Крыша под руками

Дрозды в футбольной сетке

В Приморском парке, посреди пляжа, на площадке, сложенной из камней, возвышается светло-зелёный домик, не похожий на другие. Если смотреть со стороны дороги, кажется, что он стоит на воде и что, может быть, это вовсе не дом, а корма старинного корабля. Радиомачта сойдёт за корабельную. Круглая башенка — почти капитанский мостик.

Справа за домом — неяркие воды Финского залива. У горизонта сквозь дымку видны контуры больших теплоходов. Одни идут в Ленинградский порт, другие уходят в моря и океаны. Слева и прямо перед домом течёт, расширяется Невка. На противоположном берегу разбросаны в зелени небольшие строения.

Крепкий домик стоит отдельно ото всех, почти на воде. Сразу видно, что не боится он непогоды, шторма на заливе, бури. И ещё видно, что хозяева любят чистоту и не обрастают лишним барахлом. Внутри, как во всяком доме, есть кухня, кладовка и даже кошка с двумя котятами. Но в остальном домик не похож на другие. Где есть в кладовке водолазные костюмы или спасательные круги, канаты? В одной из комнат — аптечка и клеёнчатый диван, покрытый простынёй.

У домика много хозяев: медсёстры, водолазы, дружинники. Один из них — Фёдор. Второй год он в свободное время дежурит на водной спасательной станции. Она входит в район, где работает в штабе дружины Фёдор.

Есть уже немало купальщиков и неопытных любителей лодок, которые продолжают ходить по земле только благодаря Фёдору. А теперь и у Севы на счету несколько человек, возвращённых к жизни.

Неплохо решил Фёдор — брать парнишку на дежурство. Всё время на свежем воздухе, купается. Да и работает толково. Погода жаркая, народу на пляже полно, дела много.

В бухте у пристани покачивается спасательный катер. Дремлет моторист, лёжа на корме. На каменной площадке стоит Сева. В ладонях примостился котёнок. На груди у Севы болтается тяжёлый морской бинокль. От ремешка остаётся след на шее, и, хотя все подшучивают, что скоро мозоли будут, парень не расстаётся с биноклем.

Теперь Севе смешно вспоминать, как ещё недавно он скучал, томился в этом парке. Валялся один на пляже, не зная, куда деваться. Вдруг он приставил бинокль к глазам, крикнул:

— Вон куда заплыл! — и бросился на пристань.

Водолаз в трусиках спустился вслед за Севой. Дремавший моторист мигом очутился у штурвала, Сева пристроился рядом. Катер вышел ещё до того, как послышались крики о помощи.

Вскоре привели пловца в залитую солнцем комнату, к начальнику станции. Смущённый парень стоит мокрый, покрытый гусиной кожей, топчется босыми ногами по надраенному, как палуба, дощатому полу и клянётся, что больше не будет далеко заплывать. Но начальник составил акт, и Сева вместе с дружинниками тоже расписался в нём. Всё правильно. Заплатит такой парень штраф, — другой раз не полезет куда не надо.

На станцию прибежала расстроенная девушка и сказала, что её приятелю стало плохо. Наверное, солнечный удар. Сева пошёл провожать медсестру. Он всегда носил ей тяжёлый белый ящичек с красным крестом на крышке. Там лекарства, инструменты — мало ли что понадобится. Девушка привела их на лужайку. Под деревом лежал парень и тяжело дышал, охал. Медсестра сделала укол, а Сева, как опытный ассистент, подавал йод, вату, держал коробку со шприцем.

Некогда было разглядывать парня, пока не стало ему лучше. Наконец он кашлянул, приподнялся. Жорка! Сева узнал его и поспешно отвернулся. К счастью, хоть Родика нет. Стараясь держаться спиной к Жорке, Сева забрал ящик с лекарствами и пошёл к станции. Медсестра еле поспевала за ним.

— До чего не нравится мне этот парень, — сказала она. — Уж который раз его вижу. Слоняется по парку вечно с компанией таких же хулиганов. Скамейки ломают, к людям пристают. Наши дружинники сколько раз с ним говорили, мать вызывали. Ничего не помогает. Занялся бы каким-нибудь делом, что ли, а то прилепился здесь…

Сева вернулся на станцию смущённый, недовольный. Вспомнилась неприятная встреча с парнями в этом же парке, совсем не хотелось их видеть. Хорошо, что сегодня нет Фёдора. Сразу бы понял состояние Севы, начал расспрашивать.

Мальчик поймал котёнка, сел перед домом, вытянул ноги и стал барабанить пятками по земле. Прибежал второй котёнок, и поднялась весёлая возня. Сева забыл о встрече с Жоркой и увлёкся игрой. Котята взбегали по Севиным ногам, точно по мосту, кидались друг на друга и скатывались клубком.

