Крик Ворона

Глава 12

Что-то влажное касается моих губ. Я вздрагиваю, пытаюсь пошевелить головой, но лизание продолжается, снова и снова.

Я просыпаюсь, и меня встречает крошечное личико Шарлотты.

— Bonjour, ma petite (с фр. Привет, моя малышка), — бормочу я, опираясь на локти.

Мои глаза расширяются, когда я различаю красные неоновые цифры на часах на тумбочке. Четыре часа дня.

Неужели я проспала... пять часов?

Это просто чудо. Я тру лицо, чтобы убедиться, что это не сон. Нет. Определенно реальность.

Я действительно крепко спала целых пять часов. Во мне бурлит новая энергия.

Мои губы растягиваются в улыбке. В глубине горла образуется комок возбуждения. Если я не ошибаюсь, это называется... счастьем.

Я счастлива, потому что спала как нормальный человек.

Улыбка сходит на нет, когда я понимаю, что человека, рядом с которым я заснула, больше нет. Осталась только пустая кровать и запах его кожи.

Я отпускаю Шарлотту и легко встаю с кровати. Сердце колотится, когда я на цыпочках иду в ванную. Ворону было так больно, что было невыносимо просто сидеть и смотреть. Я сомневалась, что это как-то связано с его огнестрельным ранением, скорее с наркотиком.

Когда я засыпала, Ворон гладил меня по волосам. Припадок утих, и он казался умиротворенным, что каким-то образом убаюкивало меня в ином мире.

Что, если симптомы вернулись во время сна, и он где-то умирает?

В ванной пусто.

Где же он?

Я уже собираюсь проверить балкон, как вдруг меня пугает резкий стук. Не задумываясь, я босиком бегу к источнику звука. Ноги скользят по лестнице, и я едва не падаю.

Перед порогом гостиной мои ноги останавливаются. Напротив окна полуобнаженный силуэт Ворона утопает в полуденном свете. Он одет только в брюки, которые низко свисают на бедрах. Его татуировка в виде ворона наполовину скрыта тенью и кажется такой же жуткой, как и сам человек, носящий ее.

Но не это заставило меня остановиться и уставиться на него. Хотя отчасти да, я не могу перестать восхищаться тем, как он красив. Но что привлекло мое внимание, так это винтовка, которую он проверяет, два пистолета на столе и несколько ножей. Все они разложены перед ним, как будто это мясо, а он – мясник.

— Что происходит? — спрашиваю я, приближаясь к нему нерешительными шагами.

Он не обращает на меня никакого внимания. Все его внимание сосредоточено на протирании винтовки и осмотре отверстия сверху.

Я сглатываю, когда вижу его выражение лица. Вблизи он напряжен, черты лица каменно-холодные, а движения автоматические.

Убийца внутри него полностью на виду.

— Упаковать. Одну сумку. Больше ничего, — он кладет винтовку на стол и переходит к пистолету, по-прежнему не глядя на меня.

Я прислоняюсь к столу, чтобы получше разглядеть его лицо.

— Почему?

— Мы уходим, — непринужденно говорит он, наполняя магазин своего пистолета.

— Это мой дом, я никуда не уйду, — я складываю руки и постукиваю ногой. Он заблуждается, если думает, что я когда-нибудь покину дом своей семьи. Особенно теперь, когда решила его отремонтировать.

Ворон испускает недовольный вздох и встречается со мной взглядом. Между его бровей пролегла глубокая хмурая складка.

— Сейчас не время для твоего упрямства, медсестра Бетти. Нам нужно идти.

— Почему?

— Потому что ты – гребаная мишень! — он показывает пальцем на карточку с Джокером, которую вытащил из моего кармана сегодня утром, и которая теперь лежит рядом с ножами. — Это карта-мишень. Для «Нулевой команды» это приглашение выйти и поиграть с твоей гребаной жизнью.

Информация выливается на меня, будто ледяная вода. Все мое тело напрягается, и я глотаю воздух.

— Но... но я же ничего не сделала, почему я должна стать мишенью?

— Сделал твой отец. Ты платишь за его грехи.

