Кузьма Минин на фоне Смутного времени

Введение

В истории любого государства есть переломные моменты, связанные с острым и всесторонним кризисом, расколом общества на противоборствующие группировки, беспорядками, ожесточенной борьбой за власть, падением ее авторитета в глазах народа. В нашей стране такие кризисные эпохи именуют смутными временами.

С таким кризисом, который вошел в историю как первая русская Смута, Россия столкнулась чуть более 400 лет назад, в начале XVII в. Начался он в 1604 г. и продолжался четырнадцать лет, до конца 1618 г. Став порождением целого ряда объективных и субъективных причин, первая Смута обнажила болевые точки на теле российского общества. О Смутном времени написано сотни книг, о нем писали выдающиеся отечественные историки, начиная с В. Н. Татищева, но до сих в нем хватает неразгаданных тайн. В историографии и сегодня продолжается оживленная дискуссия по целому ряду проблем этого драматического периода истории России и ее столицы^{1}.

Слово «смута» в древнерусском языке означало «неустройство, смятение, нарушение привычного порядка, бунт». Вопреки встречающемуся порой в исторической литературе заблуждению, будто словосочетание «смутное время» впервые употребил в середине XVII в. перебежавший к шведам Г. Котошихин, оно было введено в оборот самими участниками Смуты^{2}. В договоре московских бояр с польским гетманом С. Жолкевским (август 1610 г.) было поставлено условие о принудительном отъезде в Польшу Марины Мнишек, лишавшейся права титуловаться «государынею Московскою, чтобы «смуты никоторые вперед в Московском государстве не делати». Там же упоминалось о ситуации до нынешние смуты»^{3}.

Псковская летописная повесть о Смутном времени имеет следующее авторское название: «О смятении и междоусобии и отступлении пскович от Московскаго государства; и како быша последи беды и напасти на град Псков от нашествия поганых и пленения, пожар, и глад; и откуду начаша злая сия быти и в кое время». Филологи обычно переводят древнерусское слово «смятение» как «смута»^{4}. В Псковской 3-й летописи дана такая общая характеристика того времени: «И в Руси бысть великое смятение и кровопролитие и межеусобие по градом; понеже царьство Рус кое разделися на два начала и двем царем, и двои люди стали в домех и во градех; к сему же погании Немцы и Литва и свои воры, убийцы и грабители и мучители. И бысть Московское государьство в разорении и осаде 9 лет»^{5}.

В дворянских челобитных московское восстание 1648 г. именовалось как «смутное время» либо «смутное время черных людей»^{6}. Эти термины присутствуют и в документах о Медном бунте 1662 г.^{7} Современники по праву именовали Смутой борьбу за власть, развернувшуюся в Москве между кланами Милославских и Нарышкиных после смерти царя Федора Алексеевича и протекавшую на фоне Стрелецкого бунта. В указе, составленном от имени царей Ивана и Петра Алексеевичей после событий сентября-октября 1682 г. и обращенном к боярским людям, в частности, говорилось: «Да вы же, будучи на Москве в смутное время и ныне в полку, ни х каким смутным словам и к дурну не приставали, а от кого какия непристойныя слова слышали — и на тех извещали, а иные про то сказывали бояром своим» (в передаче автора сочинения «Созерцание краткое» Сильвестра Медведева, курсив мой. — В, П,). Смутные слова именуются здесь «злыми»^{8}.

В. И. Даль толковал смуту как возмущение, восстание, мятеж, крамолу, общее неповиновение, раздор между властью и народом^{9}. После революций 1917 г. и Гражданской войны русские эмигранты (А. И. Деникин, автор мемуаров «Очерки русской смуты», и др.) стали применять понятие «смута» («красная смута») и по отношению к этим событиям^{10}.

Ряд историков (С. Ф. Платонов и др.) начинают отсчет Смутного времени с 1584 г., другие — с 1598 г., а завершают 1613 г.^{11}Но современники определяли его как период с 1604 по 1618 г., то есть с начала похода Лжедмитрия I на Москву до подписания Деулинского перемирия с Польшей^{12}. И нам, историкам, следует согласиться с ними.

