Крик Ворона

Глава 8

Я улыбаюсь Ксавье, не веря тому, что только что услышала.

— Правда?

Он сидит рядом со мной за маленьким столиком в самой популярной среди туристов кофейне города. Это примерно в пяти минутах ходьбы от больницы. Когда он попросил устроить наш перерыв здесь, а не в больничном кафетерии, я с неохотой согласилась. Хочу кое-что проверить, и Ксавье – идеальный кандидат. Никогда не думала, что у него есть для меня такая новость.

— Конечно, — он ухмыляется, демонстрируя свое мальчишеское обаяние. — После того как ты попросила меня удвоить количество твоих смен, я поговорил с директором отделения неотложной помощи. Отделение и так страдает от нехватки персонала в дневную смену, так что он более чем готов выделить тебе дополнительные часы.

— Спасибо! — я бы обняла его, если бы умела. — Ты не представляешь, как много это для меня значит.

Родительский дом. Вот что это значит. Добавьте это к арендной плате, которую получила от Ворона, — и я смогу расплатиться с банком и сохранить дом.

— С удовольствием, — Ксавье касается моей руки, и мне приходится сдерживать рефлекс, чтобы не отпрянуть, пока он продолжает: — Я просто беспокоюсь о твоем графике. Дневные и ночные смены вымотают до предела. У тебя не будет много времени на сон.

— Со мной все будет в порядке. Обещаю.

Когда Ксавье продолжает по-мальчишески улыбаться, но не убирает руку, меня одолевает желание вырвать ее. Но я не делаю этого. Мне нужно проверить, ради чего я сюда пришла.

Я должна убедиться, что все безумства, которые происходили с Вороном, были всего лишь следствием моих гормонов. Такое может случиться с любым мужчиной.

Я смотрю на Ксавье и отвечаю на его улыбку. Он милый. В отличие от грубого и мрачного Ворона, Ксавье красив, с чистым взглядом. Он популярен среди медсестер за свои изысканные манеры. Я никогда, до конца своих дней, не забуду, как он был рядом со мной, когда страдала мама.

Но...

Кроме благодарности и уважения, я ничего к нему не чувствую. Точка воспламенения полностью отсутствует. Нет искры. Никакого порыва.

Я сосредотачиваюсь на его губах и представляю, как целую их. Единственная картинка, которая приходит на ум, – полные, манящие губы и сильные руки, крепко обнимающие меня. Его руки. Его губы. Его прикосновения.

Только Ворона.

Merde (с фр. Дерьмо).

Я качаю головой. С этими фантазиями об убийце, живущем под моей крышей, нужно покончить.

Конечно, со временем все эти глупости пройдут, и я вернусь в то безопасное состояние, в котором существовала так долго.

Определенно.

Я быстро выдергиваю руку из-под пальцев Ксавье и делаю глоток своего эспрессо. Я поднимаю голову и смотрю в окно.

Ворон.

Я поперхнулась, едва не выплюнув кофе на себя и Ксавье. Чужеродный толчок пронзает мою грудь и желудок.

— La vache (с фр. Черт возьми)! — Ксавье достает салфетку и убирает капли, вылетевшие из моего рта. Он что-то говорит, но я не понимаю, что.

Все мое внимание приковано к мужчине, сидящему на мотоцикле на другой стороне улицы. Даже с такого расстояния я могу различить широкие плечи, прикрытые черной кожаной курткой.

Что он делает в центре города?

Прежде чем я успеваю проанализировать ситуацию, его мотоцикл вклинивается в переполненную людьми улицу и исчезает из виду.

Я моргаю, как будто это может вернуть его присутствие.

Кретин. Неужели он не знает, что его разыскивают? Не то чтобы у полиции был его конкретный портрет или они знали, что он иностранец, но его массивное телосложение бросается в глаза. Добавьте к этому устрашающего вида мотоцикл, татуировки и кожу, и он станет похож на лампочку, освещающую самого себя.

Чертовски сексуальная лампочка.

Oh la la (с фр. О, боже).

Это не мое дело. Его могут арестовать, мне все равно.

Абсолютно.

— Элоиза? — Ксавье машет рукой перед моим лицом.

— Хм? — я фокусируюсь на нем, уверенная, что пропустила большую часть того, что он говорил.

— Ça va (с фр. Все в порядке)? — он смотрит между мной и туда, куда был устремлен мой взгляд. — Что-то не так?

— Нет. — Да.

Что-то определенно не так, если продолжаю испытывать подобные реакции рядом с опасным незнакомцем.

Я не могу позволить ему играть с моей безопасной средой.

Со временем, я уверена, помутнение рассудка рассеется, и я снова стану собой.

Определенно.

Надеюсь.

***

Ранним утром, перед самым рассветом, я возвращаюсь домой, измученная и напичканная продуктами и пивом. Мне нужно поспать хотя бы один-два часа, и алкоголь иногда помогает.

