Кузьма Минин на фоне Смутного времени

Глава 7 Монумент героям Смутного времени на Красной площади

Уже третий век как один из символов столицы стоит на Красной площади — памятник Минину и Пожарскому. Но мало кто знает, что первоначально его предлагали возвести в Нижнем Новгороде, где родился Кузьма Минин и где осенью 1611 г. началось формирование Второго земского ополчения.

В очерке «О любви к Отечеству и народной гордости» Карамзин писал: «В царствование Александра позволено желать русскому сердцу, чтобы какой-нибудь достойный монумент, сооруженный в Нижнем Новегороде, где раздался первый глас любви к Отечеству, обновил в нашей памяти славную эпоху русской истории. Такие монументы возвышают дух народа»^{662}. «В Нижнем Новгороде, — писал он в том же году в статье «О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств», — глаза мои ищут статуи Минина, который, положив одну руку на сердце, указывает другою на Московскую дорогу. Мысль, что в русском отдаленном от столицы городе дети граждан будут собираться вокруг монумента славы, читать надписи и говорить о делах предков, радует мое сердце»^{663}.

В 1804 г. в Петербурге вышла первая часть «Периодического издания Вольного общества любителей словесности, наук и художеств», возникшего в 1801 г. и официально утвержденного в 1803 г. В нем приведена запись из протокола заседания Общества от 1 февраля 1803 г. На этом заседании один из его основателей, поэт и публицист Василий Васильевич Попугаев (ок. 1778 или 1779 — ок. 1816), выступил с предложением «начертать проект для сооружения памятника Пожарскому, Минину и Гермогену, взяв основание, чтобы издержки на сей памятник назначены были из добровольного пожертвования граждан»^{664}. Неясно, где Попугаев замышлял установить монумент. Впрочем, на следующем заседании общества 8 февраля один из его членов И. М. Борн, похвалив усердие Попугаева, заявил, что «обществу в настоящем положении сим предметом заняться невозможно». Карамзин и Попугаев, однако, оказались не одиноки в своем патриотическом устремлении.

В 1803 г. обрусевший грек, преподаватель 1-го Петербургского кадетского корпуса Гавриил Васильевич Гераков (1775–1838) выпустил книжку «Твердость духа некоторых россиян», в которой призвал увековечить в монументальной форме деяния трех героев Смутного времени: «Два столетия в вечности погребены, два столетия общий глас государей российских, россиян и других народов твердит: Пожарской — великий человек, Минин — великий человек, Гермоген — великий человек, они заслуживают монументы в память себе; но только что твердят все, а мы памятники ищем воздвигнутые им — с соболезнованием не находим»^{665}.

Таким образом, идея витала в воздухе, и в 1804 г. скульптор-монументалист Иван Петрович Мартос (1853–1835) по собственной инициативе приступил к работе над эскизами скульптурного монумента Минину и Пожарскому. В том же 1804 г. «эскиз из алебастра монумента Минину и Пожарскому, избавителям Москвы» был представлен на выставке в Академии художеств. Мартос так обосновывал свой выбор персонажей памятника: «…Кто из прославленных героев древности превзошел мужеством и подвигами Минина и Пожарского? Петр Великий посетил могилу Минина и воздал должное праху сего великого мужа, назвав его освободителем Руси. В то злосчастное время, когда вероломные поляки вторглись в пределы российского государства и даже завладели самым Кремлем… тогда Козьма Минин возымел великое намерение спасти Отечество на самом краю гибели. Он преодолел все препятствия, пожертвовал всем своим достоянием на общее благо, могучим призывом своего сердца поднял упавший дух своих сограждан… Быстро стали стекаться пожертвования… Тогда снова подняла свою главу поникшая Русь, сыны ее проснулись после долгого оцепенения, со всех сторон стали собираться воины, чтобы пасть славною смертью за Отечество, и во главе этого бесстрашного воинства Минин поставил Пожарского»^{666}.

«Россияне желали видеть памятник Минину и Пожарскому, — заявил Гераков в 1804 г. в новой своей книжке «Твердость духа русских», — и модель оного уже готова, сделанная рукою русского скульптора Ивана Петровича Мартоса, где изображены они совокупно стремящимися на избавление Москвы… Теперь остается сынам Отечества поддержать столь важное предприятие художника, дабы оный памятник был воздвигнут на площади московской, в благословенные времена Александра Первого. Сей памятник будет превосходить Геркулеса Фарнезского…»^{667}.

В 1807 г. мастерскую Мартоса посетил доктор философии и свободных искусств Николай Федорович Кошанский, чуть позже ставший одним из лицейских наставников А. С. Пушкина. Ознакомившись с первым эскизом памятника, он опубликовал в издаваемом им «Журнале изящных искусств» статью под названием «Памятник Пожарскому и Минину, назначенный в Москве» и сам эскиз памятника^{668}. В этом первом проекте монумента Мартос изобразил фигуры Минина (справа) и Пожарского (слева) стоящими в полный рост и держащими в правой руке короткий меч, который их объединял. На пьедестале памятника проектировался барельеф с изображением сцены сбора средств на создание Второго ополчения. Сохранились два варианта этого проекта^{669}.

Поскольку инициаторами сооружения памятника в общественных кругах считали Н. М. Карамзина и В. В. Попугаева, Гераков, будучи человеком честолюбивым, переиздавая в 1813 г. книжку «Твердость духа русских», решил публично утвердить пальму первенства за собой: «Академии художеств ваятель адъюнкт-ректор Мартос, воспламененный, конечно, и прежде моей книжкой любовию к Отечеству и к великим сынам его, сделал модель монумента Пожарского и Минина и удостоил меня видеть оную, говоря, что он был возбужден моими строками к сему приятному труду…»^{670}.

