Крыша под руками

Кукольный театр

Фёдор чувствовал себя ещё не совсем здоровым, но понемногу начал работать в дружине. Скучно сидеть дома одному. А Сева часто выполнял его поручения. Перезнакомился со всеми в штабе, и мальчишку теперь считали своим.

Как-то раз он разносил по домам повестки, в которых вызывали родителей провинившихся ребят. Сева живо обегал свой участок. Оставался ещё один адрес. Разыскал дом в тихом переулке. Во дворе, мрачном, узком, было пусто. Несколько дверей, над ними таблички с номерами квартир. В вечерних сумерках ничего не разобрать.

Вторая подворотня вела на задний двор. Сева заглянул туда: поленницы дров, угол небольшого здания, мусорные баки. Низкий забор. И тоже людей не видно. Сева хотел повернуть обратно, как вдруг в глубине арки над забором полыхнул красный огонь, рассыпались искры по тёмному небу.

Сева бросился вперёд. Между домом и сборным, на одну машину, гаражом пылал костёр. За ним, в глубине, — кирпичная глухая стена.

Прижимаясь спиной к стене, точно стараясь втиснуться в неё, с глазами, полными ужаса, стояли двое детей. Мальчик прикрывал рукой плечи девочки и, не переставая, надрывно кричал:

— Спасите, спасите!

В одну секунду Сева оценил положение: ребятам не выйти. Огонь захватил поленницу, мусор на земле, вот-вот доберётся до стены. Если в гараже бензин, — может произойти взрыв. Сева сложил ладони рупором и крикнул в подворотню:

— Пожар! На помощь!

Для верности протяжно свистнул. Потом, действуя руками, ногами, раскидал ближайшие поленья. Опрокинул пустой бак на костёр.

Вот и узкий проход гаража. Огонь поднимается всё выше, уже возле детей… На лицо девочки упала искра. Сева стащил с себя куртку, бросился к стене. Прикрыл курткой девочку, взял её на руки и выбрался на открытое место. Мальчишка сам прыгнул вслед за ним.

Начали собираться люди. Поднялся шум, гремели вёдрами, помогали дворнику тащить шланг. Наконец задымились, зашипели последние уголья. Жильцы с дворником накинулись на ребят, спрашивали, откуда взялись эти, в запачканных белых свитерах, чумазые поджигатели. Никто не видел их до сих пор, неизвестно, откуда они. Дети еще не пришли в себя после пережитого страха. Не слушая никого, молча отряхивали друг с друга копоть.

У кирпичной стены валялся остаток обгорелой сумки. Ребята присели над ней, осторожно потрогали. Девочка схватилась за голову и всхлипнула:

— Ой, Толя, что мы натворили! Сгорел театр!

— Не надо театра, ничего не надо, — сказал Толя. — Перестань реветь, Оля, замолчи.

Сева наблюдал за детьми. Что-то у них не в порядке, тут не просто баловство. Какие-то удручённые. Может быть, серьёзное горе у них.

— Идём в милицию, безобразники, — сказал дворник.

Ребята испуганно шарахнулись к Севе.

— Тут близко штаб нашей дружины. Пошли разберёмся, поможем, если надо. — Сева взял детей за руки.

— Какой ты дружинник, пацан совсем, — удивился дворник.

— Да я помогаю в штабе. Не верите, идёмте вместе.

— Можно и к дружинникам, всё одно, — согласился дворник и поплёлся за Севой с детьми.

В то утро близнецы Оля и Толя совершенно не подозревали, что такой необыкновенный для них день кончится пожаром в незнакомом дворе.

Встали они рано и от волнения не могли ни позавтракать как следует, ни взяться за какое-нибудь дело. Они слонялись по комнате, с нетерпением поглядывали на часы, а Оля без конца подбегала к зеркалу и расчёсывала свои прямые короткие волосы.

К обеду вернулась с работы их мать, Нина Васильевна, и еле уговорила близнецов сесть за стол.

