Крик Ворона

Глава 9

Хочу чувствовать себя живой.

От одних этих слов, вырвавшихся из ее уст, кровь стынет в жилах.

Элоиза смотрит на меня огромными глазами, ярко-зелеными, полными растерянности и страха. Ее губы дрожат, а по крошечной руке, сжимающей мою руку, пробегает дрожь.

Как будто она действительно не знает, как это сделать. Как быть живой.

Больше всего на свете мне хочется снять с нее эти брюки, прижать к стене и показать, как надо жить.

Но не тогда, когда она сбита с толку. Если зайти слишком далеко, она может сломаться и больше никогда не соберет себя воедино.

А я хочу, чтобы она собралась. Не знаю, какого черта меня это волнует, но Элоиза была не поддающейся объяснению с тех пор, как я ее встретил. Все, что знаю, – я поддержу ее в этом. Чем бы это, блядь, ни было. Потому что видел частички женщины, скрывающейся под оцепенением.

Эта женщина заслуживает того, чтобы выйти наружу.

Вместо того чтобы предаваться своим поганым фантазиям, я отпускаю ее и двигаюсь к двери.

— Встретимся на улице в пять.

Она остается на месте.

— Зачем?

Я мотнул головой в ответ.

— Узнаешь.

На этот раз она кивает, выражение ее лица говорит о неуверенности. Неопределенность – это хорошо. Неопределенность будет держать ее в напряжении.

Я бросил последний взгляд на ее мокрую рубашку и кремовые груди, проступающие из-под нее. Решение уйти от этого роскошного тела кажется сейчас чертовски неправильным. Я качаю головой и начинаю спускаться в холл.

Пока надеваю футболку, тоненький голосок шепчет, что это не мое дело. Никакой привязанности, помнишь?

Однако не могу даже подумать о том, чтобы бросить Элоизу в таком состоянии. Не тогда, когда подтолкнул ее к тому, чтобы она обнажилась передо мной.

С этим решением я спускаюсь по лестнице.

Я ожидал, что Элоиза струсит и придется тащить ее на руках, но она вышагивает по крыльцу в белых шлепанцах. Крошечные джинсовые шорты обтягивают ее бедра вместе с простой черной футболкой.

Никаких мокрых прозрачных рубашек. Облом.

Но шорты обнажают прекрасные ноги, так что отсутствие мокрой футболки почти терпимо.

Почти.

Заметив меня, Элоиза перестает вышагивать и скрещивает руки под грудью. Ее нога постукивает по земле. Это ее привычка, когда она волнуется.

— Так в чем дело?

В ее голосе снова звучит крошечная надежда. Неизвестность заставляет ее волноваться.

Мне чертовски нравится, что она выглядит взволнованной.

Это само по себе – жизнь.

Я направляюсь к своему мотоциклу, беру шлем и бросаю его ей. Она вскрикивает, но все же ловит его. Ее вопросительный взгляд перемещается между мной и шлемом, когда я сажусь на мотоцикл.

— Нет.

— Что?

— Нет. Я не сяду на эту... штуку!

— Не смеши меня, медсестра Бетти. Конечно, сядешь.

Ее выражение лица превращается в чистую панику, когда она возвращает мне шлем. Когда я не беру его, она бросает его на землю и бежит к дому.

К ее замку.

Ее ебаное безопасное место.

Ну, не сегодня.

Бросив мотоцикл, я хватаю ее за руку и тяну назад, пока ее грудь не прижимается к моей.

Элоиза бьется, ее ладони бьют во всех направлениях. Я сжимаю оба ее запястья за спиной, без труда подчиняя себе.

— Забудь о том, что я сказала в ванной. Это была ошибка, — она извивается в моей хватке. Все ее мягкие изгибы касаются моей медленно растущей эрекции.

Заебись.

— Тебе нужно перестать убегать.

Она немного расслабляется, ее грудь поднимается и опускается в быстром темпе относительно моей. Не успеваю я опомниться, как она наклоняется ближе и кусает меня за бицепс. Сильно. Как будто собирается полакомиться моей плотью.

— Гребаный ад! — я отпускаю ее запястья. Она пытается вырваться, но я подхватываю ее за талию и сажаю перед собой на мотоцикл. Она повернута ко мне лицом, ее грудь в дюйме от моей, а ноги – по обе стороны от моего бедра.

