления рыбы. Иногда эти перемены тревожили его. Если не эта глубоко пронизавшая, всецело очаровавшая его девочка тому причиной, то что же?

С какой стати в этой, казалось бы, мирной обстановке, в поезде, он вдруг выложил ей, кто он такой? Может, потому, что уже постепенно ощущал, насколько сильно эта девочка привязала его к себе? Её сила подчиняла стремительно, с невиданной скоростью. Казалось, даже при желании он не сможет главенствовать над ней. По сути дела, он никогда и не главенствовал, всегда шёл на компромисс из любви к ней. Ему вдруг почудилось, что для девочки он всего лишь неопрятный мужчина средних лет. Ужасно расстроившись, он и решился сказать, кто он такой.

Но она осталась так же равнодушна и невозмутима. Он начал сомневаться, помнит ли она, что случилось, когда ей было четыре годика, занервничал и смущённо спросил:

— А что ещё ты знаешь?

Не глядя на него, она скинула туфли, забралась с ногами на сиденье и хихикнула:

— Что ты пришёл и забрал меня из детского дома. А ещё ты хранишь мамины красные туфли, ты её любовник, что ли? Или всё же мой папа? Хотя вряд ли. — Похоже, ей это представлялось занятным, и она лукаво пожимала плечами.

Он оцепенел. По беззаботному выражению её лица можно было заключить, что она действительно не помнит событий прошлого. И он горестно покачал головой:

— Нет, я не твой отец. И не любовник твоей матери.

Девочка почувствовала его смущение и, по-прежнему не поднимая глаз, усмехнулась:

— Ты не переживай, меня это нисколько не волнует.

Он продолжал смотреть на неё, а она уже отвернулась к окну. Её молчание и безразличие причиняли боль. Вдруг захотелось взреветь: «Это я убил твою мать! Вот он я! Смотри!» Лучше бы она ненавидела его, лучше бы накинулась с намерением убить. Но только не это безразличие, это равнодушное пренебрежение, это самое что ни на есть бессердечное отрицание.

Его охватило страшное волнение. Он вдруг понял, что она стала такая большая, такая взрослая, и, хотя они прожили вместе три года, получается, что ему не удалось добавить в её жизнь ни капли своего: словно глухая от рождения, она не в состоянии воспринять то, что он хочет передать. Невыносимее всего было то, что по-прежнему нужно изо дня в день представать перед ней, но уже не лихим киллером из прошлого, а заурядным мужчиной, каким он стал из-за неё, пригодным лишь готовить еду и заботиться о ней.

Изнутри рвался крик: «Это я убил твою мать, посмотри на меня! Посмотри!» Но он сдержался. Поезд мчался вперёд, в окно врывался ветер. Устроившись поудобнее, он неспешно пытался развеять скопившуюся на душе подавленность и досаду.

На одной из остановок девочка обратила внимание на выглядывавшее поверх деревьев колесо обозрения — белый каркас, разноцветные кабинки. Ни в детском доме, ни в городке, где они жили эти годы, колеса обозрения не было, она видела его лишь по телевизору и теперь рассматривала с любопытством. Вот он, переполняющий её дух исследователя. Заметила даже медленно поднимавшийся в небо воздушный шар с прыгающими на нём рожицами. Но только смотрит, ни слова не говоря, ни о чём просить не хочет. По выражению лица давно ясно, что ей очень хочется попасть в этот город, влиться в него, но она не хочет сказать об этом, прячась, как всегда, за этой своей противной маской безразличия. Но не может же он, в конце концов, допустить, чтобы в ней осталась хоть капля досады. И вот они уже сходят с поезда, и он ведёт её в этот красавец город.

Столько нового, просто глаза разбегаются! В парке аттракционов они покатались на колесе обозрения, на «американских горках», посетили аттракцион «Взбесившаяся мышь». В отличие от робких девиц она не взвизгивала. На неё эти большие ревущие игрушки воздействовали совсем по-другому. Было видно, что всё это ей нравится, ей вообще нравилось всё возбуждающее.

И он решил остаться с ней в этом городе.

Город дорогой, повсюду царит дух материального. Торговцы роятся на каждом углу, как мухи. Ему это было не по душе, но девочке нравилось, поэтому он и решил остаться. Все эти годы он не зарабатывал, да и жили они на широкую ногу. А если учесть крупную сумму, отданную соседке в качестве компенсации, то денег осталось совсем немного. Жильё удалось снять не очень удобное, и мебель он приобрёл самую простую. Жизнь потекла, как и раньше в том городке. Он нашёл школу для девочек, надеясь, что это ограничит контакты с мальчиками. Каждый день отвозил её туда на мотороллере, а затем ехал на рынок за овощами. Девочка любила бульон из свежей рыбы, поэтому он часто покупал у торговцев только что пойманного живого карася. Потом встречал её из школы. Ему нравилось отвозить и привозить её, потому что она сидела позади и обнимала его за талию. Её ладошки походили на присосавшиеся к нему мелкие морские звёзды. Город был приморский, и они возвращались домой по набережной, местному «бульвару Сансет». Ветер с моря задувал ему в рукава и развевал ей волосы. По дороге они не разговаривали. Когда сильно припекало, он останавливался, покупал ей мороженое, и они ехали дальше. Как и в детстве, девочка ела очень неаккуратно. Дома, сняв рубашку, он видел потёки от мороженого. Но на душе было тепло, он словно возвращался на несколько лет назад, когда она была маленькой.

