Крик Ворона

Глава 5

Я кое-что знаю о смерти. Это само собой разумеющееся, когда растешь ее порождением. Когда я дышал только кровью с тех пор, как попал в «Преисподнюю».

Само собой разумеется, что подданные смерти не боятся ее. Даже когда я понял, что «Омега» разрушает мои клетки с каждым вдохом.

Когда придет время для смерти, я умру.

В нашей работе это само собой разумеющееся. Лишь немногие доживают до седых волос.

Но эта женщина?

Эта крошечная, но могучая медсестра Бетти?

Что, черт возьми, она знает о смерти, чтобы принять ее так легко, так покорно, без всякой ебучей борьбы?

Не один раз, а, черт возьми, дважды.

Она играет на струнах смерти, как будто он старый друг. И, ебать, если это не сводит меня с ума.

Я просто не мог нажать на курок, не зная, какого черта французская кукла играет с порождением смерти.

Медсестра Бетти смотрит на меня со своего места у кровати. Или, скорее, она сверлит взглядом. Полный пиздец. Ее кулаки сжимаются по бокам, а щеки краснеют после всплеска ругательств.

Она выглядит чертовски очаровательно.

Никогда не думал, что скажу такое о живом существе – не считая кошек.

Вот только в ночной рубашке, которую она надела, нет ничего восхитительного. Тонкая ткань обрисовывает ее скромные изгибы и полную бледную грудь. И теперь У меня начинает вставать.

Блять.

— Ты бредишь, если думаешь, что я сдам тебе свою жилплощадь! — ее голос напрягается от того, как сильно она пытается кричать, что означает, она не привыкла орать. Не с таким мягким диапазоном.

Я спрыгиваю с кровати, и та скрипит в знак протеста. Рана горит, но я сдерживаю боль. Пока иду к ней, взгляд медсестры Бетти следит за каждым моим движением, но она не вздрагивает и не выказывает никаких признаков страха.

Чтоб мне провалиться.

Она действительно не боится меня.

Это... странно. За исключением членов «Нулевой команды» и Аида, все меня боятся. Так или иначе.

Я возвышаюсь над ее крошечной фигуркой. Жалкое подобие ночной рубашки дразнит меня V-образным вырезом между ее кремовыми грудями. Приходится приложить усилия, чтобы сфокусироваться на ее лице.

— С чего ты взяла, что у тебя есть выбор, медсестра Бетти?

Хотя я не думал, что это возможно, ее щеки краснеют еще больше. Она тянется к телефону на тумбочке и прижимает его к груди.

— Я позвоню в полицию!

Она действительно очаровательна – и сексуальна. Что не должно быть правильным сочетанием. Но, как уже сказал, я живу ради странностей.

Я улыбаюсь, несмотря на это, и мой голос звучит хрипло:

— Конечно не вызовешь.

— Конечно, вызову. И что ты с этим сделаешь? — ее губы приподнялись в коварной ухмылке. — Убьешь меня?

Маленькая чертова ведьма.

Я наклоняюсь ближе и вдыхаю приторный цветочный аромат. Сирень или какое-то яблочное дерьмо, которое не должно ничего значить, но в нем есть что-то уникальное. Что-то, что пахнет ею, и это ухудшает состояние моих брюк.

— Ты бы этого хотела, не так ли?

Только я не думаю, что она действительно хочет умереть. Возможно, это связано с апатией, которая живет в ее глазах. Апатия, которая полностью исчезла, когда я отказался ее убить.

Дважды.

Она умеет злиться и умеет делать это хорошо. Вот только задыхается она под поверхностью. Интересно, что заставило ее запереть все внутри. Не то чтобы меня это волновало.

Ее губы сжались в линию.

— Или уходи, или я вызову полицию.

Я протягиваю руку к телефону, но она прижимает его к заметной линии между грудями.

Мило, она думает, что этот жест остановит меня.

