Красный орел. Герой гражданской войны Филипп Акулов

Последний резерв

Сломив сопротивление красных войск под Нижним Тагилом, белые двигались к Кушве с тем, чтобы овладеть Горнозаводской линией железной дороги и начать наступление на Пермь. В боях за Нижний Тагил поредели полки 1-й и 2-й Восточной дивизии, пополнений штаб армии не присылал. Участь Кушвы, где находились штабы двух дивизий, казалась решенной.

В это тяжелое, критическое время командующий 3-й армией Рейнгольд Берзин слил обе дивизии в одну, дав ей название Сводной и поручив формирование Макару Васильеву, бригада которого, с выходом из тайги 1-го Крестьянского Коммунистического полка, оказалась самой стойкой и боеспособной.

Получив приказ командарма, Васильев закрылся в просторной горнице штабной избы и попытался собраться с мыслями. О катастрофическом положении войск сообщали только что полученные донесения командиров полков и бригад:

«Сообщаю, что станция Лая занята противником. Принимайте меры к спасению…»

«Спешно сообщаю, что мы отрезаны. Положение безвыходное».

«На войска 2-й бригады и вообще все войска, находящиеся в Лайском районе, не рассчитывайте, так как они в последних боях окончательно деморализованы…»[34]

Подобные донесения поступали со всех участков фронта.

Васильев угрюмо ходил по горнице. От окна к печке, от печки к окну, взад и вперед, как тигр в клетке. Под его грузным телом жалобно скрипели половицы. Макар морщился, но ходил не останавливаясь. Думал.

Нужно было бы организовать какой-то заслон на севере и востоке от Кушвы, однако, сейчас самое главное направление — южное. Со стороны Нижнего Тагила, подобно грозовой туче, двигались белогвардейские полки 4-й дивизии генерала Вержбицкого и 7-й дивизии князя Голицына. Они овладели Лайским и Баранчинским заводами и подступали к Кушве, торжествуя победу. Нечего было рассчитывать пока на 1-й Камышловский и 4-й Уральский полки 4-й бригады — они были малочисленны после жестоких боев. Требовалось хоть какое-то время, чтобы их пополнить, а времени не было. Полк Акулова — единственный резерв…

Начдив остановился у окна и, заложив назад руки, стал смотреть через стекло на узкую улицу. Лил дождь. Холодный осенний ветер бросал в стекла пригоршни брызг и они, сливаясь, медленно ползли вниз.

Если силе нельзя противопоставить силу, нужно искать что-то другое. Гражданская война вырабатывала новые тактические приемы.

Комбат 1-го Камышловского полка Некрасов в недавнем бою у Сан-Донато поставил пушку к линии железной дороги и прямой наводкой стрелял во вражеский бронепоезд, преградивший путь. Бронепоезд был сбит, и полк сумел выйти из окружения. Один удар в нужном месте решил исход боя.

Смелой атакой в лоб батальон Жукова под Синячихой разбил противника и обратил его в паническое бегство.

Атакой эскадрона под Покровским Акулов ошеломил двухтысячную группировку белогвардейцев и выгнал ее из села. Прежде всего потому, что враг не ожидал смелого удара, надеялся на свое численное превосходство.

А что, если…

Васильев опять думает про полк Акулова. Два месяца он выдерживал неравные бои, но побеждал. Еще более сплоченным полк вышел из тяжелого перехода по тайге, хотя бойцы устали и обносились. Своею стойкостью полк не раз спасал положение бригады и дивизии. Командиры батальонов — Ослоповский, Кобяков, Григорьев — способны сражаться в любой обстановке и побеждать. Каждый их батальон мог стоить полка. Из самых трудных положений выходил командир полка Акулов.

Филипп Акулов, горячий, смелый, принимающий мгновенные решения, соединяющий риск с трезвым расчетом, дерзкий и напористый в бою. За Акуловым хоть куда пойдут командиры и бойцы его полка.

Итак, решено! Акулов!

В другой обстановке и другому командиру Васильев никогда не отдал бы приказа идти одним полком навстречу двум наступавшим вражеским дивизиям. Но в Филиппа Акулова он верил крепко.

Полк начал наступление.