— Представляю, папа удивится, как мы выросли! Верно, мам, а?

Нина Васильевна молча кивнула. Она тоже волновалась за детей. Хорошо ли встретит их отец?

— Толя, — строго сказала Оля, — иди опять в ванную. На шее грязь осталась.

— Ну тебя! — отмахнулся он.

— Мы должны понравиться папе, а он всегда ненавидел грязнуль. Наверное, теперь ещё больше. У них в кино все нарядные. Мама, я надену зелёную кофту, мне лучше всего, верно?

Нина Васильевна посмотрела на дочь и подумала: «Что может быть хорошо к такому вот лицу? Нос кнопкой, рот чересчур велик, щёки круглые, как мячи. Только глаза не хуже, чем у брата, — синие, блестящие. А ресницы у обоих чёрные, хотя сами ребята светлоголовые…»

— Что ты на меня так смотришь? Зелёную надеть? Решай, — говорит Оля, прижимаясь лбом к плечу матери.

— Поехала обниматься, целоваться, — вздохнул Толя.

— Хочешь, чтобы как ты? Издали объявляла: «Мама, люблю тебя больше всех, дай тридцать копеек на кино».

Все трое засмеялись. Толя встал из-за стола, взял Олю за шею и закружился по комнате, приплясывая.

— Хватит, дети. Опоздаете, — сказала Нина Васильевна.

Оба остановились, растерянно посмотрели на будильник. Нет, время есть, отец их ждёт ровно в четыре возле обувного магазина, под часами.

И, хотя время есть, близнецы торопливо, но старательно одеваются, причёсываются. По совету матери — оба в белых свитерах, которые прислал из Англии отец.

— Папе не скажем, что ты зимой учился на «плохо», — решила Оля, поправляя сзади прямые стриженые волосы.

— Ещё бы говорить! Перешли оба в четвёртый — и ладно, — сказал Толя. — А театр весь уложила? Ничего не оставила?

Оля пошарила рукой в облезлой кошёлке, осмотрела снаружи.

— Всё-то всё, да только… Мама, дай твою новенькую сумку, не испортим. Пускай папе всё, всё понравится! Воображаю, он обрадуется, что у нас театр!

Во всей школе никто больше не умел делать таких смешных кукол, вырезать из картона такие декорации. Даже из других школ приходили смотреть кукольный театр близнецов.

Оля придумывала сказки, а Толя всё мастерил для спектакля.

И они решили показать отцу маленькую сказку. Похвастаться своей работой.

Нина Васильевна не пожалела новой сумки и помогла аккуратно уложить туда кукол и декорации. Близнецам так хочется отлично выглядеть при недолгом свидании.

Целый год они ждали встречи с отцом. И наконец-то увидят весёлого, красивого папу, которым так гордятся. Ведь он прославился чуть не на весь мир.

Удивительная получилась история: был самый обыкновенный человек, работал фотографом, тоже обыкновенным, а вечерами ходил в самодеятельный драмкружок. Тоже обыкновенный, при небольшом клубе.

И вдруг пригласили отца близнецов сниматься в кино, на главную роль. И картина получилась такая интересная, удачная, что ей дали премию на международном фестивале.

Знаменитому артисту стало не до своих детей. Разъезжал по всему свету, в Москве долго был. Семье отправлял много денег, посылки. А теперь вернулся в Ленинград, но гостит да гостит у приятеля, тоже артиста. Им весело и удобно в отдельной квартире. Денег продолжает давать сколько нужно.

А для близнецов как-то времени не остаётся… Вот только сегодня, в четыре, возле обувного магазина, под часами.

Оля с Толей прибежали к месту свидания на двадцать минут раньше. Не надо отцу ждать, и вообще интереснее увидеть его издали, посмотреть, как подойдёт.

— Вдруг он нас не узнает? — испуганно спросила Оля.

— Мою сестрицу, вот такую, ясно, не узнает. — Толя вытаращил глаза и надул щёки.

— Хватит попугайничать! Гляди, какие туфельки. Догадался, зачем папа сказал: к магазину?