Гераков продолжал отстаивать свое первенство в инициативе установки памятника Минину и Пожарскому и позже, в «Путевых записках», впервые опубликованных в 1828 г. Вот что писал он о пребывании в Нижнем Новгороде в июне 1820 г.: «Остановились на Покровской улице, недалеко от губернатора, в доме купца Булошникова. Перед окнами, как меня уверяли, та площадь, где в 1612 г. Кузьма Минин Сухорукой уговорил сограждан ополчиться против поляков, стать в ряды, — под знамена Д. Пожарского. Смотря из окна на площадь, где довольно людей гуляло, предался думе о минувших временах, воспоминал свою юность, когда и ночи просиживал над книгами, чтоб отыскать, вырыть, так сказать, полезное и передать современникам; слабым пером начертал дела Д. Пожарского и Минина, достиг своей цели, возбудив нашего русского Фидиаса Мартоса, приняться за резец, и мы увидели, по воле государя императора, по желанию русских, памятник, воздвигнутый в Москве, сим великим мужам. Душа моя торжествует!»^{671}. 14 июня, посетив Спасо-Преображенский собор Нижегородского кремля, Гераков сделал следующую запись: «До обеда, вместе с Смирновым (нижегородским полицмейстером. — В. П.) были в соборе — хорош; поклонились гробнице бессмертного Минина; не быв сентиментальным, подвиги Минина приказали слезам выкатиться из глаз моих — и се жертва великому человеку»^{672}.

Однако вернемся к вариантам памятника. Довольно странно, что, когда идея его установки уже обретала реальные черты, предшественник славянофильства С. Н. Глинка поместил в своем журнале «Русский вестник» в начале 1808 г. «Письмо к знаменитому художнику о памятнике Пожарского и Минина», полученное якобы из Харьковской губернии. Укрывшись за псевдонимом «Любитель художеств», автор «Письма» предлагал исключить Минина из скульптурной композиции, изобразив одного лишь Пожарского либо вместе с ним келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына^{673}. Впрочем, это мнение не было принято во внимание.

2 апреля 1808 г. нижегородский губернатор Андрей Максимович Руновский направил министру внутренних дел Алексею Борисовичу Куракину прошение об установке памятника героям Смутного времени в Нижнем Новгороде. Куракин, получив, очевидно, одобрение императора, сразу же обратился в Академию художеств. И уже 2 мая 1808 г. последовало распоряжение президента Академии художеств А. С. Строганова создать несколько проектов «для монумента, коим дворянство и граждане Нижегородской губернии желают ознаменовать подвиги гражданина Козьмы Минина и боярина князя Пожарского и представить в непродолжительном времени». Такое поручение получили скульпторы В. И. Демут-Малиновский, И. П. Мартос, И. П. Прокофьев, С. С. Пименов-старший, архитекторы А. Н. Воронихин, А. Д. Захаров, братья Александр и Андрей Михайловы, Ж. Ф. Тома де Томон, художник Ф. Ф. Щедрин. 30 мая 1808 г. восемь из десяти участников конкурса представили Строганову эскизы монумента^{674}.

21 ноября 1808 г. Александр I после ознакомления с докладом и предложениями Куракина остановил свой выбор на проекте Мартоса, так как «гений Мартоса всех щасливее, и по изящнейшему произведению своему всех превосходнее, изобразил памятник Спасителям России»^{675}.

При этом сардинский посланник в России Жозеф де Местр в пространном донесении королю Сардинии в 1808 г. извещал: «Его Императорское величество счел уместным повелеть, чтобы был воздвигнут памятник, бронзовый или мраморный, в честь князя Пожарского и некоего мясника, по имени Минина, которые в первых годах семнадцатого столетия спасли чудесным образом Россию от ига иноплеменников. Планы для этого памятника находятся во множестве у княжны Куракиной, жены князя Алексея, министра внутренних дел. В одно прекрасное утро княгиня, у которой я накануне ужинал, прислала мне огромный сверток этих планов, испрашивая мое мнение запиской. Я тотчас догадался, откуда это поручение и кому доставится мой ответ, но не показал виду. При внимательном рассмотрении планов я послал княгине ответ, в сущности подкрепленный весьма серьезными доводами, но по форме написанный для дамы. Вскоре после этого был обед на пятьдесят кувертов у графа Строганова в день его именин. Старый граф, председатель Академии художеств, сказал нам после обеда: «Господа, Его Императорское Величество счел уместным воздвигнуть памятник. Ему представили множество проектов: вот тот, который он предпочел и только что прислал мне для исполнения». Итак, Его Величество да ведает de perpetuam rei memoriam[1], что его министр решил выбор памятника гг. Пожарскому и Минину, мужьям знаменитым, имена которых я узнал лишь в нынешнем году»^{676}. Жозеф де Местр, кажется, сильно преувеличил свою роль в выборе мартосовского варианта монумента^{677}.

Как бы то ни было, на заседании Академии художеств 18 февраля 1809 г. А. С. Строганов обнародовал документы (императорские рескрипты на его имя и имя Куракина, отношение и доклад министра внутренних дел), касавшиеся «предполагаемого к сооружению в Нижнем Новегороде памятника гражданину Козьме Минину и князю Пожарскому»^{678}.