Я ныряю внутрь. Мои пальцы касаются кожи ее грудей. Мать твою. Они мягче, чем кажутся. Меня так и тянет обхватить их. Посмотреть, как они ложатся в мои ладони.

Медсестра Бетти задыхается, позволяя телефону упасть в мою руку, и отпрыгивает назад. Она скрещивает ладони на груди, щеки становятся пунцовыми. Не знаю, от гнева это или от чего-то другого.

— Я... — она сглатывает и показывает на меня пальцем. — Я найду способ донести на тебя.

— Нет, не найдешь. — Я кручу телефон между пальцами. — Вот как всё будет. Я арендую второй этаж на некоторое время. Ты не потревожишь меня и не произнесешь ни слова обо мне. В обмен я заплачу тебе несколько тысяч за аренду.

Она недовольно хмыкнула, сложив руки.

— Почему ты думаешь, что я не донесу на тебя?

— Потому что, если ты это сделаешь... — я продвигаюсь вперед, пока не вдыхаю ее сладкий, кружащий голову аромат. Мой голос понижается: — Я сожгу все это место дотла.

Она вздрагивает, как будто я дал ей пощечину. Миниатюрные черты лица искажаются от буйства эмоций: ненависть, печаль, гнев. Все, что способно вытеснить оцепенение прямо из этих огромных зеленых врат. Эти глаза должны быть живыми. Несправедливо, что они оказались рядом со смертью.

Не то чтобы это было мое гребаное дело, жива она или умерла. Моя работа – не обращать на это внимания.

— Ты... ты... не стал бы, — шепчет она, этот звук преследовал меня. Напуганная.

— Испытай. Меня. — Я подчеркиваю каждое слово.

Я не пропустил семейные фотографии у входа и огромную архитектурную справку о том, что человек на старой фотографии построил это место. Судя по возрасту, ее дед. А значит, этот готический особняк имеет для нее эмоциональную ценность. В ее апатичном состоянии было мало шансов, что ее что-то волнует, но приятно знать, что есть слабое место, которое можно исследовать.

— Или еще лучше, — продолжаю я. — Я взорву его. — Я наклоняюсь и бормочу ей на ухо: — Бум.

Взрывы – это стиль Шторма, а не мой. Но не помешает пригрозить ей.

Она отшатывается от меня, ее поза напряжена. С ее губ срывается серия французских ругательств. Что-то про то, что я больной ублюдок и бла-блять-бла.

Я прерываю ее, приложив палец к губам:

— Что я говорил о ругательствах на твоем слабом французском, медсестра Бетти?

Прежде чем успеваю это осознать, она делает то, на что я никогда бы не подумал, что такая крошка, как она, способна.

Она кусает мой палец. Сильно. Как бешеная собака, которая хочет переломать кости. Зелень ее глаз совсем не мертвая. Она пылает от кипящей ярости.

Ебаный ад.

Я отталкиваю ее, чтобы спасти свой окровавленный палец. И вот. Он уже покрыт кровью.

— Прекрати называть меня медсестрой Бетти! — она сплевывает кровь – мою гребаную кровь – на деревянный пол. — Меня зовут Элоиза, а не медсестра Бетти, ублюдок!

Я смотрю между моим пострадавшим пальцем и ее окровавленным ртом. Мои губы приоткрываются, не в силах поверить, что она это сделала. Меня, Ворона, одного из самых известных убийц «Нулевой команды», одного из основателей «Преисподней», укусила французская кукла.

— Ты маленькая...

— Заплати мне вперед, — она прерывает меня, расправляя плечи и постукивая ногой по полу.

— Что?

— Я сказала, чтобы ты заплатил мне сейчас. Откуда мне знать, если ты исчезнешь посреди ночи?

Ей повезло, что я не бью ее головой о столбик кровати, а она просит денег?

Я смеюсь, звук долгий и невеселый. Элоиза остается невозмутимой. По-прежнему постукивает ногой, ожидая оплаты.

Она – нечто. Что-то такое чертовски раздражающее и в то же время такое очаровательное.