Жили они в двух комнатах, каждый в своей. Комнаты были смежными, и их разделяло большое окно с занавеской. Ткань он выбрал очень тонкую, почти прозрачный тюль, и сквозь неё всё было видно. Каждый вечер после ужина она уходила в свою комнату, он в свою. Он включал телевизор и садился на диван, но смотрел в занавешенное окно, наблюдая, как девочка переодевается, пьёт воду, смотрится в зеркало, танцует под музыку. Окно привлекало его гораздо больше, чем телевизор. Незаметно для него самого всё внимание на нём и сосредоточилось. К ценителям женской красоты он себя не относил, наоборот, полагал, что женщины — эти порочные, презренные животные, которые ненавидят бедность и обожают богатство, — ему вообще не нужны. Желания он не испытывал, возможно потому, что убил не одну. Он проникал в спальни, убивал в ванной или в постели. Иногда они были обнажены, но когда он уходил, всегда лежали в луже крови, и от этого их облик менялся. Мёртвое тело в его глазах походило на выжатую половую тряпку, всю в складках и морщинах. Такой он женщину всегда и представлял. Какая уж тут красота или желание!

Что же до девочки, он не упускал возможности глянуть на неё хоть одним глазком. Ему нравилось смотреть, как она вытягивает руки, переодеваясь, и обнажает шрам внизу живота, подобно тому, как медленно раскрывающаяся раковина являет взору ослепительно сияющую жемчужину. Нравилось и как она пьёт воду из большого стеклянного стакана, и как играет локонами волос. Нравилось, как она с потрясающей самовлюблённостью рассматривает себя в большом зеркале, как, слегка простудившись, вдруг чихает, а потом бессознательно трёт нос. Ему нравились все её движения, это было больше, чем влюблённость или увлечённость, она стала для него статуэткой ручной работы, его бесценным сокровищем.

Девочка наверняка чувствовала на себе его взгляд. Но этот взгляд словно проходил сквозь неё, она не обращала на него внимания. Дверь в комнату она никогда не запирала, раздевалась у него на глазах, обтиралась, примеряла бюстгальтеры, красила ногти. И занавеска для неё словно не существовала, она никогда не задёргивала её, даже окно открывала, и он вдыхал аромат духов, смешанный с запахом лака для ногтей. Случалось, она забывала взять с собой в ванную чистое бельё и выскакивала оттуда голышом. Ей всё было безразлично.

Просыпаясь на рассвете, он бросал взгляд в окно. Девочка ещё спала. Посмотрев на неё, он выходил с сигаретой на веранду. Иногда брал с собой пистолет, чтобы подержать его в руках, но однажды вдруг ощутил его тяжесть и леденящий холод. И больше не касался этого своего товарища, который был с ним не один десяток лет. Оцепенело уставившись на диск солнца, который медленно пробивался в тонкой рассветной дымке, он думал, что от жизни вроде бы больше ничего и не надо — лишь вот так спокойно и мирно проводить дни рядом с девочкой. Как и хотелось бы мужчине средних лет без особых достоинств и интересов.

Глава 5

Девочке исполнилось пятнадцать. Он повёл её в самый большой магазин и предложил выбрать подарок. Она остановилась на небольшом фотоаппарате с множеством функций, и он купил его. От радости она щёлкала по дороге всё подряд. Хотела снять и его, но он хмуро повернул голову в сторону и уклонился.

— Меня в жизни никто не фотографировал, — сказал он строго. — Только в полиции при задержании делали снимок для приобщения к делу.

Она пожала плечами, высунула язык от удивления. Потом отвернулась и стала фотографировать что-то другое.

С тех пор это стало увлечением. Она постоянно ходила с фотоаппаратом через плечо, и всюду слышалось клацание затвора. То, что она снимала, отражало её характер, не такой, как у всех. Казалось, ей совсем неинтересно фиксировать что-то красивое. Ей нравились лишь жуткие вещи, заставляющие трепетать от страха. Однажды он посмотрел её снимки и подивился: где она только находит такое? Колченогая собака, туго обмотанная белой нейлоновой верёвкой, лежит, задрав лапы; лягушка, словно покрытая красным лаком, недвижно сидит на листе лотоса — не поймёшь, живая или нет; безобразная старуха с головой, усыпанной шишковидными наростами, увлечённо грызёт гнилое насквозь яблоко… Девочке собственные творения очень нравились. Она развешивала их на стенах комнаты, в изголовье кровати, над письменным столом.

Сказав, что хочет поснимать по дороге, она попросила не провожать её в школу. Настаивать он не мог и согласился, что она будет уходить и возвращаться сама. А возвращалась она всё позже. Он сдерживался, вопросов не задавал, лишь молча наблюдал за ней. Девочка научилась печатать и каждый вечер могла подолгу возиться со снятыми днём негативами. Снимков на стенах становилось всё больше.

В один прекрасный день он увидел на фотографии обнажённое мужское тело, и его всего будто пронизала боль. Он повернулся и вышел, раздражённый и негодующий.

Ужинали в молчании. Но было видно, что обоим хочется что-то сказать. Наконец заговорила девочка:

— Я хочу новый фотоаппарат, самый лучший.

Она обратилась к нему с просьбой впервые. До этого всегда вела себя так, будто ей ни до чего нет дела. Вроде был повод обрадоваться: девочка наконец что-то у него попросила, значит, не совсем он для неё бесполезный. И он обязан был согласиться. Но момент был неподходящий, он страшно переживал. Фотоаппарат казался ему колдовской коробочкой, из которой вылетел жуткий, отвратительный злой дух, он соблазняет девочку, она чем дальше, тем больше будет сворачивать на дорожку, ведущую прочь, и нет никакой возможности удержать её. Вот он и сказал:

— У тебя же есть один? К тому же ты и так слишком увлеклась им, тебе не кажется?