Общенародная подписка на создание монумента началась 1 января 1809 г. во всех губерниях Российской империи, куда Министерство внутренних дел разослало гравированный рисунок с изображением утвержденного проекта Мартоса. Организация сбора средств была возложена на министра внутренних дел Куракина. В 1810 г. эта обязанность перешла к новому министру внутренних дел О. П. Козодавлеву. Сам Александр I выделил 20 тысяч рублей. Сумма пожертвования княгини А. М. Прозоровской составила 5 тысяч рублей, старообрядца И. Алексеева — тысячу рублей. Разные суммы (1,2, 3,10,40, 50, 100, 500 рублей) жертвовали военные, горные мастера, казаки, купцы, помещики, священники, чиновники, студенты, государственные и экономические крестьяне, рабочие мануфактур. Причем не только русские, но и представители других национальностей (армяне, башкиры, греки, грузины, немцы, татары, якуты). Столичные коммерсанты выделили по 50 (коммерции советники Иван Кусов, Яков Молво, Иван Паской, Андрей Северин и др.) и даже по 100 рублей (Александр Раль, Николай Щербаков). По инициативе московского городского головы купца Алексея Алексеевича Куманина 20 тысяч рублей внесло Городское общество Москвы. Жертвовали даже крепостные: от 50 копеек до одного рубля серебром, а кое-кто из «капиталистых» крестьян (например, Борис Иванов, Максим Михайлов и др.) дали по 50 рублей^{679}.

В конце 1811 г., когда сбор средств в основном уже завершился, в петербургских верхах возобладало мнение о целесообразности установки монумента Мартоса не в Нижнем Новгороде, а в Москве. Окончательное решение об этом после доклада Осипа Козодавлева принял 21 октября 1811 г. император, повелевший ускорить работу над проектом памятника, идея которого была очень созвучна борьбе России с наполеоновской Францией, стремившейся к гегемонии в Европе.

Первоначально на все работы по изготовлению модели и отливке памятника было ассигновано 150 тысяч рублей. Из них 60 тысяч предполагалось выделить для оплаты труда литейщика, но затем общую сумму увеличили на 20 457 рублей. Таким образом, изготовление памятника обошлось в 170 457 рублей, а с учетом 35 тысяч рублей, затраченных на его перевозку, весь проект обошелся в 205 457 рублей.

Уменьшенную модель памятника Мартос создал в середине 1812 г. А в начале 1815 г. большая модель монумента была выставлена скульптором для публичного обозрения в Академии художеств. Воспитанный на образцах эстетики классицизма, он смог, однако, передать в фигурах героев русские образы. На щите Пожарского изображен Спас. Античная туника Минина очень похожа на русскую рубаху. На постаменте памятника скульптор разместил два барельефа: «Нижегородские граждане» и «Изгнание поляков». На первом барельефе среди других фигур можно увидеть Мартоса с двумя сыновьями. Один из них, Алексей, стал участником Отечественной войны 1812 года; другой, Никита, проживавший во Франции в качестве пенсионера Академии художеств, был убит французскими солдатами в 1813 году. Считается, что любимый ученик Мартоса — С. И. Гальберг, лепивший эти изображения, намеренно придал им соответствующие черты.

Отливку памятника в бронзе поручили самому искусному литейщику Академии художеств Василию Петровичу Екимову. Она началась 5 августа 1816 г. на литейном дворе в Санкт-Петербурге при скоплении большого числа зрителей. Сначала по гипсовым моделям фигуры Минина и Пожарского изготовили из воска. Затем для создания прочной огнеупорной корки их 45 раз покрыли при помощи тонкой кисточки специальной мастикой (толченым кирпичом, разведенным на пиве) и всякий раз после такой операции просушивали. Следующая стадия подготовительных работ заключалась в покрытии фигур глиной и скреплении снаружи толстыми железными обручами. Под ними устроили 16 печей, огонь которых выжигал и вытапливал воск. Мастер разместил в форме сложную сеть каналов для равномерной заливки расплавленного металла и выхода образующихся при отливке газов. При создании памятника применялись новые не только для России, но и для Европы технологии. Фигуры отливались по восковой модели за один прием^{680}. На памятник ушло больше металла (около 20 тонн), чем на знаменитого Медного всадника. Несмотря на огромную массу, он не имел внутреннего каркаса. В качестве материала для пьедестала первоначально предполагалось использовать сибирский мрамор, но затем Мартос решил заменить его на более прочный и твердый карельский гранит, добытый в Выборгской губернии. Общая высота памятника (вместе с постаментом весом до 112 тонн) составила 8,8–8,9 метра.

Перевезти отлитый памятник в Москву водным путем длиной в 2783 версты (по Неве, Онежскому озеру, Мариинской системе каналов, Шексне, Волге, Оке и Москве-реке) подрядился купец Семен Самсонович Суханов. Ранее Суханов доставил глыбу карельского гранита для пьедестала. Монумент по частям погрузили на специально изготовленные суда особой конструкции, с разборными палубами. В прессе широко освещалась эта довольно сложная перевозка, длившаяся с 21 мая по 6 сентября 1817 г.^{681}