— Ч-что?

Что он знает о моем отце? Откуда он вообще знает моего отца?

Бросив пистолет на стол, Ворон проводит рукой по лицу и смотрит мне в глаза. От его суровости у меня по коже бегут мурашки.

— «Преисподняя» проводила эксперимент, чтобы сформировать как можно больше преданных убийц. Поэтому они разработали «Омегу». Препарат, который впрыскивает в наши вены кровожадность. Он делал нас гиперсосредоточенными до такой степени, что убийство становилось роботизированным. Пятьдесят из нас создали «Нулевую команду». Мы были в подростковом возрасте, когда нам начали вводить этот яд. Возникло бесчисленное множество побочных эффектов: неконтролируемая рвота, ретроградная амнезия или бешенство, как у сумасшедших животных. И так до самой смерти. Из пятидесяти испытуемых только одиннадцать дожили до зрелого возраста. Но даже тех из нас, кто выжил, может ждать ранняя смерть, потому что этот чертов наркотик разрушает нас изнутри.

Мое сердце разрывается, и я инстинктивно иду к нему, желая утешить его.

— Это из-за наркотика у тебя приступы?

Он кивает.

— Абстинентный синдром.

— И... — я осекаюсь, не желая задавать вопрос, но нуждаясь в ответе так, как не нуждалась никогда. — Какое отношение к этому имеет мой отец?

Его губы подергиваются от отвращения.

— Доктор, мать его, Джонсон – крестный отец «Омеги». Мы были его лабораторными крысами.

Я задыхаюсь, отшатываясь назад, как будто кто-то ударил меня в живот. Я закрываю рот руками и качаю головой. Мама говорила мне, что отец был связан с наркотиками, но я думала, что он был дилером или кем-то в этом роде, а не тем, кто использовал их на детях.

Mon Dieu (с фр. Боже мой).

Мой отец – тот, кто заставил Ворона страдать. Мой собственный отец – хладнокровный убийца. Тошнота подкатывает к горлу.

— Тебе лучше перестать его ждать, — Ворон засовывает руку в карман брюк, его мышцы напрягаются. — Он мертв уже пять лет. Несколько наемных убийц «Преисподней» убили его, чтобы он больше не делал ничего подобного «Омеге».

Я закрываю глаза, по щеке катится слеза. Отец, который, как я думала, однажды вернется, оказался чудовищем. Я всегда знала, что он замкнутый, но теперь полностью понимаю, почему мама держала его на расстоянии от нашей жизни. Она любила его. Я знаю, что любила. Это было видно по тому, как она радовалась, когда он появлялся. После него она никогда не смотрела на других мужчин. Но она была умна. Она должна была знать, что с ним что-то не так, поэтому и сказала мне никогда не подходить близко, чтобы не обжечься, как она.

— Он не заслуживает твоих слез, — пробормотал Ворон.

Я открываю глаза и смотрю в его потемневшие глаза.

— Я плачу не по нему. Я плачу по тебе.

Подушечка его большого пальца касается моей щеки, вытирая влагу. Выражение лица Ворона смягчается. В глубине его глаз плещется глубокая боль. Я не вижу, а чувствую, как он переживает свою трагедию.

— Я тоже не заслуживаю твоих слез.

Почему он говорит такие вещи? Он с детства живет в аду.

Я сжимаю его руку и склоняюсь к его прикосновению.

— Ты заслуживаешь всего, Ворон.

— Такие, как я, пожинают только то, что сеют. Я не святой. Я убиваю, чтобы иметь цель в жизни. Чтобы чувствовать себя живым. А иногда и это, блядь, не работает.

Я собираюсь возразить, сказать ему, что, если бы его не похитили в детстве, ничего бы этого не случилось, но он останавливает меня.

— Ты не похожа на нас. Ты не доктор долбаный Джонсон и не заслуживаешь наказания за его грехи, — он убирает руку с моего лица, и я оплакиваю потерю. — Так что двигай своей симпатичной задницей. Мы уходим.

Он снова укладывает оружие.

Я остаюсь на месте.

— Я позвоню в полицию.