Солнце сильно припекало. Сева разделся и пошёл купаться. А жалко, что нельзя подальше заплыть, — так и тянет, можно понять нарушителей порядка. Но ничего не поделаешь, нельзя показывать плохой пример. И Сева, поплескавшись у берега, вышел из воды, встряхнулся и сразу схватил бинокль, посмотрел на реку, на дорогу.

Оля бежит. Почему-то одна, без брата. Теперь Сева привык видеть их вместе. После случая с пожаром мать близнецов вызвали в штаб дружины, и у неё был долгий разговор с Фёдором. А потом Сева узнал от него историю этих ребят.

По совету Фёдора Сева каждый день стал приводить близнецов на водную станцию. Пускай пасутся на пляже: мать занята, трудно ей с двумя справляться.

А сегодня Сева их не взял: поленился зайти и устроил себе выходной. Надоело присматривать… Но вот Оля стоит перед ним. Ветер поднимает её прямые светлые волосы, сбивает в одну сторону. Оля часто моргает, хлопая ресницами, и было видно, как она с трудом сдерживает слёзы.

— Ушёл, пока майку стирала; одна минута — и нет. Проснулся рано, всё ждал тебя, Сева, даже пел про то, как придёшь. — Оля почесала каблуком колено, заложила руки за спину. — Почему-то думала, Толька здесь… Ну ладно, пойду искать.

— Я с тобой, — сказал Сева.

Верно говорят: чаша стадиона. Овальная чаша с зелёным дном — футбольным полем, а пологие стены — места для болельщиков. В этот день игры не было. Пусто в чаше, только несколько человек пришли из Приморского парка и устроились в разных концах стадиона. Отдыхают в тишине, смотрят, как предвечерние тени подступают, захватывают всё большее пространство чаши.

С верхнего ряда спускается Толя, перешагивая со скамьи на скамью. Он старается не шуметь, не топать, чтобы поближе подобраться к птицам. Их целая стайка в футбольной сетке. Они гоняются друг за другом, цепляются лапками за верёвку и раскачиваются. Садятся на штангу и заглядывают вниз. Мягкая пружинистая сетка нравится птицам. Прилетает ещё стайка — повеселиться с остальными. Толя подкрался совсем близко. Крупные птицы, гораздо больше воробья. Кажется, дрозды.

Хорошо бы для кукольного театра сделать дрозда. Лапки из проволоки, в крыльях тоже… Голова вот такая… Он достал носовой платок, смял, вытянул два конца — крылья. Узелок вперёд — будто голова. Стало что-то похожее на птицу. А как прыгают, летают? Толя повторял суетливые движения дроздов, чтобы лучше запомнить.

Можно сделать для пьесы двух птиц. А новых декораций не надо, годится та, с деревом и… Вдруг Толя вспомнил, что декораций больше нет. Ни занавеси, ни кукол — ничего нет. Всё сгорело, потому что отец не захотел прийти и посмотреть театр.

Толя швырнул платок. Поднял, снова бросил. Пускай всё пропадает, ничего не надо. И дроздов не надо, незачем тут им веселиться. Он бросился к футбольной сетке, закричал, хлопнул в ладоши.

Испуганные птицы метнулись вверх и вскоре исчезли за чашей стадиона. Толя прижался щекой к скамье, лёг. Смешно было надеяться, что отец придёт на свидание. Стоять на солнцепёке два часа в шерстяном свитере, кидаться навстречу прохожим и возвращаться, стоять, стоять у витрины, и волноваться, и приглаживать вспотевшую голову, чтобы хорошо выглядеть при встрече. И ждать, надеяться — стоило ли. Все обманывают, и этот Севка — тоже. Симпатичным казался, а тоже обманул, не пришёл сегодня. И ему, Толе, надо тоже всех обманывать и вообще не учиться и ничего не делать. Как тунеядцы. А что делают тунеядцы?.. А если стать знаменитым футболистом? Отец с Севкой придут смотреть на игру, захотят мириться, но будет поздно…

Он спал и не слышал, как Оля с Севой подошли — запыхавшиеся, усталые от поисков. Сева отбросил ногой скомканный платок, но Оля подняла, расправила, улыбнулась. Она-то знала, как Толя умеет, точно волшебник, кусок тряпки или бумаги превратить в смешную куклу.

— Боюсь за него, — сказала она. — Толя так скучает без папы! Может ужас что натворить.

— Уже натворил пожар, хватит.

— Все накинулись на него, а не думают, как обидно.

— Что обидно?

— Без театра… Я знаю, как Толя горюет. Ещё больше, чем из-за папы… Если бы ты знал, как нам теперь плохо! И куда мои сказки девать?

— Подумаешь! Новый театр сделаете.

— Толя и говорить об этом не позволяет. Кричит, что ему больше не надо… Как весело было, сколько старались. Играли целыми вечерами, и всем так нравилось! — Оля не выдержала и заплакала. — А теперь сказки выдумывать не для чего. Никому не нужны мои сказки.

— Тише, сказал Сева и показал на спящего Толю.

— Он не слышит. Как заснёт, его хоть унеси. А будить — так прямо одно мучение.