Один из очевидцев описал торжественную встречу памятника Минину и Пожарскому 2 июля 1817 г. в Нижнем Новгороде, где караван задержался на несколько дней для перегрузки монумента на суда, которые могли плавать по Оке и Москве-реке. «Преосвященный здешний епископ Моисей и г. гражданский губернатор, также многие чиновники и дворяне, движимы уважением к памяти сих бессмертных мужей, тотчас посетили оные суда, а граждане, обоего пола и всех возрастов, с утра до ночи съезжаются к судам зреть сей знаменитый по предмету, искусству, величине памятник… Никакое перо не может изобразить, в какое восхищение приведены были как нижегородские, так и всего здешнего края жители, появлением на здешних водах столь знаменитого памятника согражданину своему, заслужившему бессмертную славу деятельным содействием своим к спасению Отечества от врагов и прославившему тамошние места именем своим», — сообщала читателям «Северная почта»^{682}. Эта газета опубликовала также корреспонденцию о доставке монумента 6 сентября в Москву, где «многочисленное стечение народа» наблюдало за выгрузкой его у каменного моста: «Жители Москвы радуются, что желание их видеть сей драгоценный памятник посреди древней столицы исполняется»^{683}.

Памятник первоначально планировали разместить на Страстной площади либо у Тверской заставы (площадь перед современным Белорусским вокзалом), но затем решили установить на реконструированной архитектором О. И. Бове Красной площади, напротив главного входа в Верхние торговые ряды, построенные в 1814–1815 гг. по его же проекту. Александр I предложил поставить его в центре площади и спиной к Кремлю. Однако Мартосу удалось убедить императора, что монумент лучше будет смотреться, если его расположить лицом к Кремлевской стене с башнями, ближе к зданию Верхних торговых рядов. Был утвержден текст надписи на пьедестале: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Лета 1818». А. С. Пушкин относился к тексту надписи критически: «Надпись Гражданину Минину, конечно, неудовлетворительна: он для нас или мещанин Косма Минин по прозванию Сухорукой, или думный дворянин Косма Минич Сухорукой, или, наконец, Кузьма Минин, выборный человек от всего Московского государства, как назван он в грамоте о избрании Михаила Фёдоровича Романова. Всё это не худо было бы знать, так же как имя и отчество князя Пожарского».

Подготовительные работы и сама установка памятника велись при активном участии самого Мартоса. Каждый день не менее ста работников рыли землю, забивали дубовые сваи, делали забутовку фундамента^{684}. Авторство скульптора зафиксировано в надписи, которую поместили внизу с задней части скульптуры: «Сочинил и изваял Иоанн Петрович Мартос, родом из Ични».

И вот наступил долгожданный день открытия монумента — 20 февраля 1818 г. С семи часов утра Красная площадь стала заполняться москвичами и гостями Первопрестольной; по сообщению прессы, «стечение жителей было неимоверное: все лавки, крыши Гостиного двора, лавки, устроенные нарочно для дворянства около Кремлевской стены, и самые башни Кремля были усыпаны народом, жаждущим насладиться сим новым и необыкновенным зрелищем»^{685}. Памятник был укрыт огромным покрывалом. В 11 часов из ворот Никольской башни в сопровождении великих князей и всей свиты выехал на коне император, которого встречал московский военный генерал-губернатор граф Тормасов. Раздалась музыка. Затем из Спасских ворот появилась парадная карета императрицы Марии Федоровны. Александр I объехал войска, выстроенные для парада, и встретил карету императрицы. При приближении августейшей четы под барабанный бой и крики «ура» с памятника сбросили покрывало, «и герои представились во всём их величии». Начался военный парад. Церемониальным маршем, отдавая честь, сначала прошагала пехота, за ней поскакала кавалерия (кавалергарды, конная гвардия, лейб-гусары, лейб-казаки). Многие из солдат и офицеров, двигавшихся по Красной площади в тот знаменательный день, участвовали в Отечественной войне 1812 года и Заграничном походе Русской армии. После парада в Кремле император устроил торжественный обед для особ обоего пола первых трех чиновных классов. А вечером в Колонном зале Благородного собрания состоялся праздничный концерт, на котором была исполнена оратория композитора Степана Дегтярёва «Минин и Пожарский» на стихи Николая Горчакова. Собранные на концерте деньги в размере 25 тысяч рублей пошли в пользу инвалидов^{686}.

Впрочем, не все были довольны происходящим. Декабрист, тогда гвардейский подпоручик Никита Михайлович Муравьев, ставший уже членом первого русского революционного общества — Союза спасения, очень не любивший парадов, в письме матери Е. Ф. Муравьевой из Москвы 15 октября 1817 г. писал: «Мы все с унынием проходим по Красной площади мимо монумента Минина и Пожарского, который скоро будет открыт и грозит нам новым парадом». А 21 февраля 1818 г. он вкратце упомянул об этом событии: «Вчера у нас был большой парад, который удался, и открытие монумента… Вы не поверите, сколько хлопот у нас было ставить унтер-офицеров на Красной площади, особливо кавалерийских — место весьма тесное, только что могли уместиться войска, потом они проходили по тесным и кривым улицам Китая-города, по Никольской и Ильинской»^{687}.

Монумент быстро стал одним из символов Москвы. Его изображения стали помещать на часы, шкатулки из бронзы и резной кости, портсигары, памятные медали и т. д.^{688}В 1820-х гг. в парижской мастерской Томира по гравюре с рисунка И. П. Мартоса 1808 г. были изготовлены во многих вариантах каминные часы «Минин и Пожарский», представляющие копию московского монумента. Одни из них, выполненные из позолоченной бронзы с циферблатом, вмонтированным в княжеский щит, в комплекте с двумя канделябрами хранятся в Эрмитаже, еще одни — встречают сотрудников и посетителей в здании Пушкинского Дома (Института русской литературы РАН). В Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца стоят бронзовые каминные часы в виде памятника Минину и Пожарскому работы скульптора А. В. Логановского.