— А то нет. Купит нам. Мне — вот те полуботинки.

— Мне — жёлтенькие туфли. Они лучше всех, — сказала Оля. — Только просить не будем. Если папа сам. Не смей первый говорить, слышишь?

— Нашла кого воспитывать. Зачем бы он сюда? Купит нам, конечно.

Оба ткнулись носами в витрину и стали разглядывать обувь, выбирая всё новые и новые пары.

Когда на часах стало без трёх минут четыре, близнецы повернулись к витрине спиной и сразу позабыли о туфлях и полуботинках.

Они искали глазами высоких светловолосых мужчин, хорошо одетых. Оля вздрогнула, шагнула вперёд… Нет, ошиблась. У отца такое весёлое, замечательное лицо. Нет, не тот человек.

— Столько народу, можем пропустить. Ты тут стой, а я — на краю панели. С двух сторон последим, — сказала она.

Толя не стал, как обычно, возражать, а молча кивнул. Ещё не раз дети вздрагивали и срывались с места и потом смущённо улыбались друг другу.

В двадцать минут пятого Толя мокрыми от волнения руками пригладил волосы и посмотрелся в витрину.

— Придёт, не может не прийти. Мало ли — задержался… Вот он! — Толя кинулся наперерез мужчине в сером костюме.

Мужчина недовольно посмотрел на Толю, отстранил локтем и заторопился дальше.

Больше часа близнецы провели на солнцепёке. Свитера кусали шею, невыносимо хотелось пить. По очереди сбегали в ларёк с газированной водой.

В половине шестого Толя молча взял у Оли набитую декорациями и куклами сумку. Так же молча повернулся и зашагал в противоположную от дома сторону.

— Куда, подожди! — закричала Оля, догоняя его. — Папа ещё придёт, увидишь, обязательно! Он рассеянный, может, перепутал. Сказал маме — в шестнадцать, а явится в шесть. Подождём!

Но Толя уже завернул за угол, и девочке пришлось бежать изо всех сил, чтобы не потерять брата из виду.

— Отвяжись ты, наконец! — устало сказал Толя.

Оля потянула носом вместо ответа и огляделась. Совсем незнакомые места. Она прочла на табличке название улицы и сразу же забыла. До чего устала. Ноги заплетаются… Сколько времени они кружат по городу? Сначала бежали, бежали, а теперь уже еле бредут.

— Давай, Толя, я понесу, — сказала она и взялась за ручку сумки.

— Не трогай, я сам. И чего привязалась хвостом? Катись домой.

— Так размахиваешь сумкой, что весь театр поломается.

— Пускай ломается. Наплевать на всё.

— А мне вовсе не наплевать. Всем так нравится… Помнишь, ребята из первого «а» хохотали? Особенно — когда щенок песню поёт…

Толя остановился и с яростью сказал:

— Замолчи, не смей про это!

Оля почувствовала, что действительно лучше не говорить, но не смогла удержаться.

— И папе понравится. Я знаю, Толя. Ну, сегодня не мог, некогда… В следующий раз посмотрит.

Толя сжал кулаки и двинулся на Олю. Она отскочила и ударилась локтем об угол ларька с газированной водой.

— Ух, до чего больно! — Оля сморщилась и потёрла руку. — Толя, у тебя остались деньги? Кошмарно хочу пить.

Он достал из кармана пятак, молча протянул в окошко продавщице. Потом медленно, устало побрёл дальше.

— Подожди меня, не уходи, — заплакала Оля. — Скоро темно, страшно одной.

— Иди сюда, мальчик, дай ей спокойно попить. Видишь, расстраивается человек, — сказала продавщица.

Вернулся он нехотя и мрачно взглянул на покрасневший нос сестры. У неё всегда краснел нос, когда она плакала, и Толя изводил её насмешками. А теперь безучастно следил, как дрожит стакан в руках Оли, как торопливо она пьёт, а несколько капель розоватой воды стекают по белому свитеру.