Входная дверь скрипит, когда я толкаю ее ногой, балансируя пакетами с продуктами в руках.

Когда я не слышу бега Шарлотты или ее лая «добро пожаловать домой», накатывает ужас. Пакеты становятся намного тяжелее, чем секунду назад.

— Шарлотта? — зову я громким голосом.

Ничего.

— Шарлотта? — мои губы дрожат.

Приглушенный вой наполняет воздух. Как будто кто-то причиняет ей боль.

Я бросаю сумки и бегу вверх по лестнице, не чувствуя ног и не заботясь о том, что упаду и сломаю свою чертову шею.

Если с ней что-то случится, я себе этого не прощу.

Мои глаза наполняются слезами при мысли о том, что могу ее потерять.

Мне надоело терять своих близких. Только не Шарлотту. Пожалуйста.

Шаги замедляются, когда я приближаюсь к главной ванной комнате, откуда доносится приглушенный звук.

Пульс заполняет мои уши, когда я потными руками толкаю приоткрытую дверь.

Челюсть падает.

Ничто не могло подготовить меня к тому, что я увижу. Вместо ужаса, который я себе представляла, Шарлотту... купают.

Ее хвост мотается туда-сюда в ванне, пока Ворон льет воду на ее шерсть. Он смывает шампунь, поглаживая ее по животу. Всякий раз, когда он перестает ее гладить, она скулит тем самым приглушенным звуком, который напугал меня.

Спина Ворона обращена ко мне, обтянутая простой черной футболкой. Не могу понять, насколько он широк и высок – даже когда приседает. И весь этот огромный мужчина моет собаку.

Мою собаку.

Я мельком замечаю нахмуренные брови Ворона, который, похоже, относится к этому занятию слишком серьезно. Я подавляю улыбку, не веря своим глазам.

Шарлотта выпрыгивает из ванны. Брызги воды попадают на лицо Ворона и на его футболку. Я на мгновение отвлекаюсь на то, как ткань прилипает к его подтянутому животу. Я отвожу взгляд, когда ко мне мчится моя собака во всей своей мокрой красе.

Я приседаю и ловлю ее на руки. Вода капает мне на рубашку. Я беру полотенце с бортика ванны и вытираю ее насухо.

Ворон показывает пальцем на Шарлотту:

— Я же говорил тебе не быть сучкой и оставаться на месте.

В ответ она недовольно пыхтит и прижимается к моим рукам.

Ворон сужает на нее глаза, а она непреклонно смотрит в ответ.

Я разражаюсь хохотом над их нелепым обменом взглядами. Что, черт возьми, происходит с этими двумя?

И почему я... смеюсь? Прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз смеялась.

— Рад, что для тебя все это чересчур смешно, — ледяной взгляд Ворона падает на меня, пока пытается высушить полотенцем свою мокрую футболку. Судя по его убийственному выражению лица, ничего не получается. Хорошо. Вид слишком хорош, чтобы его высушивать.

Черт. Откуда взялась эта мысль?

— А я-то думал, что ты улыбаешься только доктору Керли. — Лед все еще там. Если уж на то пошло, то теперь он сияет в полную силу.

— Доктору Керли? — я продолжаю вытирать Шарлотту, и она тихонько поскуливает у меня на руках. — А. В смысле, Ксавье?

Он хмыкает.

— Конечно, у него есть пиздатое имя, которое подходит к его прическе.

— Эй! — начинаю вопить я, но останавливаюсь. — Подожди. Ты видел меня прошлой ночью?

— Да, я видел тебя, — он все еще смотрит. Да что с ним такое?

— Почему ты бродишь по городу? Не боишься, что поймает полиция?

Выражение лица Ворона немного смягчается, и он кажется ошеломленным.

— А тебе не все равно?

— С чего бы это? — но даже когда я это говорю, внутри что-то щемит.

— Хороший выбор, — говорит он нейтральным голосом, который меня беспокоит. Хочет он или нет, чтобы люди заботились о нем?

Шарлотта рычит на него. Он сужает свои насыщенные голубые глаза, глядя на нее.

— Не будь неблагодарной. Я только что потратил все силы на то, чтобы искупать тебя.

Я улыбаюсь.

— Кто сказал тебе искупать ее?

— Дай подумать, возможно, это связано с пылью, которая сделала ее мех серым, а не белым.

Я поморщилась. Не может быть, чтобы прошло больше двух недель с тех пор, как я купала ее в последний раз, верно?

С тех пор как умерла мама, время смешалось. Не могу быть полностью уверена в том, что действительно сделала или не сделала.

— Спасибо, — бормочу я, взъерошивая шерсть Шарлотты. Я плохо относилась к своей собаке.

— Я не расслышал, — даже не поднимая глаз, я улавливаю ухмылку в голосе Кроу.