В Нижнем Новгороде 15 августа 1828 г. торжественно открыли в Кремле второй памятник Минину и Пожарскому — остроконечный гранитный обелиск высотой около девяти метров, установленный на двойном пьедестале из гранита. На объявленном Академией художеств конкурсе победил проект архитектора Авраамия Ивановича Мельникова, построившего в Нижнем Новгороде Успенскую церковь, и И. П. Мартоса. Оба они приезжали в город осматривать место для установки памятника. Под надзором Мартоса по его эскизам в мастерской Академии художеств были отлиты два бронзовых барельефа. Пятнадцать блоков для обелиска были высечены из карельского гранита, но во время перегрузки откололась верхняя часть обелиска, поэтому высоту его пришлось уменьшить на два метра. С одной стороны к обелиску прикреплено барельефное изображение Кузьмы Минина в простой рубашке и с непокрытой головой, с надписью «Гражданину Минину благодарное потомство 1826 года». На барельефе с другой стороны представлен Д. М. Пожарский в шлеме и латах, с надписью «Князю Пожарскому благодарное потомство 1826 года»^{689}.

В празднестве по случаю открытия обелиска, проводившемся под руководством Нижегородского генерал-губернатора А. Н. Бахметева, участвовали, наряду с местными жителями и гостями из европейских стран, многочисленные восточные коммерсанты из Бухары, Индии, Персии и даже Китая, прибывшие на Макарьевскую ярмарку. Из-за ветхости Спасо-Преображенского собора, где покоились останки Кузьмы Минина, божественная литургия прошла в соборном храме Успения. С речью на празднике выступил протоиерей кафедрального Спасо-Преображенского собора Дроздов. Торжество завершилось церемониальным шествием воинских команд, после которого нижегородское купечество устроило обед в доме городского головы^{690}.

В пространном письме в Чембар к своим друзьям А. П. и Е. П. Ивановым в декабре 1829 г. юный Виссарион Белинский, только что ставший студентом Московского университета, делился свежими впечатлениями от осмотра московских достопримечательностей: «Священный Кремль, набережная Москвы, Каменный мост, монументы Минина и Пожарского, Воспитательный дом, Петровский театр, университет, экзерциргауз — вот что удивляло меня… Монумент Минина и Пожарского стоит на Красной площади, против Кремля. Пьедестал оного сделан из цельного гранита и вышиною будет не менее четырех аршин. Статуи вылиты из бронзы. Пожарский сидит, опершись на щит, а Минин перед ним стоит и рукою показывает на Кремль. На передней стороне пьедестала вылито из бронзы изображение людей обоих полов и всех возрастов, приносящих на жертву отечеству свои имущества. Вверху сего изображения находится следующая краткая, но выразительная надпись: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия». Когда я прохожу мимо этого монумента, когда я рассматриваю его, друзья мои, что со мною тогда делается! Какие священные минуты доставляет мне это изваяние! Волосы дыбом подымаются на голове моей, кровь быстро стремится по жилам, священным трепетом исполняется всё существо мое, и холод пробегает по телу. Вот, думаю я, вот два вечно сонных исполина веков, обессмертившие имена свои пламенною любовию к милой родине. Они всем жертвовали ей: имением, жизнию, кровию. Когда отечество их находилось на краю пропасти, когда поляки овладели матушкой Москвой, когда вероломный король их брал города русские, — они одни решились спасти ее, одни вспомнили, что в их жилах текла кровь русская. В сии священные минуты забыли все выгоды честолюбия, все расчеты подлой корысти — и спасли погибающую отчизну. Может быть, время сокрушит эту бронзу, но священные имена их не исчезнут в океане вечности. Поэт сохранит оные в вдохновенных песнях своих, скульптор в произведениях волшебного резца своего. Имена их бессмертны, как дела их. Они всегда будут воспламенять любовь к родине в сердцах своих потомков. Завидный удел! Счастливая участь!»^{691}.

Шестнадцатилетний студент Н. В. Станкевич, будущий знаменитый мыслитель и публицист, в 1830 г. сочинил четверостишие «Надпись к памятнику Пожарскому и Минину»:

Сравнивая Москву с Римом, немецкий путешественник Иоганн Георг Коль писал в 1841 г.: «Сходство Москвы и Рима можно проследить в мельчайших деталях. Так, на римском форуме стояла отлитая из металла статуя волчицы, вскормившей Ромула и Рема. Ей на московском форуме соответствует памятник двум людям, своею кровью и деньгами сохранившим жизнь Москве и России, — Минину и Пожарскому»^{693}.

Ксенофонт Полевой, московский журналист и издатель 1830–1840-х гг., по происхождению купеческий сын, в очерке «Москва в середине 1840-х годов» отмечал нравственное влияние памятника Минину и Пожарскому на москвичей: «Можно ли, чтобы такое прошедшее не имело влияния на значение Москвы и на нравственный характер ее жителей? Конечно, современное вытесняет все впечатления, и человек, бегущий по своим делам мимо памятника Минину и Пожарскому, мимо Лобного места к Москворецкому мосту, не вспоминает о величайшем подвиге в нашей истории, подвиге освобождения Москвы и России… Но не всегда же самый занятый человек бывает погружен в свои дневные заботы; иногда, хоть изредка, посреди тревог и тягостей жизни, грудь его подымается от облегчительного вздоха, ум светлеет и глаза падают внимательнее на окружающие его предметы»^{694}.