Девочка замерла, потом холодно усмехнулась. Она наверняка не ожидала отказа. Привыкла, что её любят, что можно получить всё, что хочешь, даже не раскрывая рта. Думала, что если сама заговорит, тем более добьётся чего угодно. Но он отказал. Больше она не просила. Его вдруг охватило раскаяние: не нужно было отказывать, как он вообще может отказать ей? Девочка встала и вышла из-за стола. В тот вечер они не сказали друг другу ни слова. Но ничего необычного в её поведении не было. Она так же печатала фотографии, развешивала их сушиться, принимала душ и так далее.

На другой день она, как обычно, стала собираться в школу. Он не спускал с неё глаз, пока она ходила перед ним туда-сюда, но не находил слов. Вечером она не вернулась. Он подождал её до ужина, но в конце концов не выдержал и отправился на поиски, хотя совсем не знал, с кем она водила дружбу. Зашёл в школу, но там никого не было. Оставалось лишь бродить по дороге, по которой она обычно возвращалась. Он искал на берегу моря, искал около магазина фототоваров, у супермаркета, у магазина бытовых товаров, у ресторанов… Но безуспешно. Магазины закрылись, и он расстроенный вернулся домой. Она не пришла ночевать впервые. Не откажи он ей в просьбе, такого наверняка не случилось бы. Он не переставал упрекать себя, никогда ещё так не раскаивался.

Всю ночь он не сомкнул глаз, сидя в гостиной и прислушиваясь к каждому шороху, в надежде, что вдруг послышатся её шаги по лестнице и звук отворяемой двери. Но миновала полночь, а в доме царила мёртвая тишина.

Так он всю ночь и просидел.

К рассвету она так и не вернулась. И он вновь отправился на поиски. В школе узнал, что её нет уже второй день. Ещё больше встревожившись, стал расспрашивать одноклассниц. Но, похоже, девочка не очень-то с ними общалась, и никто не мог сказать, где она может быть.

В полдень он вернулся домой. Дверь отперта. Торопливо вошёл: она была дома.

Когда он подошёл, девочка сидела над остывшей вчерашней едой и жадно запихивала в рот засохший рис. Сердце заныло: ведь два дня, наверное, ничего не ела, и всё из-за того, что на него дуется. Пошёл на кухню, быстро поджарил кукурузы и сварил рыбный бульон. Принёс и поставил перед ней. Она тут же набросилась на еду — голодная, видать, ужасно. Ничего не объясняла, а он не спрашивал, уже успокоившись. Хорошо, что вообще вернулась. Наевшись, девочка ушла в свою комнату.

Через окно он с удивлением увидел, как она достаёт из школьной сумки фотоаппарат с невиданно большим объективом, не тот, прежний. В испуге он влетел к ней:

— Откуда у тебя этот фотоаппарат?

— Подарили.

— Разве можно просто так брать что-то у других? — строго заметил он.

— Ничего не просто так. Это обмен, — тут же возразила девочка.

— И на что же ты менялась?

— Провела с ним день и ночь, — последовал невозмутимый ответ.

— Чем ты с ним занималась? — в бешенстве зарычал он.

— Любовью. — Тоже сказано без тени смущения.

Ну вот он и услышал то, чего больше всего боялся. Боялся так, что гнал эти мысли из головы. Его страшил прежде всего урон, который будет нанесён ему самому. И всё же это случилось. Его маленькое произведение искусства, его сокровище! Словно ухнув в раскрывшуюся в душе пропасть, он сокрушённо прошептал:

— Неужели ты такая дешёвка? За фотоаппарат?

Уголки её рта вздёрнулись, и она неспешно проговорила:

— А тебе не всё равно? Ты ведь тоже, наверное, шёл на сделки, которые и фотоаппарата не стоили. Ничего постыдного, заработано своим трудом, разве не так?

Он умолк, глядя на неё: нет, это не пятнадцатилетняя девочка. Видимо, он совершил ошибку, и скорее всего ещё тогда, когда взял её за руку и увёл с собой. Ведь, по сути дела, она — его отражение. В девочке он разглядел себя самого. Вот, наверное, почему при первой встрече с ней в глаза ударил слепящий, режущий глаза свет. Раз она — его отражение, она и отражает всё резкое и неприятное в нём самом.

Наконец он понял, что, жалея эту девочку, он всегда жалел себя самого. Холодная кровь иногда заставляла ощущать в себе пустоту, невозможность вести с собой диалог, поддерживать общение, и всё из-за того, что он такое чудовище, которое ничем не прошибёшь. Он нашёл её, впустил в свою жизнь, а по сути дела нашёл ещё одного абсолютно лишённого тепла человека, такого же, как и он сам. Они противостояли друг другу, как две стены, от которых веяло холодом, и в ней он слышал отголоски самого себя. Поэтому и не получалось пробиться к ней, нанести ей вред. Ведь она могла обратить это против него самого.

Он горестно покачал головой. Она ещё стоит перед ним, его девочка, стоит нетвёрдо. Переносит весь вес на одну ногу, вот её и перекашивает. Сирота она сызмальства, эта девчушка. Не было у неё родителей, которые научили бы, как стоять правильно. Никому не нужная былинка, дичок, растущий где попало, никаких правил и норм. Ну как сделать её такой, как все, если она его подобие? А он-то считал, что она сможет стать похожей на обычную девочку, если давать ей всё подряд. Судя по всему, и тут его постигла неудача.