В ее глазах плещется паника, она судорожно осматривается по сторонам. Вероятно, пытается найти выход. Когда это не удается, выражение ее лица становится испуганным, и она все больше и больше становится похожа на животное, попавшее в ловушку.

Как любое животное, попавшее в ловушку, она наклоняется вперед, пытаясь напасть.

Я закрываю ей рот ладонью.

— Ты что, чертова собака?

Даже Чирио не кусается так сильно, как она.

Когда Элоиза снова пытается укусить, я убираю руку и сильно надавливаю на нее, пока она не перестает двигаться.

— Еще раз укусишь, и я заткну тебе рот.

— Просто отпусти меня, — отчаяние сквозит в ее словах и в пылком зеленом цвете глаз. — Я больше не буду тебя ни о чем просить, пожалуйста.

Мой захват чуть не ослабевает от ее мольбы. Одно только представление того, как она умоляет меня, пока обнажена подо мной, заставляет мой член напрячься. Но нет. Есть более важные вещи, о которых нужно позаботиться.

Двигатель оживает. Элоиза напрягается.

Мы начинаем двигаться, и я стараюсь ехать медленнее, чтобы не встревожить ее.

— Подожди...

Я даже не успеваю закончить фразу, как Элоиза мгновенно приклеивается ко мне. Ее руки обхватывают мою шею, а голова утопает в изгибе моего плеча.

План был таков: показать ей лес, а не заставлять прятаться, но, черт побери, эта поза меня не пугает.

Что еще хуже, ее ноги обхватывают мою талию, заключая меня в стальной захват. Добавьте к этому аромат сирени, или яблока, или чего там у нее еще, и моя концентрация почти исчезает.

Я пытаюсь сосредоточиться, пока мы пробираемся по узкой грунтовой дороге в лесу. Лучи начинают освещать утреннее небо, и я хочу доставить Элоизу на вершину до того, как солнце покажется из-за холма.

— Открой глаза и оглянись вокруг, — говорю я.

Она качает головой, по-прежнему пряча лицо у меня на шее. Я чувствую непривычную потребность, желание обладать ею вот так. Это чертовски странно. Я никогда не жаждал чего-то настолько, чтобы хотеть сохранить это.

Но опять же, я начинаю думать, что Элоиза и странность – это разные имена для одной и той же чертовой вещи.

— Ты никогда не почувствуешь себя живой, если будешь продолжать прятаться, — говорю я ей, чтобы отвлечься от этой цепочки мыслей.

Некоторое время ответа нет, пока мы проезжаем дорогу по скалистому берегу моря. Я увеличиваю скорость, чтобы быстрее доставить нас вверх. На холм.

Элоиза неохотно отодвигается назад, но хватка на моей шее и талии не ослабевает.

В ее глазах по-прежнему присутствует врожденный страх перед неизвестностью, но есть и любопытство. Когда она, наконец, рассматривает наше сверкающее голубое окружение, любопытство перерастает в благоговение.

— Ух ты, — говорит она, не отрывая взгляда от моря внизу.

— Ты прожила здесь всю свою жизнь, но никогда не совершала эту прогулку?

— Бывало. Мой дедушка приводил меня сюда, — она встречается со мной взглядом. Близость заставляет меня вдыхать ее запах, ее притягательный аромат и тот маленький страх, который все еще сковывает ее мышцы.

Я принимаю все это. Я хочу ее всю. Не могу представить, что не смогу получить все, что она может предложить.

— Я просто давно здесь не была, — продолжает она и возвращается к восхищению видом.

Отличный выбор. Еще секунда пристального взгляда ее глаз, и я сброшу нас обоих с обрыва.

Я останавливаюсь на вершине холма как раз вовремя, чтобы оранжевый оттенок покрыл горизонт.

Элоиза не шевелится, наблюдая за солнцем, поднимающимся из-за сверкающего синего моря.

Я совсем забываю о восходе и сосредотачиваюсь на чем-то более ярком.

Элоиза.

Ее губы приоткрываются, глаза расширяются, и в них завораживающе отражается желто-оранжевый свет. Из-за ровного ритма прикосновения ее груди с моей, мне трудно контролировать свою эрекцию.

— Merveilleux (с фр. Восхитительный), — пробормотала она, полностью поглощенная пейзажем.