Продолжал лить дождь. Чавкала под ногами красноармейцев грязь. Холодный ветер выдувал остатки тепла из мокрых шинелей.

Сражение с белогвардейцами началось боем за гору Гребешки. Атаковать в лоб было нельзя. Тогда Акулов скрытно направил часть сил в тыл белым. Начальник полковой пулеметной команды Таланкин, переодевшись в форму белогвардейского офицера, пробрался в расположение врага, обезоружил вражеский расчет и открыл стрельбу из захваченного пулемета вдоль позиции белых. Одновременно начал атаку 1-й батальон под командованием Кобякова. Растерявшиеся от неожиданности белые дрогнули и начали отходить. Преследуя врага, батальоны полка захватили несколько важных населенных пунктов — завод Лая, станцию Лая, деревню Малая Лая. Пытаясь зайти полку в тыл, белые атаковали Баранчинский завод, но акуловцы разбили белых и под Баранчой.

Один из комбатов полка Ф. В. Григорьев впоследствии вспоминал: «Двинулись в наступление ночью, по лесу. Люди злые. С презрением смотрим на всех отступающих, которые сдали позиции и идут навстречу нам. Бои, идем вперед. Станцию заняли, завод заняли, село — все Лаи. Такую кашу наделали! Разбили всю дивизию белых. Бить так бить!»[35]

Полк продолжал наступать и громить врага. На подступах к Сан-Донато в разгар неожиданной схватки с белогвардейскими кавалеристами к Акулову подскакал всадник и схватил за уздцы жеребца:

— Стой!

Акулов дико взвизгнул, взмахнул саблей:

— Уйди! Зарублю!

Узнав в коренастом матросе комиссара полка Юдина, опустил саблю и, все еще бешено сверкая глазами, крикнул:

— Не лезь под руку!

Жеребец пытался схватить оскаленными зубами лошадь Юдина. Акулов только что в жаркой схватке зарубил офицера и опять рвался в гущу боя. Бой катился к поросшим густым кустарником холмам, где засели белые. Коротко звякали сабли, щелкали выстрелы, пронзительно ржали лошади.

Комиссар, цепко удерживая повод, крикнул Акулову:

— Остынь!

Подъехал стремя к стремени:

— Останови наступление!

Разгоряченный боем, Акулов не слушал, но Юдин, впившись взглядом в его сузившиеся зрачки, холодно и настойчиво требовал:

— Есть приказ… Да что я тебя уговаривать буду?!

Акулов неожиданно стих, как это обычно бывало, и с шумом воткнул саблю в ножны.

— Ну вот, прицепился, — ворчал он. — Что за приказ?

Он ехал за Юдиным, оглядываясь на удаляющийся бой. Била в лицо мокрая снежная крупа. Акулов отворачивался от резкого ветра, недовольно дергал плечами. Сумрачный, как всегда, комиссар молча покачивался в седле. Натянул на самые глаза помятую фуражку.

Обернув к Акулову скуластое, с задубленной кожей угрюмое лицо, повторил, смахивая с жесткой щетины усов растаявший снег:

— Приказ из штаба — немедленно прекратить наступление.

Акулов подъехал вплотную. Сердито зашипел:

— Катись ты со своими штабами! Знаю я их! Там старые генералы сидят!

Юдин молча вытянул из-за ворота бушлата приказ и протянул Акулову. Акулов, не беря его, насмешливо прищурился:

— А я неграмотный!..

— Не дури! — спокойно остановил его Юдин.

— А что я по бумажкам воевать буду?! — взвился Акулов. — Что они там, в штабах, лучше меня здесь обстановку знают?

Юдин все еще пытался его убедить:

— Штаб это кто? Я — тоже штаб.

— Какой ты штаб? Ты комиссар, большевик. Матрос. Моторный унтер-офицер первой статьи. Что я тебя не знаю?

— А Васильев?

— Макар тоже свой. Весь штаб у него в сумке. Как и у меня! Ну, кто еще?

— Так приказ-то от начдива Макара Васильева!

Акулов сразу нахохлился:

— Ну?

— Слушай, Филипп. Заскок получается!

Акулов вскинул голову, прищурился и гнусаво, еле сдерживаясь, произнес:

— Что ты ко мне лезешь?