Напрочь расстроенный, он вернулся к себе и закрыл дверь. Но услышав раздавшееся в её комнате пение, как и прежде, не удержался, чтобы не взглянуть на неё. Напевая, она возилась с новым фотоаппаратом и снимала себя в кокетливых позах. То губки надует, то волосы взлохматит, то вытаращит глаза. Затем повытаскивала из шкафа красные туфли. Всё, что у неё были. Расставила на полу, будто улов рыбы разложила сушить под палящим солнцем. Сначала фотографировала их, затем надевала и снимала у себя на ногах. Без конца прыгала от одной пары к другой, и на лице её светилась радость.

Он улёгся, завернувшись с головой. Напев звучал и звучал, как ария героини-соблазнительницы из пекинской оперы, и скрыться от него было некуда.

Глава 6

Когда он проснулся, девочки уже не было. По полу разбросаны туфли, всевозможные туфли красного цвета. Они словно рассветная дымка, от которой кружится голова, а если подойти поближе, начинаешь задыхаться. В комнате всё вроде как прежде. Только нет девочки и нет красных туфель её матери. Она взяла их с собой. Обведя взглядом комнату, он заметил на столе клочок бумаги. Подняв его, прочёл: «Я уехала фотографировать довольно далеко. Где, сообщу, приезжай за мной».

Вообще-то ему уже приходило в голову, что девочка в конце концов покинет его. Как птенец, которого выкормил, взмахнёт крыльями и улетит. Вот он и расстроился.

Но слов «приезжай за мной» в самом конце было достаточно, чтобы бесконечно растрогать, вселить надежду. По крайней мере, они заставили поверить, что это всё ещё его птенчик, что она лишь вылетела порезвиться и непременно вернётся.

С сигаретой в зубах он уселся на веранде, глядя на поднимающееся солнце и чувствуя себя опустошённым. Не надо готовить девочке завтрак, ехать за рыбой и овощами. Больше не взглянешь на неё через стекло, не увидишь, как она переодевается, как выглядывает её очаровательный, похожий на пёрышко шрам.

И он погрузился в ожидание, безмолвное, как смерть, похожее на спячку. Он словно медленно удалялся за пределы обычной жизни, почти не выходил из дома, ни с кем не встречался. Пил сырую воду, варил рис из домашних запасов и ел, а потом погружался в сон. Сон был долгий, какой-то беспрерывный переход от одного сновидения к другому. Всё это казалось дурным знаком, потому что в снах всегда являлась девочка. Маленькая, как в детстве, она устремлялась к нему, раскачиваясь из стороны в сторону, в больших материных туфлях и улыбаясь, как тогда, в самый первый раз. Этакий маленький призрак с непостижимыми тайнами, таящимися в щуплом тельце. Вряд ли она хорошо представляла всё, что произойдёт в будущем, не было у неё такого полного понимания. Не знала она ничего, а просто приближалась и приближалась. Каждый раз, видя её во сне, он был на грани слёз.

Первое письмо она прислала через полмесяца. Почтальон постучался в дверь и увидел заросшего щетиной мужчину, который мрачно глянул на него одним глазом из-под шапки взлохмаченных волос. Побледнев, мужчина вцепился в письмо трясущимися руками, словно это было бесценное сокровище, утраченное и вновь обретённое.

Письмо действительно было от девочки.

«Меня похитили, — писала она, — но всё благополучно. Приезжай и привози сто тысяч. Где нахожусь, не знаю, сделала снимок и надеюсь, тебе удастся меня найти».

На фотографии были красные туфли, которые она взяла с собой. Они висели на ветке, а на заднем плане виднелись заросли красных олеандров. Этот цвет он помнил. Темнее ярко-красного и теплее пурпурного. Девочка предпочитала его остальным и любила красить в такой ногти на руках и ногах.

Он не выпускал фотографию из рук. Это было единственное, на что можно опереться.

Её письмо взломало сковавшую тело корку льда. Зимняя спячка кончилась. Да что там, теперь он был занят по горло! Нужны деньги. И необходимо найти это место с олеандрами. Ранним утром нового дня он вдруг открыл выдвижной ящик, который уже оплела паутина. Пистолет, громыхнув, скользнул к нему в руки, будто давно ждал этого момента. В руках он стал понемногу согреваться, вбирая их тепло.

Ему часто приходило в голову, что хладнокровие киллера связано с необходимостью сделать пистолет своим, передать ему часть своего тепла, и тут уж ничего не попишешь.

Он снова появился в конторе наёмных убийц. Босс в тёмных очках, как и раньше, восседал в роскошном мягком кресле в полутёмном помещении, где ему по-прежнему почтительно поклонялись как божеству. Его же положение стало иным, и исправить это невозможно: он постарел. А здесь уже немало пришедших на смену молодых. Они сильны и храбры, как и он в своё время. Но ему нужны были деньги, и он обратился с настоятельной просьбой доверить ему серьёзное дело. И убедительно поигрывал пистолетом, мол, что по-прежнему бьёт без промаха.

В конечном счёте задание он получил и тут же приступил к тренировкам в стрельбе. А ещё купил карту города и его окрестностей и стал искать рощицу олеандров. Держишь пистолет, а мысли в голове путаются, и это скверно. Да и руки постоянно дрожат, потому что беспокоишься о ней. Всё время думаешь, хорошо ли ей сейчас, есть ли у неё еда, есть ли возможность спать в тепле? Располагает ли она прежней свободой, чтобы делать то, что хочется? Вместе ли с ней тот мужчина, спит ли она сейчас с ним? Он снова и снова возвращался к этим мыслям и опять расстраивался. Изо всех сил собирался с духом, стрелял и вздрагивал от шороха падавших листьев.