Действительно, Смутное время не завершилось с освобождением Москвы от польско-литовских интервентов в начале ноября 1612 г. и избранием царем М. Ф. Романова в феврале 1613 г. И не только потому, что поляки по-прежнему занимали ряд районов страны, а король Сигизмунд III продолжал претендовать на царский трон. Далеко не сразу удалось подавить мятежные казачьи отряды, не желавшие подчиняться новым властям. Кроме того, вне пределов Московского государства находился до 1617 г. Великий Новгород, оказавшийся в уникальной политической ситуации. Вот что, в частности писал по этому поводу Р. Г. Скрынников: «В начале XVII в. «первая империя» не выдержала бремени бесконечных завоевательных войн, гипертрофированной государственной земельной собственности и порожденной ею налоговой системы. В стране началась гражданская война, царская власть пришла в состояние полного паралича. «Империя» начала разваливаться. От нее отделилось «Новгородское государство», перешедшее под власть Швеции. Заколебались Казань и Астрахань…»^{13}.

Смута, расползаясь по территории России постепенно и волнообразно, в разной степени охватила регионы страны. Первичным ее очагом стала с октября 1604 г. Северская земля (Чернигов, Путивль и др.), куда вторгся из Польши Лжедмитрий I. Фактически началась скрытая интервенция, поощряемая польским королем, магнатами и католической церковью. Затем отряды самозванца, к которому присоединилась часть казаков, захватили другие города южных уездов России (Белгород, Воронеж, Елец, Кромы, Рыльск и др.). В январе 1605 г., после поражения от царского войска под Добрыничами, Лжедмитрий I бежал в Путивль, и ареал смуты временно сократился. Но в конце апреля под Кромами на сторону самозванца перешли царские воеводы Голицыны и П. Ф. Басманов, что фактически открыло для него дорогу в Москву. Далее в течение почти целого года, пока царствовал Лжедмитрий I, наступило определенное затишье, прерываемое заговорами против самозванца в Москве.

Боярин В. И. Шуйский, захвативший власть в стране после гибели Лжедмитрия I, недолго, однако, почивал на лаврах. С июля 1606 г., с похода крестьянского войска во главе с И. И. Болотниковым из Путивля на столицу России, начинается новый виток смуты. После поражения Болотникова под Москвой ее очаги переместились в 1607 г. в Калугу, позже в Тулу. Затем вновь случилась короткая передышка, после которой с апреля 1608 г. через Северскую землю в поход за царской короной отправился Лжедмитрий II. После организации им Тушинского лагеря под Москвой в стране воцарилось двоевластие. С началом открытой интервенции, ознаменованной вторжением армии польского короля Сигизмунда III, которая в 1609 г. осадила Смоленск, возник и третий, иноземный центр власти.

В это же время от польско-литовских отрядов Лжедмитрия II, несмотря на огромные потери защитников от ран и болезней, упорно оборонялся Троице-Сергиев монастырь. На военно-политическую и экономическую ситуацию в центральных и северо-западных уездах влияли также успешные действия против тушинцев русско-шведского войска под командованием М. В. Скопина-Шуйского и Я. Делагарди. Все это сопровождалось бурными народными волнениями.

Смутное время стало явью по ряду объективных и субъективных причин. Это:

пресечение династии Рюриковичей со смертью в 1598 г. царя Федора Иоанновича (сына Ивана Грозного);

загадочная гибель в Угличе в 1591 г. самого младшего из детей Ивана Грозного — царевича Дмитрия;

ожесточенная борьба боярства за власть и связанные с ней привилегии;

недовольство родовитых бояр воцарением в 1598 г. не столь знатного, как они, Бориса Годунова, избранного царем Земским собором;

нарушение каналов воздействия верхних слоев дворянства и купечества на низшие слои своих социальных групп;

отмена Юрьева дня и прикрепление крестьян к земле (начало окончательного оформления крепостного права);

не преодоленный до конца раскол общества, вызванный опричниной Ивана Грозного;

стремление правителей Польши и Швеции ослабить Россию, захватить ее западные и северо-западные земли;

страшный голод в России из-за суровых погодных условий и неурожаев, а также эпидемия чумы, унесшие в 1601–1603 гг. жизни десятков тысяч людей;

уход от несостоятельных помещиков части крестьян и холопов, в том числе боевых, которых хозяева не могли прокормить во время массового голода;

падение авторитета Бориса Годунова;

народная вера в доброго царя-избавителя ото всех бед;

распространение в народе, жаждавшем улучшения своего тяжелого положения, слухов о подмене царевича Дмитрия и его чудесном спасении.