Опять же, странное сочетание.

Но это хорошо. Я получаю то, что хочу, остановившись в самом безопасном месте в этом городе. Я потянулся к заднему карману. Постукивание ее ноги прекращается. Она пожевала внутреннюю сторону щек, глаза немного расширились.

Когда достаю телефон, ее плечи сгорблены. Неужели она думала, что я достану пистолет?

— Дай номер своего банковского счета. — Я могу остаться бесплатно, даже похитить ее в ее собственности. Но это будет хлопотно, особенно с этим чертовым пистолетом. Кроме того, у меня много денег благодаря контрактам на убийства. На что мне их тратить?

Кроме мотоцикла, я использую их только на предметы первой необходимости. Никогда не понимал, зачем они нужны. А вот Аид и его подпольные партнеры понимают. Он построил «Преисподнюю», чтобы получать деньги и забирать большой процент от наших контрактов на убийства.

После того как она ввела свой номер, я перевел несколько тысяч евро со своего счета в швейцарском банке. Этого должно хватить как минимум на три месяца аренды. Не то чтобы я планировал задержаться здесь больше чем на неделю.

Шторм или Призрак быстро вытащат меня отсюда.

Как только я показываю ей сообщение с подтверждением, медсестра Бетти – она же Элоиза – подталкивает меня к двери.

— Твой этаж – тот, что выше. Если только не собираешься подниматься по лестнице, чтобы выйти, не ступай больше на мой этаж.

Дверь захлопывается у меня перед носом.

Маленькая чертова ведьма.

Теперь я знаю, каково, когда меня никто не боится. Это чертовски раздражает.

Возможно, мне стоит продемонстрировать настоящий страх. Поставить ее на место. Не успеваю обдумать эту идею, как дверь распахивается. Меня снова встречают разгоряченные крошечные черты лица.

— Где Шарлотта? — требует она.

— Шар-что?

— Моя собака!

Должно быть, она говорит о том пушистике, который чуть не откусил мне пальцы на ногах. Какова собака, такова и хозяйка.

— Если ты что-то сделал с ней.... — Элоиза бросает фразу, как будто это должно передать угрозу.

Как будто она может угрожать мне.

— Что ты сделаешь? — я врываюсь в ее личное пространство, пока ее дыхание не сбивается. — Продолжишь то, что начала с моим пальцем?

Она смотрит на меня своими завораживающими глазами, и я просто не могу отвести взгляд. Я словно попал в паутину, которую сам же и создал. Монстр, которого я только что выпустил из клетки.

Это чудовище оказалось в облике самой красивой и интригующей женщины, на которую я когда-либо смотрел.

Скулеж прерывает момент. Элоиза качает головой и бежит к источнику звука – вниз по лестнице, где я запер собаку в шкафу.

Я не могу оторвать взгляда от мягкого покачивания бедер Элоизы или от того, как эта тонкая ночнушка облегает ее талию. Ткань топорщится, открывая восхитительные стройные ноги.

— Иди наверх! — бросает она через плечо, спускаясь по лестнице, дерево которой скрипит при каждом шаге. — Больше не показывайся на этом этаже.

Лучший способ заставить меня что-то сделать – это попросить меня этого не делать.

Я знаю кое-что о неприятностях. За всю свою профессиональную карьеру я пережил их бесчисленное множество. Последней была пуля.

Но эта женщина?

Эта крошечная, могучая штучка? У меня есть предчувствие, что она будет самой страшной неприятностью, в которую я когда-либо попадал.

***

Я устраиваюсь в комнате прямо над скалистым обрывом моря. Удивительно, но постоянные удары волн о берег не так раздражают, как я думал. Кроме того, это удачное расположение с точки зрения безопасности. Если кто-то попытается взобраться на утес, ему понадобится много времени – и удача, чтобы спастись от обрушивающихся волн.

Из-за пыли через стекла окон проникает не так много света. Я закрываю окно темно-коричневыми шторами. Риск снайперов. Хотя на этих тонких ветках трудно найти хорошую позицию. На деревья практически невозможно забраться, неся на себе снайперское снаряжение.