— Действительно, восхитительно, — мое дыхание касается ее шеи, потому что я, возможно, неосознанно наклоняюсь вперед и вот-вот пущу слюни, как гребаная собака.

Внимание Элоизы переключается на меня, и, словно только что осознав, что сидит у меня на коленях, она спрыгивает с мотоцикла, щеки окрашиваются в пунцовый цвет.

Это так охуенно очаровательно.

— Итак... — она оглядывается по сторонам, повернувшись спиной к обрыву, а лицом ко мне. — Что теперь?

— Сейчас, — я прислонился к мотоциклу, — время секретов, красавица.

— А?

— Ты должна выпустить это наружу, чтобы почувствовать себя лучше. По крайней мере, так говорят на сеансах терапии.

На ее губах появляется небольшая улыбка, и Элоиза прикусывает внутреннюю сторону щеки.

— Ты хоть раз был на терапии?

— Какое это имеет отношение к делу?

Она пожимает плечами.

— Думаю, никакого. Но я не буду говорить только потому, что ты мне это сказал. Ты не мой психиатр.

— Твой психиатр плохо работает. Я – лучшая альтернатива.

— Все равно нет, — но Элоиза улыбается, а это хороший знак. Пора ее подкупить.

— Взамен можешь спрашивать меня о чем угодно.

Ее интерес возрастает, и она делает шаг вперед.

— Правда?

— Давай. Валяй. — Не то чтобы мне было что раскрывать.

— Какое твое настоящее имя? — спрашивает она так быстро, что я едва успеваю уловить вопрос.

— У меня его нет.

— Конечно есть. У всех есть.

— Я не все. Даже если и есть, я его не помню.

— Почему? — она опирается на мотоцикл рядом со мной, ее взгляд пытливый, как у любопытного котенка.

— Потому что меня взяли в члены организации убийц в раннем подростковом возрасте. Все, что было до этого, как в тумане.

Она шумно сглатывает.

— Даже твоя семья?

— Даже моя семья. — В голове всплывают обрывки туманных воспоминаний – воспоминаний, уничтоженных «Омегой». — Я помню только, что мы были так бедны, что иногда я спал на улице. Думаю, моя мама, или мачеха, или кто там еще, была русской, поскольку всегда ругалась на этом языке. И у меня была кот. Рыжий бродячий кот, которого я взял под свое крыло и назвал «Апельсин», потому что, видимо, мне тогда не хватало воображения.

— Неужели ты никогда не пытался их найти?

— Нет.

Пару раз я думал об этом, но ответ всегда был: «Нахуй, нет». Что бы я сказал?

«Привет, мама. Привет, папа. Помнишь сына, о котором вы не позаботились и которого в итоге похитили? Так вот, сюрприз, ублюдки, я не умер, а стал убийцей. И я рад видеть вас снова, но, возможно, нам придется прервать это воссоединение, потому что я живу в долг из-за «Омеги»».

Все эти разговоры обо мне заставляют меня чертовски покрываться мурашками. Не то чтобы так и должно быть. Я уже давно смирился со своим прошлым, потому что принял «Преисподнюю» как обитель, где мне самое место. Но после ломки и разговора с этим гребаным Призраком я уже не так уверен.

Разговор об этом с Элоизой заставляет еще больше сомневаться в том, где мое место.

— Хватит обо мне, — я поворачиваюсь, чтобы она оказалась в поле моего зрения. — Расскажи о себе.

Она молчит, покусывая щеку.

— Сделка есть сделка, Элоиза.

Вздох вырывается из глубины ее тела, когда ее взгляд устремляется в море.

— Я прожила в этом доме всю свою жизнь с папой и мамой. Это был мой рай с самого детства. Потом мы потеряли моего дедушку. И хотя это разбило меня вдребезги, у меня все еще была мама.

— А как насчет твоего отца?

Она переводит взгляд в мою сторону.

— Он британец, как и ты.

— Ты не договариваешь, — я узнаю свой насмешливый тон и быстро продолжаю: — Полагаю, именно благодаря ему твой акцент не такой ужасный, как у остальных французов.

Она подталкивает меня.

— Ну, твой французский акцент тоже ужасен.

— Итак, о твоем отце...