В Смутное время произошло смещение ключевых представлений о законности и незаконности тех или иных деяний, легитимности либо нелигитимности власти, о «своих» и «чужих». Люди из противоборствующих военно-политических лагерей нередко называли своих противников «изменниками». Вчерашние «свои» быстро превращались в «чужих». Русского казака того времени по праву можно называть «переметной сумой». Кто-то героически защищал интересы Московского царства, а кто-то малодушничал и переходил на сторону иноземных интервентов и их русских пособников. Кто-то лишался имущества, родных или собственной жизни, а кто-то наживался на народных страданиях накануне и в годы Смуты. В Смутное время по-разному вели себя представители социально-правовых групп (чинов) населения России и ее столицы.

Россия вышла из кризиса Смутного времени, который историки порой называют гражданской войной, с людскими, материальными и территориальными потерями. Ряд земель на западе и северо-западе страны отошли к Польше и Швеции. Уменьшилась численность городского и сельского населения, от феодалов разбежалась часть крестьян. Для постепенной ликвидации последствий смуты понадобилось несколько десятилетий.

Наиболее ценными источниками о Смутном времени представляются синхронные ему актовые и эпистолярные материалы^{14}. Среди них «Сказание» Авраамия Палицына, Новый летописец и др.^{15} Во второй половине 20-х гг. XVII в. смоленским дворянином, участвовавшим в действиях Второго земского ополчения, была создана «Повесть о победах Московского государства»^{16}. Реконструируя историю Смутного времени, исследователи очень часто используют также свидетельства иностранцев (И. Будилы, К. Буссова, Ю. Видекинда, С. Жолкевского, Ж. Маржерета, Н. Мархоцкого, С. Маскевича, И. Массы, П. Петрея, Я. Сапеги и др.)^{17}. Часть важных материалов хранится в Государственном архиве Швеции^{18}.

Смутное время отразилось не только в многочисленных письменных русских и иностранных источниках и памятниках материальной культуры, но и в фольклоре. Его восприятие и отражение в более позднее время сопровождались значительным налетом мифологизации, осознанным и невольным искажением исторических реалий.

Проблема роли мифологизма в зарождении смуты переплетается с мифологизацией истории Смутного времени в более поздней литературе XVII–XX вв., самозванчеством, а также с особенностями социальной психологии людей Средневековья (религиозной экзальтацией, верой в чудеса, восприятием разного рода слухов). Кому-то в безвыходной, казалось, ситуации Великого голода 1601–1603 гг. и последующих бедствий очень хотелось верить в мифы о чудесном спасении царевича Дмитрия в Угличе в 1591 г., а затем и Лжедмитрия I в Москве в 1606 г. В то же время многие из участников тех драматических событий, не веря в эти мифы, попросту использовали их в своих корыстных целях. Сохранение в общественном сознании памяти о Смутном времени и его героях также сопровождалось мифологизацией. В настоящей работе сделана попытка проанализировать истоки, причины и последствия синхронных и более поздних мифов, вольных и невольных искажений, фальсификаций исторических реалий.

Драматические, переломные моменты истории нередко сравниваются с аналогичными поворотными вехами, давно уже пережитыми народом. Так было и во время Отечественной войны 1812 г., и в течение первой русской революции 1905–1907 гг., и в 1917 г., и в последующий период ожесточенной Гражданской войны. Чаще всего у мыслящих людей тогда возникали ассоциации со Смутным временем, также характеризовавшимся анархией, жестокостью, наличием нескольких центров власти, произволом и хаосом. Им хотелось, чтобы появились новые бескорыстные спасители Отечества, вроде Кузьмы Минина. Во всяком случае, для Белого движения Минин и Пожарский были символами российского патриотизма, и не случайно в лексике близких к белым политиков, военных, публицистов, писателей, поэтов, ученых в 1917–1922 гг. нередко встречались словосочетания «смутное время», «смутные времена».

В приказе по армии и флоту № 6 от 6 мая 1917 г. Керенский, только что ставший военным и морским министром, призывал: «Граждане капиталисты. Будьте Миниными для своей Родины. Откройте свои сокровищницы и спешите нести свои деньги на нужды освобожденной России». В докладе на совместном заседании III городской и областной петроградских конференций партии социалистов-революционеров 23 мая 1917 г. лидер эсеров В. М. Чернов также ссылался на пример Минина, призывавшего для сбора средств на создание Второго народного ополчения заложить жен и детей^{19}.