Александр Дюма, увидев московский монумент в 1858 г., поражался: «Первое, что бросается в глаза при входе на Красную площадь, — это памятник Минину и Пожарскому. У нас, в стране равенства, о таком и подумать невозможно. На одном пьедестале мясник Минин, который олицетворяет свой народ, и генерал Пожарский — представитель благородного сословия… Группа поучительна, преисполнена красоты и благородства…»

Со временем скульптурные фигуры Минина и Пожарского стали объектом народного и книжного фольклора. Драматург А. Н. Островский записал в 1854 г. в Москве пословицу «Борода-то Минина, а совесть-то глиняна»^{695}. Вплоть до 1920-х гг. она не раз встречалась фольклористам не только в Москве, но и в центральных, и в северных районах России.

В одном из сюжетов серии лубочных листов «Пантюшка и Сидорка осматривают Москву», неоднократно переиздававшейся во второй половине XIX века, представлен разговор у памятника Минину и Пожарскому между деревенским парнем Сидоркой и его более грамотным земляком Пантюшкой, живущим в Москве:

«Сидорка. Глянь-ка, Пантюха! Вон это, на большом камне-то стоит не Росланей ли богатырь? Не царь ли Огненный щит Пламенное копье?

Пантюшка. Э, брат Сидорка, уж ты к Еруслану заехал, Лазаревича запел! Это, вишь ты, памятник богатырям Русским, которые спасли Русь от поляков. Это стоит Кузьма Минин, а это сидит князь Пожарский.

Сидорка. Уж впрямь, что богатыри, есть в чем силе быть! Рука-та ли, нога-та ли, али плечи-та — того гляди, один десятка два уберет!

Пантюшка. Дурашка, да ты мекаешь — они такие и были? Это нарочно так их представили, чтоб показать их великое мужество и великую любовь к родимому Отечеству.

Сидорка. Ну, Пантелей Естифеич! Недаром говорят, что за одного ученого двух неученых дают. Вот то ли дело, как ты маракуешь грамоте-то и понаторел у дьячка-то Агафона Патрикеича!»^{696}.

В разделе «Театральная хроника» газеты «Северная пчела» 19 ноября 1848 г. появилась рецензия на бенефисный спектакль «Минин» (по пьесе А. В. Висковатова) актера и драматурга Г. Григорьева 1-го в Александрийском театре. Если верить автору газетного отзыва Р. З., «пиеса разыграна была очень хорошо. Г. Каратыгин 1-й придал роли Минина все благородство и одушевление, которыми всегда отличается его игра… Характер и речи Минина нам гораздо лучше нравятся в простом, естественном виде, нежели прежние Минины Крюковского, Кукольника и князя Шаховского, которые всегда становились на ходули древних героев. Автор очень хорошо понял, что ни теперь, ни еще менее в XVII веке, русские простолюдины не говорили свысока, а просто, тепло, одушевленно»^{697}.

Посетивший Россию французский путешественник и литератор маркиз Астольф де Кюстин, написавший позже весьма критические и далеко не во всем справедливые записки «Россия в 1839 году», отметил в числе прочих недостатков русской жизни отсутствие должного уважения к исторической правде и подлинным реликвиям, приводя, в частности, факт постройки заново в 1834 г. Спасо-Преображенского собора, в котором покоился «Минин, освободитель России, чья память особенно прославляется после нашествия французов»^{698}. Собор и в самом деле, уже во второй раз, был снесен и опять построен, так как в здании постройки середины XVII века появились трещины. Два его придела — один Св. Космы и Дамиана в честь Кузьмы Минина, второй Св. Димитрия Солунского в честь Дмитрия Пожарского — были освящены в 1852 г. В подвале собора была устроена гробница Кузьмы Минина, покрытая бархатной пеленой. Там проходила ежедневная ранняя литургия. А 22 октября ежегодно, как и в Москве, совершался крестный ход от Спасо-Преображенского собора к расположенному поблизости обелиску Минину и Пожарскому^{699}. Под балдахином над могилой Минина стояла копия знамени князя Д. М. Пожарского, сделанная в 1855 г., а по сторонам гробницы — восемь знамен Нижегородского ополчения 1812 г., присланных императором Александром I, и иконы, принесенные в дар ополченцами Отечественной войны 1812 г.

В 1862 г. поэт Аполлон Григорьев в поэме «Вверх по Волге» описал свои впечатления от посещения гробницы Минина:

Горельефным изображениям Минина и Пожарского нашлось место в числе 109 других деятелей российской истории и на памятнике «Тысячелетие России» (автор проекта М. О. Микешин), торжественно открытом императором Александром II в 1862 г. в Великом Новгороде. Они помещены соответственно слева и справа от царя Михаила Федоровича. Кузьма Минин, опустившийся на колено, преподносит новому самодержцу шапку Мономаха и скипетр, а Дмитрий Пожарский стоит рядом с саблей в руке. Вся эта трехфигурная композиция «Избрание на царство» выполнена скульптором Р. К. Залеманом. Неподалеку выступают бронзовые горельефы еще трех героев эпохи Смуты — Ивана Сусанина, полководца М. В. Скопина-Шуйского, келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына.