Тот, кто строил этот особняк, наверняка выбрал первоклассное защищенное место.

И все же мне нужно обшарить прилегающий лес и расставить несколько ловушек. С учетом ранения мне нужна любая возможность остаться в живых.

Я снимаю рубашку и осматриваю рану под марлей. Она уже не горит так сильно, как раньше. Такая боль едва заметна для таких, как я.

Однако боль другого рода пробивает себе дорогу к моей голове. Скоро мне будет хуже, чем парализованному человеку, поэтому нужно действовать быстро.

Бросив футболку на стул, я сажусь на кровать и набираю номер Пола. Он был моим связным, когда я приехал во Францию. Его единственной задачей было доставить меня в страну, поэтому он понятия не имел о моей миссии. Однако я надеюсь, что у него есть хоть какие-то сведения о предателе.

Голосовая почта.

Снова.

Блядь.

Придется навестить его в трущобах. Если он имеет к этому отношение, то награжу его картой Джокера.

Всякий раз, когда кто-то из нас хочет поиграть с мишенью, он кладет на нее карту с Джокером. Тот, кто заберет карту, становится победителем и может играть с мишенью любым удобным для него способом.

Если Пол будет связан с предателем, я приклею эту чертову карточку ему на лоб.

Пульсация начинается в затылке и с ужасающей силой простреливает спереди. Я стону, стиснув зубы. Опираясь на старинный столбик кровати, я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги.

Лежачее положение всегда усугубляет симптомы.

В груди щемит, и это гораздо хуже, чем если бы в меня выстрелили. Или напали с гребаным топором.

Я отшатываюсь назад, ударяясь о что-то деревянное. Ящики распахиваются от силы моего падения. Картины и книги рассыпаются по полу.

Не в силах остановить боль, я следую за ними. Мое тело шлепается на твердый деревянный пол, покрытый тонким ковром. Со лба капает пот, а тело сотрясает дрожь.

Пальцы сводит судорогой. Это плохо. Это может означать, что скоро начнется припадок.

Мой размытый, дезориентированный взгляд падает на вещевой мешок. На «Омегу». Мое спасение и мое проклятие. Один укол, и все закончится. Больше никаких ежедневных страданий.

Я все равно умру, так какая разница, «Омега» это сделает или вражеская пуля?

Но тут в голову лезут мысли, которые мешали делать уколы весь этот месяц.

Один укол – и я превращусь в бездумную машину, созданную только для того, чтобы убивать.

Один укол – и я начну забывать, кто такой, в своем слепом поиске крови.

Один укол – и я превращусь в человека, который чувствует себя живым только тогда, когда забирает жизни.

Больше нет.

Я держу голову, сосредоточившись на застиранном ковре. Все силы уходят на то, чтобы перевести тело в сидячее положение, спиной к кровати. Это лучшая альтернатива, чем лежать.

Еще несколько минут, и симптомы исчезнут. По крайней мере, приступ пройдет. Боль гораздо менее интенсивна, чем, когда я только перестал делать уколы. Кроме того, пулевое ранение мешает моим болевым рецепторам. Это хуже, чем должно быть.

Мой взгляд падает на разбросанные по полу фотографии. Губы разъезжаются. Мучительная боль почти отходит на задний план.

Почти.

Детская версия медсестры Бетти – или Элоизы, или как там ее, мать ее, зовут – держит за руку пожилого мужчину и широко улыбается в камеру. Этот мужчина – не ее дедушка. О. Абсолютно, блядь, точно нет.

Я бы не забыл это лицо, даже если бы это означало мою смерть.

Этот человек, который улыбается Элоизе так, будто у него есть чертово сердце, – один из основателей «Преисподней». Человек, который вводил нам «Омегу», пока не умерла большая часть «Нулевой команды».

Доктор, мать его, Джонсон.

Теперь его дочь в моей власти.