В 1917 г. Московская просветительная комиссия при Временном комитете Государственной Думы выпустила брошюру видного деятеля старообрядческой церкви Николая Петровича Ануфриева «Два русских Учредительных собрания. Исторические параллели (1613–1917 гг.)», напечатанную в типографии «Товарищества Рябушинских». Пытаясь установить связь революционных событий 1917 г. со всей историей России, автор писал: «Изучая Смутное время, мы найдем источники и пути развития народной политической мысли, которая, пройдя в народной среде не замеченный историками путь развития через темные XVIII и XIX столетия, пробилась на поверхность жизни мощным ключом в 1917 г. То, что совершилось на Руси в 1917 г., есть дело именно народа, дело масс, корни мировоззрения которого как раз уходят вглубь XVII столетия и его смутной эпохи… Времена и люди сильно изменились, но основа мировоззрения действующего начала той и другой эпохи осталась та же; ведь народ и его мировоззрение меняется за столетия сравнительно мало, и можно вполне принять, что народ Смутного времени XVII ст. и народ переворота XX ст. хотя и измененная, но все же та же самая сила»^{20}.

Профессор Новороссийского университета, член-корреспондент АН Борис Михайлович Ляпунов (1862–1943) писал 8 декабря 1917 г. из Одессы академику А. А. Шахматову: «Мне кажется, что переживаемая нами смута, так много напоминающая Смутное время начала XVII столетия, еще тем невыгодно отличается от последней, что теперь почти все население пропиталось ложно понятыми идеями социализма в самых крайних проявлениях, совершенно недоступных для понимания крестьянской массы, а отсюда, во-первых, погромное настроение крестьянства, понимающего социализм в смысле захвата чужой земельной собственности, а не в смысле ограничения своей, во-вторых, травля интеллигенции, неправильно отождествляемой с богатыми классами»^{21}.

В день созыва Всероссийского Учредительного собрания, 5 января 1918 г., А. А. Блок отметил в дневнике: «Медведь на ухо. Музыка где у вас, тушинцы проклятые?»^{22}. Под «тушинцами» поэт, принявший советскую власть, подразумевал приверженцев Учредительного собрания. 22 января 1918 г. З. Н. Гиппиус записала в «Черных тетрадях»: «Сегодня хватили декрет о мгновенном лишении церкви всех прав, даже юридических, обычных. Церкви, вероятно, закроются. Вот путь для Тихона сделаться новым Гермогеном. Но ничего не будет. О, нет людей! Это самое важное, самое страшное»^{23}.

Выступая 31 января (13 февраля) 1919 г. в Екатеринодаре (совр. Краснодаре) при обсуждении программы Всероссийского национального центра — общественно-политической организации либеральной оппозиции большевистскому режиму в годы Гражданской войны, — член ЦК кадетской партии и депутат Учредительного собрания профессор Павел Иванович Новгородцев (1866–1924) сказал: «…Упоминание об Учредительном собрании важно, потому что независимо от того, как в действительности сложатся события, такое собрание есть наиболее желательная и ясная форма народного волеизъявления. Наша история наглядно показывает, как шаток оказался трон Василия Шуйского, «выкрикнутого» боярами и московскими людьми без участия народа, между тем как династия Романовых, поставленная всенародным Земским собором, прочно укоренилась». Ему, впрочем, возразил Василий Александрович Степанов (1873–1920), тоже член ЦК кадетской партии: «Что касается ссылок на историю, то они не убедительны потому, что речь шла о кандидате в цари, теперь же будет решаться вопрос о форме правления, и можно опасаться, что Народное собрание даст на него ответ, искажающий действительную народную волю»^{24}.

Выдавая желаемое за действительное, антибольшевистская газета «Новая Россия освобождаемая», издававшаяся в Пскове, восклицала 24 июня 1919 г: «Как в далекие годы московских самозванцев на Руси, 300 лет тому назад, как в 1812 г. при нашествии Наполеона Бонапарта, началось, наконец, всею землею всеобщее народное восстание за родину». 5 декабря 1919 г., когда уже Юденич потерпел поражение под Петроградом, редактор нарвской газеты «Приневский край», уповая на Божью помощь, по-прежнему ждал появления личностей вроде Дмитрия Донского, Марфы-посадницы и Дмитрия Пожарского, способных стать во главе белых армий и повести их на Москву. Однако чуда не произошло, да оно и не могло произойти в условиях отсутствия у белых массовой народной поддержки, единства и достойной политической программы вывода России из острейшего кризиса.