Connard (с фр. Ублюдок).

— Я сказала спасибо... — то, что началось как крик, переходит в шепот, когда я поднимаю голову и смотрю на него. Он сбросил мокрую футболку и остался в черных брюках.

Я сглатываю, моя хватка ослабевает и на Шарлотте, и на полотенце. Я даже не замечаю, когда с моей руки спрыгивает собачонка.

Рана все еще не зажила на его коже, но это не скрывает твердых мышц. Татуировки блестят под утренним светом, отбрасывая тень на маленьких птичек, вырывающихся из клюва самого большого ворона. У меня чешутся пальцы, чтобы проследить за этими татуировками и узнать, что за ними скрывается. Со всеми этими шрамами, испещряющими его подтянутые мышцы, он похож на воина.

Сильный, массивный воин.

Он действительно ублюдок, но очень красивый.

— Нравится то, что ты видишь? Безусловно.

Его веселый, язвительный тон возвращает меня к реальности.

Я чуть не залепила себе пощечину. Oh la la (с фр. О, Боже). Подглядывать?

Очень мило, Элоиза.

Когда я наконец встречаю взгляд Ворона, он не фокусируется на мне. Я слежу за его взором, и жар обжигает мое лицо. Белая рубашка спереди намокла, обрисовывая лифчик и почти обнаженную грудь.

Я вскакиваю на ноги, прикрываясь полотенцем Шарлотты. Если бы мои щеки могли взорваться, они бы, наверное, взорвались прямо сейчас.

— Извращенец!

Он поднимает бровь, даже не пытаясь скрыть, что делает.

— Значит, тебе можно смотреть, а мне нет? Что это за двойные стандарты?

— Это не то, что я делала. Я... я... — Заткнись! Заткнись! Ты сделаешь только хуже. — Я осматривала рану!

Уф. Почему я не могу просто заткнуться, черт возьми?

— О? — Ворон движется ко мне, и требуется вся моя сила воли, чтобы удержаться на ногах и не отступить. — Может, проверишь поближе?

Он возвышается надо мной, вторгаясь в мое пространство, и если я не возьму себя в руки, то превращусь в ту шатающуюся кучу, которая была на днях.

Я сосредоточиваюсь на полу.

— Рана выглядит нормально.

— Ты даже не смотришь на нее.

— Мне и не нужно.

— Уверена? — Ворон продвигается вперед, пока моя покрытая полотенцем грудь не прижимается к его. Кожа и его характерный запах окутывают меня плотным ореолом. Сердце колотится. Я чувствую, как трескаюсь, желая подойти ближе.

Необходимость быть ближе.

Этот мужчина, этот незнакомец, этот убийца переходит границы, которые должны оставаться нетронутыми. Это неправильно.

И никогда не должно быть.

Мои ладони ложатся ему на грудь, и я изо всех сил толкаю его назад. Он едва сдвигается с места.

— Просто оставь меня в покое. Почему ты не можешь этого сделать?

— Ты действительно этого хочешь, Элоиза? — его голос понижается на октаву, пробирая до костей.

Я встречаю его взгляд, и это такая ужасная идея. Холодок от его взгляда затягивает в интимную ловушку. И я, как чертова идиотка, запинаюсь.

— Д-да.

— Подумай еще раз. В тот раз ты хотела, чтобы я тебя убил, а теперь хочешь, чтобы оставил в покое? Думаешь, что можешь играть со смертью и не расплачиваться за это?

— Тогда убей меня! — гневная энергия бьет по моим венам. Он не единственный, кто умеет давить. Я тоже могу дать сдачи. — Какую еще цену я должна заплатить?

Ворон зажимает мой подбородок между пальцами, пока воздух не заполняется им. Его глаза темнеют, а черты лица искажаются, превращаясь в ту нечеловеческую версию, которую я наблюдала, когда он чуть не убил меня. Версию убийцы.

Я не сомневаюсь, что этот человек может оборвать жизнь так же легко, как и сделать следующий вдох.

И все же мне не страшно. Скорее, любопытно. Заинтригована. Поражена.

Я хочу знать о нем все, но в то же время чувствую потребность оттолкнуть его. И все это одновременно. Он опасен для крепости, которую я возводила после смерти мамы, но в то же время он возбуждает меня, и я жажду пережить это. Пусть даже ненадолго.

— Ты не хочешь умирать, — негромко говорит Ворон. — Ты думаешь, что хочешь, но на самом деле все, чего ты желаешь, — не дать эмоциям выплеснуться на поверхность. Рано или поздно эти запертые в глубине души чувства должны вырваться наружу, иначе задушат тебя целиком. Лучше атаковать их, пока они не атаковали в ответ.

Гнев сбивает меня с ног, как крушение поезда. Я пытаюсь высвободиться, но его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя синяки, словно от стали.