Он бросает на меня неодобрительный взгляд через плечо, как будто я только что оскорбила его.

— Серьезно? Думаешь, гребаная полиция может остановить таких, как мы? Мы убиваем их офицеров, как чертов спорт!

— Неважно. Я не уйду.

У меня перехватывает горло, и страх овладевает мной. Пресловутые убийцы идут за моей головой, но меня пугает не это, а возможность умереть в глуши, и Ворон поплатится за то, что защищал меня.

Он так быстро разворачивается, что я отшатываюсь назад. Он сжимает мои плечи, и на его лице появляется кровожадная гримаса.

— Хватит быть долбаной упрямицей! Я думал, ты больше не хочешь умирать.

— Дело не в упрямстве, — я пытаюсь вырваться из его хватки, но его пальцы впиваются в мою плоть, будто сталь. — Я не хочу провести остаток жизни в бегах с мишенью на спине. Твои коллеги-убийцы все равно найдут меня. Если суждено умереть, то я сделаю это здесь. В доме моей семьи.

— Элоиза... — он предупреждает, вены на его шее почти вздулись от напряжения. — Не заставляй меня перекидывать тебя через плечо и вытаскивать отсюда силой. Потому что я, блядь, сделаю это.

— Единственное, что ты сделаешь, – это уйдешь, — я легонько подталкиваю его к двери. — Это не имеет к тебе никакого отношения. Не создавай разлад со своими коллегами из-за меня. Они могут убить и тебя.

Я не успеваю моргнуть, как он толкает меня одной сильной рукой. Мои голени ударяются о край дивана. Я падаю с воплем назад.

Ворон настигает меня. Он ползет по мне, его бедра зажимают мои между собой, а его острый взгляд смотрит на меня с чистой злобой. Внутри меня поселяется страх. И все же что-то в суровости его лица делает его черты гораздо более привлекательными. Коварными. Неземными.

— Видимо, мысли о самоубийстве так и не выветрились из тебя, — он сжимает мой подбородок между большим и указательным пальцами. — Думаешь, это будет один удар и спокойной ебаной ночи? У них есть личная неприязнь к тебе. Они сдерут с тебя кожу живьем и испортят это милое личико, прежде чем почувствуют удовлетворение. Ты этого, блядь, хочешь?

— Думаешь, я не боюсь? — кричу я, ударяя его в грудь. — Боюсь! Я в ужасе! Но я не позволю втягивать тебя в это. Это не твое дело.

— Тогда я сделаю это своим делом.

Его губы прижимаются к моим. Я задыхаюсь, но звук поглощается его настойчивыми, страстными движениями.

Его язык не требует доступа. Он погружается внутрь и пирует на мне. У меня перехватывает дыхание. Бесхребетная.

Трепет пробегает по позвоночнику и оседает между ног. Экстаз, которого я никогда в жизни не испытывала, бурлит внутри меня и поднимается на поверхность, требуя выхода.

Нет. Этого не может быть.

Все мои силы уходят на то, чтобы отстраниться от его рта, но его челюсть удерживает меня на месте.

— Уходи, — бормочу я. — Просто уходи. Пожалуйста.

Моя решимость висит на волоске. Трудно думать, когда его прикосновения повсюду – вокруг меня и стремятся укрыться внутри меня.

Но он должен уйти. По крайней мере, спасти себя.

— Я никуда не уйду! — Ворон обхватывает мое лицо руками. — Это, блядь, ясно?

Слезы катятся по моим щекам, и я чувствую, как моя решимость рушится и разбивается вдребезги. Мои пальцы впиваются в грудь Ворона, и я зарываюсь лицом в его теплую, твердую кожу. Никогда еще я не чувствовала, что хочу кого-то удержать, защитить и ударить одновременно.

— Какого черта тебе от меня нужно? — я пробормотала: — Я так сломлена.

— Какое чертово совпадение, — он поднимает мою голову так, что глубокие голубые глаза заглядывают мне в душу. — Я тоже сломлен.

— Иди в пизду, Ворон, — шепчу я в разочаровании.