— А то и лезу, что тебе шлея под хвост попала!

Ехали рядом, отворачиваясь от ветра, не глядя друг на друга. Перекидывались словами — один убеждал, второй огрызался.

— Мы свою задачу выполнили. Дивизию князя Голицына разбили…

— Верно! Васильев — мужик, я — тоже, а князя разбили.

— Взяли Большую Лаю, Малую Лаю, завод Лаю…

— Лаи потом считать будем!

— Восстановлено положение на всем фронте…

— Ты что мне аллилуйю поешь? Это тебе мой адъютант расскажет… после боя.

— Хватит! — рассердился Юдин. — Куда ты с одним полком против Тагила? Там — штаб армии Гайды, Войцеховский…

— Разбузуем!

— А в это время белые захватят Кушву!

Акулов выругался, ударил плетью жеребца, — поскакал навстречу ветру.

В захудалой избушке — командиры батальонов. Один из них, Кобяков, подкручивая рукой усы-колечки, рассказывает:

— К обеду мы обе Лаи заняли. Офицеры ихние крестятся и — в воду, в пруд. Самоубийство, значит. А мы рвемся, наступаем. С ходу выбиваем белых с горы. Я — разведку. Сбили заставы, а там — главные силы. Сколько? Надо разведку, ротой, не меньше. А мы — всем батальоном. Разбили! Трофеев захватили: лошади, кухня, обоз… Сколько их побили!

Ослоповский, сидя на койке и раскинув длинные ноги в огромных сапогах с высокими, выше колен, голенищами, опирается подбородком на эфес сабли, дремлет. Давно не спал. Басит сквозь дрему:

— Донесений почему не посылал?

Кобяков развел руками:

— Да когда?

— Тагил займем — все ясно будет!..

Это вмешивается Григорьев, молодой, неторопливый, в распахнутой офицерской шинели.

— Двадцать верст с боями, не задерживались нигде… Какие там трофеи? Это Кобяков собирает. Нам — некогда… В Тагиле трофеи подсчитаем…

— А как взяли в оборот — еле вырвались из окружения, — вспоминает довольный, недавно назначенный комбат Полуяхтов, безусый, в ловко сидящей солдатской шинели. — Но мы их все равно разбили. Вдребезги!

Он озабоченно спрашивает у Ослоповскогю:

— А как Тагил брать будем?

Ослоповский, разлепив усталые веки, поправляет сползшую на глаза фуражку:

— План есть. Рабоче-крестьянский полк поддержит. И Камышловский… Договорились.

— А как Акулов?

Кобяков опережает Ослоповского:

— А что Акулов? Такой же, как и мы. Поддержит.

Лобастая голова Ослоповского сваливается с сабли, на пол падает фуражка.

Комбаты то и дело поглядывают на начальника штаба Дудина, строгого, сдержанного. А ну как запротестует, скажет, что наступать сейчас на Тагил против всяких правил военного искусства? Но Дудин молчит, не вмешивается. В душе он против этой операции, но поддается общему настроению.

Конский топот, оборвавшийся у избушки, насторожил комбатов.

— Никак Филипп Егорович?

Акулов вошел стремительно, быстро оглядел командиров и с ходу грозно оскалился:

— Воюете?

За ним, старательно прикрыв дверь, зашел комиссар Юдин.

— А там одни красноармейцы бой ведут?! — крикнул Акулов, кидая на лавку папаху. — Зачем собрались?

— Совещание. Принято единогласно — на Тагил. Решили… — Кобяков крутнул колечко усов и замер под грозным взглядом.

— Почему связь не держишь? — напустился Акулов на Григорьева. — Зарвался, оглянуться некогда? Одного — как гниду раздавят. Воевать не умеешь!

И тут же повернулся к Кобякову.

— А ты почему с горы слез? Где приказ? Без разведки сунулся к белым, косяк лошадей перебил — а толку что? А если бы они нарочно тебе их подсунули, а сами в обхват — тогда как? Выговор!

— За что выговор? Мы одним батальоном полк разбили…

— Молчать!