С человеком, которого нужно было убить, он всё же расправился. Но лишь ему самому было ясно, что на сей раз всё далось труднее, чем любое из прежних дел. Хотя это можно и не принимать в расчёт, деньги-то он получил, и ладно, так ведь? И он принялся искать по карте место, где был сделан снимок.

Как выяснилось, расположенное неподалёку ущелье славится обилием цветов и отвесными скалами. А самое главное — там есть буйные заросли олеандра. Туда он и отправился.

Глава 7

Девочку он нашёл в небольшом саду среди олеандров. Её он заметил её ещё из-за изгороди. Она набирала полные пригоршни лепестков, уминала в каменную ступку и толкла. В фиолетовом платье без рукавов, которого раньше не видел. Полупрозрачное, отделано кисеёй и обшито по подолу мелкими осколками ракушек. Торчащие из рукавов тонкие ручки с силой толкут лепестки, разделённые на пробор волосы покачиваются. Такая спокойная и сосредоточенная, что не узнать. Казалось, её приручили, и она стала послушной, как домохозяйка. Он не стал окликать её, а только смотрел. Она взяла пульверизатор и добавила в ступку воды. Потом стала размешивать. Он решил, что она собралась делать маникюр, но она зашла в дом и появилась вновь с кошкой в руках. Белая кошка, лапы связаны, тело обмотано верёвкой. Рот у кошки раскрыт, закрыть она его, похоже, не может, и из него течёт красная слюна. Видать, и кошке все зубы выдрала. Всё такая же, ничуть не изменилась. Он вздохнул, но потом задумался. Если бы она и впрямь изменилась, сбежав от него, было бы ясно, что тот, другой, сумел изменить её, только у него не получается. Неужто ещё из-за этого он должен переживать? В это время девочка взяла приготовленную плоскую кисть, погрузила в красную жижу, надавленную из олеандра, и с блаженной улыбкой на лице стала наносить на тело кошки. Та отчаянно вопила, а девочка, казалось, просто сияет от удовольствия. Наконец кошка стала ярко-красной, и девочка развязала верёвки. На шерсти кошки остались белые полосы, и она смахивала на тощую зебру, зебру в красно-белую полоску. Ей было даже не убежать. Она пыталась встать на покалеченные лапы, но всякий раз валилась на землю. На шее у неё тоже болталась верёвка, и девочка, ухватившись за верёвку, потянула кошку за собой. Она тащила за шею эту пурпурную кошку, которая не могла встать, да и жить ей оставалось недолго. Взяв со стоявшего рядом столика фотоаппарат, девочка щёлкнула затвором и навеки запечатлела свой шедевр.

Она ничуть не обманула его, её действительно захватили юнцы чуть постарше и заперли в этом садике. Но обращались с ней совсем неплохо, часто приходили поиграть, поймали ей кошку, насобирали олеандра и новое платье купили. Девочка проводила здесь время с удовольствием, домой ничуть не рвалась и равнодушно поджидала, когда он придёт «вызволять» её. Должно быть, она была абсолютно уверена в том, что он обязательно явится на помощь.

Он встретился с этими юнцами. Заплатил им. И увёл с собой девочку. Оглянувшись, он увидел, что кошку, с которой наигралась девочка, они бросили в колодец. Услышал всплеск и представил, как прозрачная колодезная вода смешалась с пунцовой цветочной жижей… Когда он повернулся к девочке, та как ни в чём ни бывало шла впереди. На этот звук она никак не отреагировала. В руках у неё был фотоаппарат, и она снимала всё подряд.

Они вернулись домой, и жизнь потекла как прежде.

Но это было только начало. Она стала уходить раз за разом. И всегда брала с собой лишь красные туфли и фотоаппарат. Ему стало казаться, что тут она в чём-то походит на мать. Если это устремлённость к прекрасному, в ней и впрямь живёт неутомимый дух поиска. Нередко он просыпался рано утром и обнаруживал, что её нет. Записок она больше не оставляла. Но он знал, что пройдёт немного времени и он получит письмо. Писала она с тем же безразличием, по-прежнему не забывала, что играет с ним в какую-то игру, не оставляла никаких следов, а лишь предлагала искать её. Каждый раз он получал лишь фотографию. А на фотографии — её красные туфли. Или на отмели с мелким белоснежным песком, или перед какой-нибудь скульптурой, или вообще без ключа к разгадке, среди рыночной сутолоки. Всё это он усердно изучал и снова отправлялся на поиски. Доставляла она ему и новые хлопоты. Замучила до смерти павлина из зоопарка, страшно дорогого, и ему пришлось выплачивать компенсацию; стала играть на деньги и наделала уйму долгов…

А он лишь брался за задания, одно за другим. Но в конторе, где его нанимали, конечно, заметили, что он одряхлел и в киллеры уже не годится. Поэтому новые задания давать не торопились. Сначала он донимал их просьбами, но потом порвал с этой конторой и стал устанавливать контакты с заказчиками напрямую. Так он завёл собственный бизнес.