— Именно это я и собираюсь сделать, Элоиза, — он раздвигает мои ноги и устраивается между ними. — Я буду трахать тебя так сильно, что ты забудешь о смерти и всех ее чертовых друзьях.

Я задыхаюсь, когда недвусмысленная выпуклость упирается мне во внутреннюю поверхность бедра. Словно его слова – дофамин, мои соски твердеют, напрягаясь в ткани до боли.

Дыхание сбивается. Бедра дрожат. И так жарко, кажется, я сейчас взорвусь. Пальцы Ворона касаются моих ребер, когда он стягивает с меня футболку, а затем и бюстгальтер.

Его теплые губы находят мои ноющие соски, посасывают, покусывают. Мучают. Каждое движение его языка посылает прилив эйфории в пульсацию между моими ногами. Я извиваюсь под ним. Моя спина выгибается, отталкиваясь от дивана, чтобы встретить его неумолимые прикосновения. Кончики моих пальцев скользят по его рельефному прессу, как я и хотела с тех пор, как впервые встретила его.

Не знаю, что это за чертовщина, но хочу еще. Больше Ворона и этого огня, который он разжигает во мне.

Все еще покручивая один из моих сосков, он возвращается к поцелуям. Как он и говорил, в нем нет ничего нежного. Как и в его поцелуе. Ворон пожирает мои губы, а его свободная рука скользит под мои шорты.

Я хнычу ему в рот, когда он касается чувствительных складок. Внизу моего живота возникает спазм. Я не успеваю привыкнуть к этому ощущению, как он вводит в меня палец. Громкий стон наполняет воздух, и я понимаю, что он мой.

— Чертов ад, — проклинает Ворон, когда ему становится тесно. Он стонет мне в рот, но не останавливается. Двойная атака – его пальцев на мой сосок и движения внутри меня – сжимают мой живот. Своеобразное растяжение. Ощущение настолько чужое и захватывающее, что я подозреваю – оно не от мира сего.

Я нахожусь в напряжении. Ворон не торопится с медленным вращением, до тех пор, пока я не превращаюсь в хныкающее месиво.

Я приподнимаю бедра, надеясь, что он сделает что-то, что угодно, чтобы заглушить жгучую боль внутри меня.

Я обхватываю руками его талию, и мышцы напрягаются под моим прикосновением.

— П-пожалуйста.

Лед в его глазах светится озорством, когда он еще больше замедляет свои движения.

— Повтори.

— Пожалуйста... — мой голос такой задыхающийся, просто чудо, что я вообще говорю. — Пожалуйста, сделай что-нибудь.

Ворон вводит еще один палец и загибает его внутри меня, продолжая двигать ими вперед-назад, как это делал первый палец.

— Вот так?

Мои глаза закатываются назад, а стены почти рушатся.

— Да, пожалуйста, да!

Затем он ускоряет свои движения. Его указательный и средний пальцы растягивают меня изнутри, а большой палец теребит пучок нервов. Я распадаюсь в его руках. Бесконечные вспышки наслаждения прокатываются по всему телу, через него и внутри меня. Я выкрикиваю его имя, прижимаясь к его плечу, боясь упасть.

Или развалиться на части.

Я едва прихожу в себя, различая свет, тяжелое дыхание и твердые мышцы под кончиками пальцев. Только мышц нет. Я моргаю, а Ворон уже раздевается до трусов. Татуировки на его плечах и торсе сжимаются от точных движений.

Брюки падают на пол. Под ними ничего нет.

Я прикусываю нижнюю губу.

Oh la la (с фр. Ничего себе).

Все прежнее удовольствие почти исчезло. Я ни за что не смогу его принять. И все же... оh, merde (с фр. О, дерьмо), как сильно я этого хочу.

Я встречаюсь с его потемневшим взглядом и сглатываю.

— Это мой первый...

— Будто я, блядь, не знаю? — Ворон стаскивает с меня шорты и нижнее белье и располагается между моих ног. Его дикий взгляд буравит мою обнаженную кожу. Мое тело оживает, как будто он гладит меня пальцами.