Присмирели командиры. Вытянулось лицо у Полуяхтова. Только Ослоповский устало смотрит из-под воспаленных от бессоницы век. Знает: погорячится Акулов и все войдет в норму. Выждав, сунул Акулову карту с планом наступления, разработанным Дудиным.

Акулов закинул голову, прищуром глянул на карту, сунул обратно:

— Ты что мне тут петушков разрисовал?

Ослоповского разморило на мягкой койке. Он хлопал глазами, стараясь сообразить, к чему клонит командир.

Акулов пристально посмотрел на него:

— Не петушков рисовать, а спать! Немедленно!

Ослоповский вскочил. Пропала сонливость. Пытается понять, в чем дело:

— Ты что? Во время боя?!

— Спать! Дайте ему стакан спирта. Что? Я приказываю!

— Не буду пить!

— Пей! Сам за тебя командовать буду. Куда ты такой годен — на ходу спишь?

Молчали командиры, поглядывая на Акулова: что-то сегодня очень горячится. После таких побед, перед наступлением на Тагил?

— Что рты разинули? Живо к батальонам! Я за всех командовать не намерен. Закрепиться на своих позициях, наладить связь и ждать моего приказа. Ну?!

Комбаты выскочили за дверь. Дудин озабоченно полез в сумку за картой, чувствовал: придется перестраиваться…

Опрокинувшись на койку, всхрапывая, спал Ослоповский. Выпитый спирт сразу же свалил его. Акулов подошел к нему, поднял с полу его длинные ноги в огромных сапогах с отставшими подошвами, положил на койку. Сбросил с себя бекешу, накрыл плечи Ослоповского, похвалил:

— Трое суток не спал и еще бы держался. Орел!

Юдин с хитрецой посмотрел на Акулова.

— Что-то ты чудишь…

— Ох и заноза же ты, комиссар! — беззлобно отозвался Акулов. — Не боишься под кожу мне лезти? Я ведь тогда в горячке мог тебя зарубить. Запросто!

— Есть чем дурню хвалиться.

— А ты напористый, комиссар.

Акулов бегал по комнате, со свистом втягивая из трубки дым. Остановился у стола, взял у Дудина карту, пододвинул к себе. Вытащил из своей сумки красный карандаш: других он не признавал.

— Вот смотри — Кушва, Лаи… В Тагил мы не полезем, не дотянуть, сам вижу. А Донату — это же узловая станция! — разбузуем! У них там эшелоны и всякая штука, они оттуда ведут наступление на Кушву. А мы перережем их тылы, как гусенку шею! Сами шарахнутся от Кушвы.

Карандаш Акулова ловко работал, чертил линии, стрелки — неторопливо, но верно. Юдин усмехнулся: а все время представляется неграмотным.

— Думаешь, я всегда сгоряча? Бузуй — и ничего в голове!? Они ведь не дураки, генералы да князья, а мы их бьем!

Акулов замолчал. Приказал Дудину:

— Вызывай Васильева!

Снова забегал по комнате, косил глаза на карту, думая о чем-то своем.

— Отходить, значит? — ехидно спросил он Васильева, взяв трубку у Дудина и недовольно сопя в нее. — Подтверждаешь приказ?

— Подтверждаю, — услышал он сдержанный ответ.

— Слушай, Макар. Заслонись ты чем-нибудь. У тебя же дивизия… Я тут все высчитал…

Трубка молчала, Васильев раздумывал над сказанным. Акулов посмотрел на Юдина, подмигнул, оторвался от трубки:

— Сейчас скажет: «Бузуй!»

Но Васильев сказал другое:

— Между прочим, твой участок. Думай. А заслониться мне нечем. Вы — последний резерв. Определенно!

Акулов бросил трубку, выругался:

— Вот хитрый черт!

Он крутнул головой, будто воротник сдавил ему шею:

— Обуздали вы меня…

Филипп выскочил из избушки так же стремительно, как и влетел в нее. Погнал к комбатам. С трудом уговорил их Акулов прекратить наступление на Тагил.

В ожесточенных боях ударная белогвардейская дивизия князя Голицына была разбита за трое суток.