Образ Кузьмы Минина, ставшего символом народного патриотизма, не раз привлекал внимание писателей. Можно упомянуть, например, драматическую хронику А. Н. Островского «Козьма Захарьич Минин-Сухорук», роман М. Н. Загоскина «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году». П. Д. Боборыкин вспоминал о своем посещении дома А. Н. Островского в Москве в то время, когда драматург работал над пьесой о Кузьме Минине: «Замысел его нельзя было не найти верным и глубоко реальным. Минин — по его толкованию — простой человек без всякого героического налета, без всякой рисовки, тогдашний городской обыватель с душой и практической сметкой»^{701}.

На стене слева от главного входа в храм Христа-Спасителя был укреплен бронзовый горельеф работы А. В. Логачевского со сценой благословения преподобным Дионисием Дм. Пожарского и К. Минина на освобождение Москвы. Уничтоженный в 1931 г., он был восстановлен скульптором А. И. Рукавишниковым во время воссоздания храма в 1990-е гг.

Волгу в середине XIX в. бороздили пароходы «Минин» и «Пожарский» пароходного общества «Кавказ и Меркурий». Городская дума Нижнего Новгорода обратилась к горожанам с призывом собрать деньги на приобретение картины К. Е. Маковского «Воззвание Минина». Одними из первых откликнулись купцы Ремизовы^{702}. В Нижнем Новгороде существовала богадельня имени Кузьмы Минина^{703}.

В 1890-е гг. памятник Минину и Пожарскому на Красной площади впервые слегка отреставрировали. В 1904 г., когда началась Русско-японская война, изображение памятника появилось на российской почтовой марке благотворительной серии «В пользу сирот воинов действующей армии». Имена Минина и Пожарского не раз вспоминали и во время первой русской революции 1905–1907 гг., и в период Первой мировой войны. Изображение памятника Минину и Пожарскому использовалось на агитационной открытке, призывавшей подписываться на военный заем в 1916 г.

В начале XX в. на Белом море зимой водил караваны судов ледокол «Козьма Минин». Позже в конце Гражданской войны на нем отплыли в эмиграцию из Архангельска противники большевистской власти. В Нижнем Новгороде в начале XX в. выходила газета «Козьма Минин», стоявшая на черносотенных позициях.

В мае 1916 г. в Нижнем Новгороде отметили 300-летие со дня кончины Минина. 8 мая 1916 г. состоялось объединенное заседание Нижегородской городской думы и Нижегородской губернской ученой архивной комиссии, посвященное его памяти^{704}. В мероприятиях участвовал С. Ф. Платонов, выступивший с публичной лекцией^{705}.

Еще в 1911 г. предприниматель и коллекционер В. И. Бреев устроил передвижную историческую выставку для сбора средств в фонд построения памятника Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому в Нижнем Новгороде^{706}. И позже, вплоть до 1917 г., по всей стране проводился сбор денежных средств на памятник Минину (по проекту скульптора В. Л. Симонова), который был заложен 17 мая 1913 г. на Благовещенской площади Нижнего Новгорода в присутствии императора Николая II^{707}. Однако, по понятным причинам, памятник поставлен не был.

Что же касается московского монумента, то после свержения самодержавия он стал свидетелем массовых демонстраций и бурных митингов. Уже 4 марта 1917 г., посмотрев из окна на парад войск и молебен, которые состоялись на Красной площади по случаю победы Февральской революции, старший хранитель Исторического музея А. В. Орешников отметил в дневнике: «Впечатления производили флаги, значки красного цвета у военных, даже на памятнике Минину и Пожарскому»^{708}. Фигуры Минина и Пожарского, чьи патриотические деяния привели к воцарению династии Романовых, окутали кумачом, на котором написали: «Утро свободы сияет светлым днем». А на постаменте появились надписи с требованием разрушить этот «идол царизма». Кто-то из революционных шутников даже умудрился вставить древко с красным знаменем в руки Пожарского.

Горечью была проникнута страстная речь предпринимателя П. П. Рябушинского 3 августа 1917 г. на 2-м Всероссийском торгово-промышленном съезде, проходившем в Богословской аудитории нового здания Московского университета. Рассуждая о так называемом Займе свободы правительству со стороны предпринимателей, он заявил: «Признавая государственные жертвы, если мы обратим свои взоры в прошлое, к историческим примерам, ко времени великого гражданина Минина, который собрал добровольно, а частью принудительно, казну народную, чтобы противодействовать нашим врагам и спасти русское государство, то мы увидим одновременно, что Минин, собрав эту казну и оставшись при войске, наблюдал за этой народной казной и сам ее расходовал на нужды государства. Мы видим как раз обратное в настоящее время»^{709}.

Примечательно, что ни одна из политических партий не использовала изображение памятника Минину и Пожарскому на красочных предвыборных плакатах, распространявшихся в октябре — ноябре 1917 г. в ходе избирательной кампании в Учредительное собрание. А вскоре после захвата власти большевиками монумент Минину и Пожарскому оказался под угрозой уничтожения. В 1918 г. Совет народных комиссаров РСФСР создал специальную комиссию для подготовки предложений о сносе значительной части дореволюционных скульптурных памятников Москвы и установке на их месте новых, соответствующих революционному духу. На одном из своих заседаний (протокол № 133 от 4 октября 1918 г.) комиссия утвердила перечень «деятелей царизма», скульптуры которых предлагалось разрушить. В их число, наряду с царями и выдающимися военачальниками (М. Б. Барклаем-де-Толли, М. И. Кутузовым, М. Д. Скобелевым), включили также Кузьму Минина и Дмитрия Пожарского^{710}. Но, к счастью, тогда у ретивых большевистских чиновников от пролетарской культуры руки до памятника спасителям государства Российского не дошли.