Одержимый срочной потребностью найти её, он был близок к помешательству. При этом, чтобы отправиться на поиски, нужно было сначала добыть денег. Так он всякий раз отправлялся искать её, с набитым деньгами конвертом из плотной бумаги за пазухой. Поиск по фотографии — это всё равно, что раскрытие преступления классным детективом. Каждый раз, найдя её, он чувствовал себя измотанным, а девочка выглядела бодрой и полной сил. Судя по всему, она проводила время совсем даже неплохо, жила с какими-то мужчинами, все они очень «заботились» о ней. Но для неё это по-прежнему было забавой, она предавалась игре, которую сама же придумала. По сути дела, в её мире не было места для других, лишь собственные развлечения. Своим фотоаппаратом она снимала всё более странные вещи. Мёртвый павлин с выщипанными перьями, ёж, утыканный этими перьями, группа обнажённых мужчин, залезающих на дерево. Каждый раз преодолевая бесчисленные трудности, он находил её и вместе с ней возвращался домой, хотя знал, что скоро она сбежит опять. Но для него по-прежнему был важен сам процесс. Ведь кроме этих поисков разве что-то оставалось в его теперешней жизни?

Он стал исключительно ценить дни, когда она оставалась дома. Ему так нравилось быть с ней рядом. Теперь он уже смотрел на неё без смущения. И когда она переодевалась, и когда мылась.

Заметив, что он наблюдает, как она моется, девочка крикнула, чтобы он зашёл. И вот он вместе с ней в тесной кабинке, рассматривает вблизи её обнажённое тело. Слегка подрагивающей рукой касается её шрама. Вот он, след, оставленный им на её теле, вот оно, свидетельство. Возможно, мелькнула мысль, так было уготовано судьбой, чтобы он нанёс эту рану, которая едва не стоила ей жизни. А она отплатила тем, что он постоянно тянется к ней, должен везде следовать за ней, отдавать ей всё, что есть. Он погладил шрам. За долгие годы он стал ещё более гладким, словно мягкий обмылок. И как обмылок выскальзывает из ладони.

У него даже слёзы навернулись.

Он чувствовал, что всё больше дряхлеет, преодолевать большие расстояния получается с трудом. И надеялся, что она больше не уйдёт. Но понимал также, что для неё это невозможно. Ещё помогая ей перебраться через ограду детского дома, про себя он поклялся, что даст ей свободу. По крайней мере это. Ничего другого он дать не может, так пусть хоть будет свобода. Поэтому и не чинил ей препятствий. Пусть порхает, как бабочка, хоть для него это неисчислимые страдания.

Ладно, думал он, хоть умру у неё на руках. Наверное, это будет самый прекрасный конец. Ведь я убил её мать. Возможно, всё, сделанное для неё, и есть расплата. Тогда, чтобы довести эту расплату до конца, заплачу ей жизнью. И он сказал:

— Ты знаешь, а ведь твою мать убил я. И рана на твоём теле тоже от моего пистолета. — Вот он и набрался храбрости сказать это. Принёс из своей комнаты пистолет и вручил ей: — Можешь убить меня, прямо сейчас.

— Я знаю, я помню, — кивнула она.

Он оторопел:

— И у тебя нет ненависти ко мне? Почему ты не отомстишь?

— Но ты же делаешь всё, что я прошу, — равнодушно проговорила она. — Отомстить тебе не составляет труда, верно? Но ничуть не впечатляет. И нисколько не удивляет. Неинтересно мне это.

«Как печально! Она всё прекрасно понимает, но не чувствует ко мне антипатии. Вообще никаких чувств ко мне не испытывает, вот такое равнодушие».

— Ну, убей же меня! — в слезах взмолился он. — Хоть настанет конец этим мучениям.

Она холодно покачала головой:

— Нет, и не проси. Неинтересно мне это. — Повернулась и вышла.

А он остался стоять на коленях на ледяном полу с пистолетом в руках.

Глава 8

На другой день она вновь исчезла.

Вообще-то он подумывал о смерти. Но её исчезновение опять захватило его. Он должен снова найти её, ведь ей, возможно, угрожает опасность, вдруг она нуждается в нём? Не может же он оставаться сторонним наблюдателем. Но теперь приходилось только ждать.

На этот раз ожидание затянулось. И с каждым днём ждать становилось всё тяжелее. Наконец, она прислала фотографию: теперь красные туфли стояли на снежном сугробе. Контраст красного и белого резал глаза. Надпись гласила: «Хочу устроить фотовыставку, нужно примерно шестьсот тысяч. Надеюсь, ты наберёшь нужную сумму и приедешь за мной».

Положив фотографию на колени, он сидел на веранде, курил и смотрел на красные туфли. Они протянулись тонкой линией с тех далёких времён до сего дня, вот куда дошли. Казалось, ещё можно различить на них потёки крови. Кожа вся в царапинах. Обветшали уже, как и он сам.

Но ему, одряхлевшему, нужно набрать шестьсот тысяч. Если подсчитать, сколько человек нужно убить? Он ведь открыл собственный бизнес, но сделки постоянно срывались, дело можно было продолжать, лишь снижая цены. Он вымотался и каждый раз боялся промахнуться. Казалось, раздастся оглушительный грохот, и череп разлетится на куски, как цветочная ваза. Но нельзя забывать, что его девочка ждёт его. Она сейчас нуждается в нём, к этому он всегда и стремился, это и даёт ему силы в любой момент бешено закрутиться как волчок.

Одного за другим он убил пять человек. Каждый раз было так опасно, что руки тряслись и он задыхался. Каждый раз казалось, что всё, конец. Но снова и снова он приказывал себе действовать как должно, ведь она ждёт.