Макар Васильев отметил в приказе по дивизии:

«…Я с гордостью смотрю на 1-й Крестьянский полк, как на опору вверенной мне дивизии, и счастлив принести глубокую благодарность всем товарищам красноармейцам, принимавшим участие в этих боях, и их командному составу…»[36]

Вскоре после этой победы красноармейцы уже распевали песню про комбрига Васильева:

Услышав песню, Акулов обрадовался:

— А что? Правильно. Макар — наш красный Наполеон!

За быстрое формирование бригады, а потом дивизии и умелое руководство боевыми операциями Макар Васильев был награжден именными золотыми часами с надписью: «Честному воину Рабоче-Крестьянской Армии от ВЦИК».

Через пять дней после разгрома дивизии князя Голицына, 27 октября 1918 года, полку вручали в Кушве Красное знамя ВЦИК.

Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет, отмечая воинские заслуги, мужество и храбрость красноармейцев, наградил 1-й Крестьянский Коммунистический полк высшей боевой наградой Республики — Красным знаменем, символом выдающихся заслуг перед пролетарской революцией.

Так как положение на фронте продолжало оставаться напряженным, в Кушве в полном составе находился только батальон Кобякова, остальные батальоны полка некем было заменить на позициях.

Командир 1-й роты Баженов прибыл со своими красноармейцами на станцию Гороблагодатскую для встречи знамени.

Рота выстроилась в почетном карауле и, когда знамя вынесли из вагона, полковой оркестр в составе восьми труб грянул «Интернационал». Приехавший из Москвы кинооператор недовольно щурил глаза, оглядывая нестройные ряды красноармейцев и жидкий оркестр прославленного полка. Он торопливо перебегал с одного места на другое, выискивая удачную позицию, чтобы скрыть неказистый вид почетного караула.

Комроты Баженов, деревенский парень, с любопытством косился на диковинный аппарат, ручку которого накручивал приезжий, и никак не предполагал, что истрепавшаяся в бою одежда и неровные ряды красноармейцев, необученных стоять в строю, могут иметь какое-либо значение. Он даже считал, что это и есть самое главное для кино — видавшая виды, пропахшая порохом одежда его бойцов и презрение к строевой муштре. Он поправил ремни и лямки, опоясавшие его тужурку, перешитую на деревенский манер из солдатской шинели, подтянул на видное место оттопыренную кобуру нагана.

С развернутым знаменем рота строем двинулась со станции к центру города. Вслед за ней шли конники Стального Путиловского полка. А сзади валила возбужденная невиданным зрелищем толпа.

Площадь и прилегающие к ней улицы уже были заполнены народом. У братской могилы бойцам и командирам Красной Армии, погибшим в боях за Советскую власть, выстроились представители полков дивизии.

Над трибуной развернулось красное полотнище. Скупое осеннее солнце, выглянувшее из серых, нависших над городом туч, празднично горело на знамени. Сурово и торжественно застыли на площади красноармейцы и притихшие горожане. Зачитывался приказ по войскам 3-й армии:

«…От стойкости и мужества этого полка зависела участь дивизии и фронта. 1-й Крестьянский Коммунистический полк, получив боевую задачу, принял на свои плечи всю тяжесть боевой обстановки этого участка. Стремительным ударом он бросился на врага и, соединив разумное командование с храбростью истинных сынов революции, рядовых своих бойцов, разбил наголову противника и, не дав ему опомниться, энергично его преследовал. Днем и ночью полк не знал отдыха не знал и остановки…»[38]

Затем выступил политкомиссар 3-й армии Голощекин, который сказал:

— Мы горды тем, что ваш полк получил знамя, которое никогда и никто не получал[39].

Уполномоченный ВЦИК вручил Красное знамя Филиппу Акулову. Акулов передал его Ослоповскому, одному из лучших своих командиров, а тот — лучшему красноармейцу Якову Овсянникову, выделенному постоянным знаменосцем.

Выступая с ответным словом, всегда спокойный и сдержанный комиссар полка Юдин на этот раз волновался.

— Красное знамя ВЦИК в надежных руках, и мы его сохраним, — торжественно сказал он.

Окончив речь, Юдин повернулся к знамени. Красное древко его крепко держал в узловатых руках Яков Овсянников, ветеран полка, и сурово смотрел на Юдина. Самый молодой из ассистентов знаменосца в большой, не по росту шинели Филипп Голиков потрогал заткнутые за пояс гранаты и замер, выпятив мальчишескую грудь. Его напарник, Саша Мясников, цепко держал вытянутый из кобуры наган.