Это не мешает мне кричать.

— Оставь свой психоанализ при себе! Что, черт возьми, ты обо мне знаешь, чтобы судить?

Он толкает меня. Я спотыкаюсь и ударяюсь спиной о стену.

— Был там. Делал это. Купил эту долбаную футболку, медсестра Бетти. Если думаешь, что, заглушив свои эмоции, будешь в безопасности, то, блядь, подумай еще раз. Ты обманываешь только себя, и в глубине души это знаешь.

— Отпусти меня, — я вцепилась когтями в его предплечье. Мне нужно укрыться от него и от того, что он, черт возьми, говорит. Я не хочу это слышать. Я не хочу быть в ловушке этого бесконечного горя.

Все, что мне нужно сделать, – это убежать в свою комнату, запереть дверь, спрятаться под одеялом и погрузиться в оцепенение.

Ворону это не нравится. Он крепко держит меня в клетке между своей грудью и стеной. Его пальцы продолжают держать в заложниках мое лицо.

— Нет, пока не признаешь это.

— Ладно. Ты прав. Просто отпусти меня, — говорю я все, что он хочет услышать, чтобы только оставить меня в покое. Я чувствую, как всплеск эмоций рвется, бьет ключом и поднимается на поверхность. Мне нужно побыть одной и держаться подальше от этого человека.

— Скажи это.

— Что сказать?

— Что с тобой не все в порядке, и ты притворяешься.

Я проглатываю хаос, бушующий в моей груди.

— Я в порядке.

Он крепко сжимает мой подбородок и качает головой.

— Попробуй еще раз, медсестра Бетти.

— Пусти меня! — я снова кричу, извиваясь и ударяясь о его грудь. Что угодно, лишь бы он отпустил меня. Я в ловушке, потеряна и растеряна.

У меня не должно быть таких эмоций. Я должна чувствовать оцепенение.

Оцепенение — это безопасно.

Схватив свободной рукой оба моих запястья, Ворон поднимает их над моей головой и прижимает к стене. Он наклоняется ближе, его дыхание обдувает мое лицо.

— Мы можем простоять здесь весь гребаный день, если хочешь.

— Пожалуйста... — прибегаю я к мольбе. Нежелательные ощущения уже на поверхности. Не могу выпустить весь этот хаос наружу.

— Пожалуйста, что?

— Пожалуйста, перестань меня провоцировать, — я встречаюсь с его глазами, пытаясь найти в них крупицу милосердия. — Оставь меня в покое.

Он сверкнул глазами, и цвет его глаз похолодел.

— Признай. Это.

— Я не в порядке, — шепчу я, просто чтобы он уже отступил. Вместо привычного равнодушия внутри меня что-то трещит. Звук такой грохочущий, что я закрываю глаза от его интенсивности.

— Громче, — приказывает он.

— Я не в порядке.

— Громче!

— Я не в порядке! — из моего горла вырывается всхлип. — Я не в порядке. Я не в порядке.

Образы мамы перед смертью заполняют мое сознание. Она была просто оболочкой, но я предпочла бы иметь эту оболочку, чем остаться одной. Отец исчез, когда я была ребенком. Папа (прим. — имеется в виду дедушка, так как во Франции все говорят папА) умер, и все, что у меня было, — это мама. Она была якорем моего существования. Когда она ушла, одиночество почти разорвало меня на части.

Я неделями бродила по дому, как призрак, поглощенная нашим совместным смехом. Каждый день я надеялась, что все это сон и я проснусь, чтобы найти ее, папу и все то, что делало меня счастливой.

После ее ухода нет ощущения жизни. Только глубокое одиночество. Я не могу понять, как жить без нее и папы. Не могу понять, почему я все еще существую после их смерти.

Но я обманывала себя, думая, что со мной все в порядке, поэтому ни одно из этих чувств не вернется. Оцепенение было гораздо лучше, чем горе.

А теперь, благодаря этому человеку, я больше не могу врать даже себе.

Я смотрю в бирюзово-голубые глаза, которые ломают меня и снова собирают воедино. Выражение лица Ворона смягчается, когда он отпускает мой подбородок и запястья.

— Чего ты хочешь, Элоиза? — он проводит пальцем по моей щеке, вытирая слезу и пробуждая к жизни каждый омертвевший участок кожи. — Чего ты действительно хочешь?

Этот мужчина. Этот незнакомец. Этот убийца. Он одновременно возбуждает и пугает. Адреналин и замешательство. Он – все, чего я не должна хотеть, но в то же время он – все, чего я жажду. Все, что вдохнет в меня жизнь.

Хоть раз, хоть ненадолго, я не хочу чувствовать себя оцепеневшей или мертвой.

Я сжимаю его руку, используя глубокую синеву его глаз как якорь.

— Хочу чувствовать себя живой.