Продавщица поворошила пальцем монеты на пластмассовой тарелке и сказала:

— Нету копейки сдачи. Нате спички.

Осторожно, чтобы не помять декорации, Оля положила коробок в приоткрытую сумку и уже на ходу потянула брата за рукав.

— Домой как хочется, устала.

— Кто тебя держит? — уже мягче спросил Толя. Он тоже устал, и ему начало надоедать бесцельное хождение.

Возможно, что если бы Оля не заговорила снова, он уступил бы и стал разыскивать дорогу домой…

— Мама-то думает, наверное, что мы веселимся, папе театр показываем! — вздохнула она.

И вдруг Толя представил себе, как огорчится мать, когда узнает, что отец не пришёл… Она улыбнётся насильно и быстро заговорит о чём-нибудь другом, и будет долго переставлять с места на место стулья, чашки, вазу… Толя стиснул зубы и с яростью тряхнул сумкой. Из кармашка выпала коробка спичек и покатилась по мостовой.

Мальчик посмотрел на коробку.

— Не увидит папа театр. Никогда! — сказал Толя, поднял спички и положил их в карман. Размахивая сумкой, прибавил шаг.

— Тише, кукол тоже вывалишь. Отдай! — сказала Оля и начала дёргать сумку к себе.

Но Толя держал ручку крепко. Наконец он вырвался от сестры и пустился бегом.

— Куда? Не смей! Что хочешь сделать? Театр ведь и мой тоже, слышишь? — кричала Оля, не поспевая за братом.

— Выброшу к чёрту, на помойку!

Всё быстрее бежал он по длинной улице, не видя ничего вокруг, не замечая прохожих. Ему хотелось только одного: зашвырнуть куда-нибудь кукол, чтобы никто, никто не нашёл их. В эту минуту он ненавидел свой театр до отчаяния, как будто из-за театра случились все беды… Толя так разволновался, что чуть не угодил под грузовик, который выехал из переулка. Мальчик еле успел отскочить назад, на панель. Он остановился, чтобы отдышаться.

А что, если правда выкинуть театр на помойку? Вот здесь, в переулке… Народу нет, никто не заметит. Пойти во двор этого большого, тёмного дома…

Из ворот вышли три девочки и, громко смеясь, пробежали мимо Толи. Он удивлённо посмотрел им вслед. Как это им может быть весело?

Баки с мусором оказались во втором дворе, у забора. Крышки опущены, и только один, доверху наполненный, бак открыт. Толя решительно поднял сумку, опрокинул её и с бешенством начал трясти.

Скорей, пока нет никого и Оля не хнычет рядом… Куклы посыпались на пустые консервные банки, обрывки газет. Вот упал длинноухий щенок. Всего месяц назад Толя смастерил его из старой Олиной меховой шапки… Здорово всем нравился этот смешной пёс… Толя зажмурился, чтобы не видеть щенка, и ещё раз встряхнул сумку. Картонное дерево скользнуло по краю бака и упало на землю, в лужу.

Надо чем-нибудь зарыть поглубже в мусор, а то увидят… хотя бы эти девчонки. Найдут, будут смеяться… Куда бы спрятать? Толя оглянулся. Палкой зарыть, что ли?

Из поленницы дров торчала длинная щепка. Толя потянул — не вытащить. Тогда он опустил руку в карман, чтобы достать перочинный ножик.

И вдруг нащупал коробку спичек… Вот что надо сделать. Сжечь театр. В том конце двора, у кирпичной глухой стены. Никто не найдёт, никто не увидит кукол, не только отец…

— Толя, куда ты девался! Ну, Толька же! — услышал он плачущий вдалеке голос Оли.

Толя сгрёб в сумку обрывки газет, скомканные бумаги вместе с декорациями и куклами. Поспешно вывалил всё недалеко от кирпичной стены. Собрал около дров щепки, кору…

Когда Оля вбежала во двор, Толя стоял прислонившись к стене и задумчиво смотрел на разгорающийся костёр.