Выступали другие ораторы, говорили скупо и строго. Юдин, еще не успевший оправиться от волнения, стоял рядом с Акуловым. Тронул его локтем и тихо проговорил:

— Забыл сказать, как ты мне, «разумно командуя», чуть не снес голову.

Акулов только скосил глаза и ничего не ответил. Стоял он, неестественно вытянувшись, не похожий на себя. Округлившимися, хищными глазами зорко смотрел вперед.

Со времени вручения полку Красного знамени ВЦИК 1-й Крестьянский Коммунистический полк в приказах по бригаде, дивизии и армии стал официально носить гордое имя полка Красных орлов. Впервые это наименование встречается после боев под Покровским — Режем в сентябре 1918 года[40].

Своим названием — Красные орлы — полк тоже обязан Филиппу Акулову. Во всех своих обращениях к бойцам он ласково и значительно называл их орлами. Высшей наградой для бойца была похвала Акулова: «Орел!» Во время боя он воодушевлял бойцов призывом «Вперед, орлы, бузуй!» И даже в своих приказах, еще до официального названия полка, Акулов с особой теплотой писал Ослоповскому, своему преемнику:

«…А командиру Красного орлиного полка при смене снять своих птенцов и провести их в заход на Кушву»[41].

Первым Красным орлом на Урале бойцы и командиры называли Филиппа Акулова. И он был действительно первым Красным орлом, героем 3-й армии.

Здесь нужно сказать, что в повседневной жизни Акулов был человеком удивительно скромным. На фотографиях того времени можно видеть его среди бойцов и командиров, иногда приткнувшимся сбоку, иногда — в ногах у других. И все это естественно, просто, без рисовки и позы.

По всем рассказам о нем, по тому значению и авторитету, которым он пользовался, по легендам, передававшимся о нем с любовью и прикрасами, Акулов — великан саженного роста, удалой молодец с богатырской силой в руках, одним взмахом сабли сшибающий головы врагам, недосягаемый в своем величии. А он вот — фотографируется где-то с краю или вовсе лежит на земле, зажав в зубах свою неизменную трубку. И рост у него не богатырский, и сила у него не ахти какая, разве крепость в крестьянских руках, и лицо простое, мужицкое, но живое и выразительное. И одежда обычная…

На торжественной церемонии вручения Красного знамени Акулов, прославленный герой, один из главных виновников торжеств и главный распорядитель, совершенно не выделяется среди других — обычен, как всегда.

Вот каким он запомнился в этот день Ф. И. Голикову:

«…Перед собравшимися гостями — строй почетного караула, а впереди его — Ф. Е. Акулов… Стоит малозаметный военный. Средний рост. Обычное лицо без всякого напряжения, без показной мины, без всякой личины-маски. В потертой, защитного цвета зимней бекеше с длинными рукавами, в серой каракулевой офицерской папахе. В больших сапогах. Справа револьвер, слева сабля. Обычная поза, никакой рисовки, показного молодечества, картинности, «грозности». Стоит обычный человек, обычный командир, скромный, подтянутый, весь — внимание, и ничем не выделяющийся среди других»[42].

Вот таким обыкновенным человеком был Красный орел. Хотя, если присмотреться к сохранившимся фотографиям, было в нем все же что-то такое, отличавшее его от других, выделяющее его из общей массы, трудноуловимое, но особенное… акуловское.

Кушвинскими торжествами заканчивался боевой путь Акулова в качестве командира полка Красных орлов, как бы подводились итоги одного из славных периодов его боевой деятельности.

О полке Красных орлов живет в народе немало песен. Они складывались и во время гражданской войны и позднее, красноармейцами и профессиональными поэтами. Пели их обычно на старые, уже известные мелодии, иногда на новые.

— поется в одной из них[43].

А вот и другая:

Эти песни о полке Красных орлов. А есть такие, которые посвящались непосредственно Акулову. Одна из них — «Среди снегов глубоких». В ней создан поэтический образ Филиппа Акулова[45].