— Он... — она делает паузу, явно взвешивая слова. — У мамы был бунтарский период в конце подросткового возраста, она сбежала в Англию и встретила отца. Через несколько месяцев мама вернулась жить к моему дедушке со мной в животе. Отец никогда не был рядом и навещал лишь раз в несколько месяцев. Потом, когда мне исполнилось пятнадцать, он больше не появлялся. Не думаю, что он когда-нибудь планирует вернуться.

Это сомнение. Надежда. Мать вашу. Она надеется, что он вернется? Когда-нибудь я должен исправить это предположение.

— Долгое время мы с мамой были вдвоем. Потом, в выпускном классе, у нее обнаружили рак мозга. Я выбрала сестринское дело, чтобы заботиться о ней. Семь лет мы боролись, — ее голос ломается, и Элоиза вытирает глаза – даже если слез нет. — Несмотря на неудачные операции и планы восстановления, мы боролись. Я должна была знать, что она хочет сдаться и провести все оставшееся время со мной в нашем доме, а не привязанной к больничным аппаратам и испытывающей боль. Я вела себя эгоистично. Не хотела провести с ней всего несколько недель. Я хотела прожить с ней всю жизнь, и поэтому подтолкнула ее к еще одной операции. Операцию, которую она не пережила. Вот и все, — она улыбается мне, и слеза скатывается по ее щеке в уголок рта. — Я убила свою мать.

— Нет, не ты. Это сделал рак, — я хочу заключить ее в объятия, но риск того, что она снова убежит, заставляет остановиться. — Поэтому ты хотела умереть?

— Почему ты говоришь об этом в прошедшем времени? — ее плечи напрягаются. — Я все еще хочу умереть.

— Я думал, ты сказала, что хочешь чувствовать себя живой.

Она складывает руки, постукивая ногой по грязи.

— Это невозможно для такой, как я. Будет лучше, если я просто умру.

— То есть проще. И трусливее.

Элоиза пристально смотрит на меня.

— Кто ты такой, черт возьми, чтобы судить меня?

— Я осуждаю твою гребаную ложь. Ты не хочешь умирать, медсестра Бетти.

— Я сказала, что хочу!

Через секунду я сжимаю ее затылок одной рукой. Другой сковываю ее запястья за спиной и тащу к краю обрыва.

Элоиза вскрикивает. Камешки вылетают из-под ее ног и падают в нескольких метрах, прежде чем встретиться с водой.

— Тогда позволь исполнить твое желание, — шепчу я ей на ухо. — Обычно я беру много за убийство, но твое исполню бесплатно. Считай это чертовой благотворительностью. Одного толчка достаточно, чтобы разбить твой череп об эти камни. Один толчок, и игра будет окончена.

По ее телу пробегает дрожь. Она дрожит в моих объятиях, ее лицо пылает румянцем. Широкие зеленые глаза не мигая смотрят на воду внизу.

Ебать меня в рот.

Неужели она действительно об этом думает?

Я не могу позволить ей умереть. Не сейчас, когда она наконец-то копается в себе.

Но вместо того, чтобы самому прервать это, мне нужно, чтобы именно она сделала этот шаг. Чтобы она приняла решение.

— Что же это будет, а? — я толкаю ее дальше, пока одна из ее ног не перевешивается через край. Ее шлепанцы падают в воду. — Как думаешь, сколько времени им понадобится, чтобы найти твое разложившееся тело в глуши?

— Нет! — кричит она, так резко поворачиваясь в моих руках, что я теряю равновесие и падаю назад. Грязь ударяет мне в спину, когда я тяну ее за собой.

Руки Элоизы обхватывают мою талию, лицо утопает в моей груди, а ноги зажаты между моими. И тут я чувствую их.

Слезы.

Я так чертовски поражен и горд ее мужеством, что внутри меня что-то щелкает.

Я кое-что знаю о мужестве, но даже закаленные мужчины в последние минуты жизни трусят, как гребаные киски.

Но эта женщина?

Эта крошечная, яростная женщина, цепляющаяся за меня изо всех сил?

Ей не до этого.

Она заставляет меня сомневаться в вещах, которые я считал само собой разумеющимися.

Я отрываю ее голову от своей груди и захватываю ее губы в яростный поцелуй.

Элоиза не единственная, кому нужно почувствовать себя живым. Я искал именно это ощущение, страсть, осознание того, что могу быть чем-то большим. И все это благодаря этой женщине в моих объятиях.

Она заставляет меня жаждать чего-то. Невозможных вещей.

Например, желание остаться в живых.