В отличие от большевиков для Белого движения Минин и Пожарский оставались символами российского патриотизма. Изображение памятника на Красной площади поместили на бумажных ассигнациях, выпускавшихся в 1919 г. Вооруженными силами Юга России и именовавшихся «деникинками»^{711}. Русские эмигранты создали в 1921 г. в Константинополе Всероссийское объединение имени Косьмы Минина. В том же году оно издало свой программный документ-обращение «Ко всем, кто болеет душой за Родину». Открытие 22 марта 1931 г. эмигрантского Института изучения России в Белграде ознаменовалось постановкой спектакля по пьесе А. Н. Островского «Кузьма Захарьич Минин-Сухорук»^{712}.

В мае 1924 г., когда состоялся первый после смерти В. И. Ленина XIII съезд РКП (б), памятник Минину и Пожарскому стал поводом для создания острой политической эпиграммы. На его пьедестале, как гласит предание, будто бы появилась надпись:

В 1929 г. в Нижнем Новгороде, который еще не успели переименовать в Горький (это случилось в 1932 г.), снесли Спасо-Преображенский собор и вместе с ним уничтожили могилу Кузьмы Минина. Правда, спохватившись, комиссия из нескольких специалистов собрала найденные на ее месте кости и передала их на хранение в Горьковский историко-краеведческий музей^{714}. В 1962 г. о них вспомнили и решили к 350-летию освобождения Москвы от иноземных интервентов перезахоронить прах национального героя России в Михаил о-Архангельском храме Нижегородского кремля.

В газете «Вечерняя Москва» 27 августа 1930 г. была опубликована статья «Пора убрать исторический мусор с площадей», автор которой предлагал снести памятник Минину и Пожарскому — как «представителям боярского торгового союза, заключенного 318 лет назад на предмет удушения крестьянских войн». В том же году на страницах газеты «Правда» появился стихотворный фельетон «Без пощады» пролетарского поэта Демьяна Бедного, заклеймившего Минина и Пожарского как «взяточников и казнокрадов, палачей народного движения» эпохи Смуты. Отражая отношение тогдашних большевистских идеологов и главы советских историков М. Н. Покровского к главным героям Смутного времени, комсомольский поэт Джек Алтаузен писал в 1930 г.:

Но и на этот раз судьба оказалась к памятнику благосклонна. Его лишь передвинули в начале 1930-х гг. от здания ГУМа к храму Василия Блаженного, чтобы освободить место для парадов на Красной площади, затратив на эту операцию 30 тысяч рублей. К сожалению, при переносе нарушили систему стока воды, что спустя тридцать лет привело к осадке постамента и образованию трещин в фигурах Минина и Пожарского.

Вскоре, впрочем, большевистская мысль совершила зигзаг, и образы выдающихся русских полководцев и народных героев, в том числе Минина и Пожарского, стали использовать в пропаганде патриотизма. В 1939 г. на экраны страны вышел художественный фильм «Минин и Пожарский» (режиссеры В. Пудовкин и М. Доллер, по сценарию В. Б. Шкловского). В роли Минина снимался Александр Ханов, Пожарского — Борис Ливанов.

Особенно же часто вспоминали о подвиге Минина и Пожарского в дни Великой Отечественной войны. В феврале 1942 г. на фронт отправился бронепоезд «Кузьма Минин», построенный горьковскими железнодорожниками. В 1943 г. в Горьком появился памятник Минину, который был изготовлен из железобетона по проекту эвакуированного из блокадного Ленинграда скульптора А. И. Колобова. Московский памятник Минину и Пожарскому был во время войны со всех сторон укрыт мешками с песком^{716}.

В сообщении о знаменитом параде 7 ноября 1941 г. на Красной площади, опубликованном в газете Западного фронта «На разгром врага», говорилось: «Заключая торжественное шествие, мимо Мавзолея проходят отряды вооруженных рабочих Москвы, потомки славного ополченца земли русской Кузьмы Минина. Они вооружены винтовками, автоматами, ручными пулеметами. Они готовы сегодня же идти на боевые рубежи, биться до последней капли крови за свой город, за свою великую Отчизну»^{717}.

На одном из плакатов военного времени приписываемое Кузьме Минину изречение: «Нет такой силы, которая поработила бы нас» соседствует со сталинскими словами: «Пусть вдохновляет вас в этой войне образ наших великих предков!» На переднем плане плаката показаны советские воины, идущие в атаку на врага, а за ними высится мощная фигура средневекового воина в кольчуге и с мечом, символизирующая Минина.

В первом эскизе медали «За оборону Москвы» на всем пространстве одной из сторон был представлен силуэт памятника Минину и Пожарскому. Он стал одним из изобразительных элементов и на утвержденном 1 мая 1944 г. окончательном варианте медали, которой были удостоены свыше миллиона защитников столицы.

В 1946 г. в серии «Виды Москвы» была выпущена первая советская почтовая марка с изображением монумента Минину и Пожарскому. Он также изображен на одном из символических саркофагов советского военного мемориала в берлинском Треп-тов-парке. В 2005 г. его уменьшенную копию установили у стен Нижегородского кремля.

В 2009 г. Департамент культурного наследия Москвы провел физико-химическое обследование московского памятника. Была дана оценка его технического состояния, определены состав и толщина металла в разных точках, выявлены трещины.

Масштабная реставрация началась в ноябре 2020 г. Для этого прямо на Красной площади построили специальный павильон. И 4 ноября 2022 г., в День народного единства, отреставрированный памятник вновь предстал взорам публики.