Ворон держит оба моих бедра в своих больших ладонях и хрипло говорит:

— Ты чертовски красива.

Я все еще размышляю над его словами, когда он одним толчком глубоко входит в меня. Я вскрикиваю. Он заполняет меня целиком, расширяя изнутри. И это больно. Я прикрываю глаза тыльной стороной ладони.

Он замирает и проводит кончиками пальцев по моим губам. Его голос полон беспокойства:

— Ты в порядке?

Я киваю.

Он начинает двигаться, медленно и размеренно. Вся боль исчезает. Вместо этого под поверхностью нарастает всепоглощающее чувство. Мой желудок сжимается, а внутренние мышцы обхватывают его. Ворон убирает мою руку от лица и целует так глубоко, так жадно, что по всей коже разливается жар.

Он выходит из меня, проводя своей длиной по моим складкам, а затем снова погружается. Я задыхаюсь, хнычу и стону одновременно. Я вся дрожу и трепещу, и мне нравится каждая частичка этого.

Ворон всегда подталкивал меня к краю. Всегда заставлял меня чувствовать нечто неземное. Это сильное ощущение – одно из них.

Он ускоряет темп, вбиваясь в меня, пока я снова не оказываюсь в том месте, которое вызывает привыкание. Мой разум почти взлетает от того, как он заполняет меня, неустанно вбиваясь в меня.

— Ворон... Я... я... я...

— Отпусти, — рычит он мне в ухо.

Приказ похож на детонатор бомбы. Я распадаюсь на части вокруг него. Эффект гораздо сильнее, чем раньше. Настолько сильный, что я не хочу спускаться в мир живых. Я сжимаюсь вокруг него с такой силой, что он матерится, а его лицо искажается в экстазе.

Меня все еще уносит волной, когда Ворон с хрипом выдыхает воздух и изливается внутрь меня.

Мы разбиваемся вдребезги. Что-то разрушается, когда наши тела сливаются друг с другом. Поток энергии и эмоций, разливающийся между нами, словно вдыхает жизнь друг в друга.

Все еще задыхаясь, Ворон переворачивает меня так, что он оказывается на спине, а я лежу на нем.

Мы лежим в объятиях друг друга, тяжело дыша, а он все еще находится глубоко внутри меня. Я прижимаюсь щекой к его шее, глубоко вдыхая аромат его кожи. Кончиками пальцев я провожу по бокам его мышц, где взлетают маленькие птички.

— Что означают эти птички? — пробормотала я.

Его палец проводит по линии моего плеча.

— Почему ты думаешь, что они что-то значат?

— Я вроде как догадалась, — я улыбаюсь ему и задерживаюсь на прядях, спадающих ему на лоб.

— Это мой возраст.

— Тридцать шесть.

Мои щеки краснеют, и я быстро добавляю:

— Не то чтобы я считала.

— Ты чертовски очаровательна, — он целует меня в макушку, и я таю.

— Почему ты вытатуировал свой возраст? — спрашиваю я, все еще обводя взглядом птиц.

— Это единственное, что я помнил с тех пор, как меня похитили. Наверное, потому, что я выгравировал его на своей коже до того, как они дали нам «Омегу». Это единственное, в чем я уверен.

Моя грудь сжимается так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. Было бы ложью сказать, что я ненавижу своего отца. Большую часть времени он отсутствовал, но он был моим отцом. Я не могу просто ненавидеть его, но ненавижу все, что он сделал с Вороном. Я презираю и ненавижу его за это.

Я глажу Ворона по груди и бормочу:

— Мне очень жаль, что мой отец так поступил с тобой.

— Почему ты извиняешься за то, чего не делала?

— Я его дочь и...

— Не имеешь никакого отношения к тому, что он сделал. «Нулевая команда» тоже должна это понять, — его рука крепко сжимается вокруг моей талии, и это почти болезненно, когда он рычит: — Я готов убить их всех ради тебя.

Я закрываю глаза, прижимаясь к нему еще ближе.

Ворон не только заставил меня забыть о смерти, как обещал, но и захотел бороться с ней.

Я хочу жить. И я хочу жить с ним.