В работе «Размышления о русской революции» историк и философ П. Б. Струве сделал ряд интересных и в то же время небесспорных наблюдений, касавшихся русских смут. Как полагал Струве, изучавший труды Н. И. Костомарова и И. Е. Забелина, но особенно ценивший С. Ф. Платонова, в начале XVII в. «Россию от смуты спасло национальное движение, исходившее от средних классов, среднего дворянства и посадских людей и вдохновляемое духовенством, единственной в ту пору интеллигенцией страны». Аналогии с событиями начала XX в. он считал не только уместными, но даже поразительными: раскол общества, гражданская война, анархия и хаос, падение нравственности, разброд и шатания, действия внешних сил. Выступление путивльского воеводы Г. Шаховского против царя в защиту Лжедмитрия Струве именовал «чисто большевистским восстанием». «Любопытно само собой напрашивающееся сравнение Добровольческой армии с Нижегородским ополчением, — писал он. — Ядром Нижегородского ополчения явились беженцы, смоленские дворяне, изгнанные из своей родины поляками и нашедшие себе приют в нижегородской земле, подобно тому, как ядром Добровольческой армии явились беженцы-офицеры, нашедшие себе приют в Донской области и на Кубани… И то, что старый летописец говорит о кн. Пожарском и Минине, всецело применимо к Корнилову и Алексееву: «Положили они упование на Бога и утешили себя воспоминаниями, как издревле Бог поражал малыми людьми множество сильных»^{25}.

В самом начале 1920-х гг. в эмигрантской среде зарубежной Европы сформировалось такое самобытное идейно-философское течение, как евразийство, связанное с именами лингвиста Н. С. Трубецкого, географа П. Н. Савицкого, музыковеда и публициста П. П. Сувчинского. Евразийство стало реакцией части творческой эмигрантской интеллигенции на российскую национальную катастрофу 1917 г., за которой она усмотрела болезнетворные процессы в русской и западноевропейской культуре. К евразийству с 1920-х гг. примкнули несколько историков-эмигрантов, прежде всего Г. В. Вернадский, С. Г. Пушкарев и М. В. Шахматов.

«Именно от соприкосновения внешних и внутренних элементов разложения произошла Смута», — подчеркивал Г. В. Вернадский. Успех Лжедмитрия I, по его мнению, зависел от самых разных причин: «слабости московского правительства после смерти Бориса, энергии самого самозванца, боязни московских служилых людей идти против истинного царя, наличия недовольных московскими порядками среди высших нижних элементов общества»^{26}. По мнению еще одного приверженца евразийских идей юриста Н. А. Алексеева, в Смутное время к казачьим образованиям «примыкали целые массы довольно случайного, беглого люда, всякой голытьбы — и тогда массы эти выступали на политическую арену как самостоятельная революционная сила». Тушинский вор, будучи «казацким царем», как полагал Алексеев, стал орудием в руках народных масс. Опираясь на народную утопию, он разделял идеалистическую идею о «государстве как союзе правды»^{27}. Как полагает В. Жарков, став кризисом династического государства, «Смута во многом была вызовом деспотизму как таковому», поскольку сопровождалась расцветом деятельности земских соборов, «утверждавших не только царские указы, но и саму царскую власть»^{28}.

Что же было общего между двумя российскими смутами начала XVII и начала XX в. и чем они различались? Для обеих характерны острый кризис российской государственности и гражданская война; распад территориальной целостности России; ожесточенная борьба за власть; сопровождавшаяся самозванчеством, социально-политической и экономической нестабильностью; возникновение нескольких властных центров; раскол российского социума на противоборствующие группировки, линия которого нередко проходила внутри социальных групп; использование всеми сторонами конфликта террора в качестве средства возмездия и устрашения; неоправданные жертвы среди мирного населения; голод и эпидемии; распространение слухов; ускорение движения социальных лифтов; вмешательство во внутренние дела России других государств. Синхронная информация о событиях русских смут начала XVII и начала XX в., ее восприятие и отражение в более позднее время сопровождались значительным налетом мифологизации, осознанным и невольным искажением исторических реалий.

Центральное место в этой книге занимает реконструкция биографии и характеристика деяний простого посадского торговца Кузьмы Минина — знаковой фигуры российской истории. Сведений о нем сохранилось мало, но многое можно восстановить. Реконструкция жизненного пути любой личности, однако, будет полной и объективной только на многоцветном фоне эпохи, с учетом общей характеристики социальной и профессиональной группы, к которой принадлежал этот человек. Поэтому автор обратился прежде всего к рассмотрению жизни посадских людей русского Средневековья, рыночных будней Смутного времени, а также стихийных бедствий накануне и в годы Смуты, которые влияли на условия существования городского и сельского населения. В заключительных главах прослеживается, как изменялась в общественном сознании память о Кузьме Минине и Дмитрии Пожарском, а также рассказывается история монумента, поставленного им на Красной площади в Москве.