На пятом деле за ним погнались люди из киллерской конторы — его давно хотели прикончить. Искали повсюду, отрядили тех самых молодых и сильных. Одна пуля задела его, но ему удалось скрыться. Ранило в правую ногу. Теперь он был киллер одряхлевший и колченогий. Приходилось прятаться, но нужно было и искать то заснеженное место на фотографии. Гора, видать, высокая, раз на ней круглый год снег.

Он сел на поезд дальнего назначения и долго трясся на нём. Уже наступила осень, а он поехал, как был, в тонкой рубашке. Иногда, завернувшись в старые газеты, он забывался глубоким сном, а когда ворочался, слышал, как они шелестят. Вот на что похож удел презренного простолюдина — на грязь, скрываемую под старыми газетами. Мешок из плотной бумаги набит деньгами, но их меньше, чем нужно девочке. Чтобы собрать нужную сумму, необходимо убить ещё пару человек. Но ждать он больше не мог, пора было отправляться на поиски. У киллеров тоже есть предчувствие собственной судьбы: он словно мчался по бесконечной белой дороге, а тут завидел её конец. Раз близок конец, нужно бы сбавить шаг, но он этого не сделал. И поспешил дальше к своей цели — к тому самому концу.

Помимо денег у него были фотографии. Он собрал все присланные ею снимки и носил с собой. Вынимал и пересматривал. На всех красные туфли. Красные туфли в самых разных местах. По одним можно догадаться, где это, другие вообще невозможно признать. Какой же он всё-таки напористый, ведь каждый раз находил её! Может, его влекло нечто необъяснимое, но в конце концов раз за разом приводило к ней. Ему и впрямь было не объяснить, что значат эти туфли, но он почему-то полагался на них. Всякий раз, когда приходила фотография с ними, будто открывался некий просвет. А это и был выход. Наверное, ничто не могло заставить его в ещё большей степени ощутить величайший смысл продолжения жизни.

Вот так, за шиворот, время и притащило его сюда. Оглянуться не успел, а девочке уже восемнадцать. Трясясь в поездах и междугородных автобусах в поисках её, он оглядывался на прожитые вместе восемь лет. За эти годы он так никем для неё и не стал. А ведь так стремился оставить в её жизни след. Истратил все силы, но так ничего и не удалось. Даже смерти не смог от неё допроситься.

Но как бы он ни корил свою небожительницу, свою богиню, вскоре он оказался у подножия горы, на вершине которой лежал снег. Должно быть, это здесь. Девочка должна быть здесь. Он словно учуял её запах, обворожительный аромат, который вдруг и погружает в полузабытьё, и возбуждает. Он обшарил каждый домик у подножия горы и на полпути к вершине, куда добирался очень долго. Из-за боли в ноге идти было невыносимо тяжело, и, найдя девочку, он представлял собой жалкое зрелище. Она словно яркий распустившийся бутон, а он — дряхлый старик. Он видел её во всём блеске, и от этого блеска слезились глаза.

Невысокой изгородью из бамбука она выгородила садик и навалила на неё кучи снега. Получилось нечто вроде белых могильных холмиков. Кучи снега выкрасила в различные цвета, и они смотрелись, как разноцветные волчки — красные с белым и зелёные с белым. Красота да и только! В эти кучи снега она понатыкала множество белых костей — каких животных, не поймёшь. Маленькие и большие, твёрдые кости позвоночника и гибкие рёберные. Все тщательно очищенные, белые-пребелые, словно девственно чистые мемориальные арки. Вот уж поистине унаследовала от матери художественное дарование — любила яркие краски. А ещё куриной кровью на снегу она вывела иероглифы и нарисовала картины. Тушка курицы со скрученной шеей лежала на земле, а лапы засунуты глубоко в снег. Девочка как раз заканчивала лепить снеговика. Тушки курицы и нескольких воробьёв она запихнула снеговику в живот. Тот казался невероятно упитанным, словно почитаемый будда. На девочке длинный плотный свитер розового цвета с капюшоном, на шее голубой шарф. Джинсы, красные сапоги. На руках мохнатые жёлтые варежки. За спиной фотоаппарат — чёрная коробочка, скрывающая неизвестно сколько страшных сцен. Выглядит девочка невинно и прелестно — этакая юная учительница средней школы, по-детски увлечённая любимой игрой.

Он смотрел, не отрываясь, как смотрел на неё всякий раз, хотя каждый раз по-другому, смотрел, как она наслаждается новой задумкой. Его это должно устраивать, ему бы лишь увидеть её. Довольно и этого, для него это и еда, обильная, что дальше некуда, и вода, и всё остальное необходимое для жизни. Он каждый раз был растроган тем, что вновь видит её. Он стоял совсем рядом, за изгородью, слыша завывания гуляющего здесь, в горах, ветра. Вообще-то он слышал и другие звуки, например, доносящиеся снизу, от подножия, торопливые шаги. Но он не обратил на них внимания, какая ему разница? Ему вдруг захотелось поговорить о прошлом. Захотелось спросить, помнит ли она, как он увёл её из детского дома, как перемахнул с нею на спине через ограду, когда она подумала, что летит, и так радостно засмеялась?

Хотелось спросить, помнит ли она, как сидела у него на спине в поезде дальнего следования, как он покупал ей вишни, сахарную вату, вертушку, как она всё время проводила у него на спине, в самом уютном доме?

Хотелось спросить, помнит ли она дом в маленьком городке, где они прожили три года, где он устроил ей красную комнатку и накупил множество красных туфелек? Помнит ли, как он готовил ей еду, как заправский отец или домохозяйка, как вкладывал всю душу, чтобы сварить её любимый рыбный бульон?

Спросить, помнит ли она, как он отвозил её на мотороллере в школу, как они ехали по шоссе вдоль берега моря, и дул свежий ветер, и она держалась руками за его талию? Будто опиралась на него, ведь можно так считать, верно?

Спросить, помнит ли она, как с тех пор, когда ей исполнилось пятнадцать, он раз за разом отправлялся искать её, как, выбиваясь из сил, убивал, чтобы добыть денег, как находил её и возвращался с ней домой? Помнит ли, что он был заляпан кровью при встречах с ней, а силы его были на пределе?

Но, похоже, времени на это уже не осталось. Что-то надвигалось, он это чувствовал. Не было уже времени с грустью вспоминать минувшее. Поэтому он прислонился к изгороди и обратился к ней:

— Денег немного не хватает, ещё как-нибудь наскребу, пришёл вот сначала взглянуть на тебя.

Девочка повернулась к нему. Заметила, что он хромает, обратила внимание на изодранное ветками лицо и тело, на гной, сочащийся из ран. Оглядела очень внимательно, потому что всё больше усматривала в нём потенциальный объект фотосъёмки, вроде тех израненных животных, увечья которых не сочетались с чувством прекрасного и душевным теплом. И с улыбкой устремилась к нему:

— Красиво здесь, правда? Тебе нравится?

Взволнованный её улыбкой, он кивнул:

— Столько снега, очень красиво.

Он вытащил деньги и протянул ей. Девочка направилась к нему. Он чувствовал огромную радость, девочка подходила всё ближе, словно возвращающаяся в норку зверушка, она шла к нему послушно шаг за шагом. Он стоял в снегу, легко одетый, но ему было тепло. И он улыбнулся своей любимой красавице-зверушке самой преданной улыбкой.

Тут раздались выстрелы. Один, второй, третий.

Выстрелы прозвучали за спиной. Раз. Два. Три. Он понял: это его преследователи. Обычно киллеры ревностно относятся к своему ремеслу, поэтому стрелять один раз не будут. Три пули вошли в тело, и плоть соединилась с металлом. Раньше он причинял эту боль другим. А теперь смог наконец сполна прочувствовать это на себе. И, стискивая деньги, навзничь рухнул на снег.

Мир перед глазами перевернулся, забулькала кровь. Вытекая, она смешивалась со снегом и окрашивала его в новые цвета, как аппетитный десерт. Он ощутил тепло своей крови. Надо же, какая горячая! Никакая не холодная. Почему говорят, что киллеры хладнокровные, ничуть они не хладнокровные. И он прижал руку к ранам, наслаждаясь теплом крови. И в конце концов согрелся, согрелся своим же теплом. Глаза у него ещё были открыты, и он мог видеть мир, только перевёрнутый. Кровь на лбу и на волосах закружилась, как мошкара, струйки сливались одна с другой. Перед глазами возникли бесчисленные красные туфельки. Комната девочки полна красных туфелек, и все они двигаются, двигаются грозными рядами. Ну да, и девочка без конца дробится, вот их уже две, вот четыре, с какой-то поразительной силой она заполняет собой всё вокруг.

Молодых киллеров было трое. Подошёл их заправила, вырвал у него из рук пакет с деньгами.

— Эй, это мои деньги! — крикнула девочка.

Повернувшись, все трое уставились на неё. И увидели по-детски наивную, прелестную молодую женщину. Рядом целая груда растерзанных зверюшек, курица с оторванной головой, выпотрошенные воробьи. А ещё выведенные куриной кровью иероглифы и кучки снега, утыканные костями. В руках она держала большую мотыгу, на которой уже застывала кровь. Румяное от мороза лицо вспыхнуло ещё ярче, словно разгорающееся пламя.

Казалось, она полна неиссякаемой пылкости и энергии.

— Вам деньги, что ли, нужны? — спросила она, подойдя к ним, будто видеть не видела совершённого убийства. Такая она была невозмутимая.

— Прелестная барышня! — усмехнулся главарь. — Ты, видать, можешь вместе с нами провернуть одно дельце. Могу поспорить, у тебя получится покруче, чем у этих бойцов. Как, не желаешь отправиться с нами?

Склонив голову набок, она серьёзно задумалась:

— А что, будет интересно?

— Ещё как, — хмыкнул главарь. — Море ощущений.

— Хорошо, — сказала девочка.

И они собрались уходить. Тут девочка сказала:

— Погодите-ка.

Она подошла к нему, лежавшему навзничь на земле. Сняла тонкую рубашку, стащила брюки. Лицо колченогого покрывал неровный слой щетины, в обнажённом теле зияли три пулевых отверстия, кровь из них собралась в одну лужицу. На её лице засияла улыбка: отличный объект для съёмки!

Она сняла с плеча фотоаппарат и щёлкнула затвором. Вот у него и появилась первая в жизни фотография. Наконец он выступил в роли модели, отпечатался на негативе. Это было последнее, что он смог даровать ей — своё тело.

— Пошли, — удовлетворённо бросила девочка. И, подняв ногу, совершенно естественно перешагнула через его тело.

А он, как ни старался разлепить глаза, увидел лишь красные туфли. Они перешагнули через него. Точно так же — это сохранилось у него в памяти с того момента, когда он впервые увидел её, — как девочка перешагнула через тело своей матери.

Она перешагнула через него как через крошечный, почти незаметный ручеёк. И пошла прочь, удаляясь всё дальше и дальше.

5 марта 2004 года

Перевод И.А. Егорова