Кузьма Минин на фоне Смутного времени

Глава 6 Отношение к деяниям Минина и Пожарского в эпоху Просвещения

Спустя столетие после Смутного времени в России началась совершенно иная эпоха, на облик которой повлияли Петровские реформы, имперский дух, политика просвещенного абсолютизма времен Елизаветы Петровны и Екатерины II.

Решение актуальных внешнеполитических задач и формирование национально-государственной идентичности Российской империи настоятельно требовали обращения к прошлому страны, к ее устоявшимся традициям и истокам. И не случайно интерес к истории России проявился первоначально у самого Петра Великого, у администраторов-практиков П. П. Шафирова и В. Н. Татищева и церковного деятеля Феофана Прокоповича, выдвинувшихся в период реформ. Царь-реформатор приказал перенести из Москвы в Санкт-Петербург икону Казанской Богоматери, с которой Второе земское ополчение в 1612 г. отправилось освобождать столицу России от интервентов.

В 1715 г. появилась рукописная «Подробная летопись от начала России до Полтавской баталии», приписываемая Феофану Прокоповичу^{595}. В ней говорится о патриархе Гермогене, славных деяниях Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского и превозносятся также заслуги Прокопия Ляпунова и Дмитрия Трубецкого^{596}. В то же время П. П. Шафиров, повествуя в 1717 г. об освобождении в 1612 г. Москвы от интервентов, вовсе не упоминает имен Минина и Пожарского^{597}.

В 1717 г. было напечатано сочинение Феофана Прокоповича «Родословие великих князей и царей российских», в котором в заслугу царю Михаилу Федоровичу ставилось то, что он «Российское же государство в великий мир приведе»^{598}. Более пространная характеристика Смутного времени содержится в другом сочинении Феофана Прокоповича «История императора Петра Великаго от рождения его до Полтавской баталии и взятия в плен остальных шведских войск при Переволочне, включительно» (1718–1722 гг.). Впрочем, опубликовано оно было только в 1773 г.^{599}, уже при Екатерине II.

В предисловии к Морскому уставу, утвержденному Петром I 13 января 1720 г., содержится исторический экскурс, начинающийся со времен легендарного Рюрика. Там повествуется и о Смутном времени, когда «злодейством Бориса Годунова пресеклась линиа прежних царей и паки государство Российское чрез многая смятения едва не пришло паки к падению»^{600}.

В популярном сочинении «Ядро российской истории», написанном в царствование Петра Великого А. И. Манкиевым (долгое время его автором считался русский посол в Швеции князь Андрей Яковлевич Хилков) и впервые изданном в 1770 г., имя Минина упоминается несколько раз: 1) при описании начала формирования в Нижнем Новгороде Второго ополчения, к чему, как сказано, призывал «из тамошних граждан купец мягким товаром торговавший, Козьма Минин, зовомый Сухорукой»); 2) в связи с избранием Минина ответственным за сбор воинской казны по совету Пожарского; 3) когда вместе с князем Андреем Хованским Минин вел отряды ополчения от Ярославля до Ростова Великого, пока Пожарский отъезжал в Суздаль помолиться^{601}. Очевидно, Манкиев использовал в качестве основного источника Новый летописец 1630-х гг. При этом он допустил пару неточностей: Минин торговал в Нижнем Новгороде мясом, а не «мягким товаром» (пушниной), а князя Хованского, одного из руководителей Второго ополчения звали Иваном, а не Андреем.

В письме, направленном 21 декабря 1735 г. из Екатеринбурга библиотекарю Академии наук И. Д. Шумахеру В. Н. Татищев упомянул среди имеющихся у него материалов по российской истории рукопись «О Пожарском, Минине, о польских временах»^{602}. Судя по сохранившемуся в рукописи словнику «Звания городов, урочисч, рек, озер, чинов, фамилей, денег и обстоятельств, в России употребляемых», Татищев намеревался включить в свой «Исторический лексикон» статью-справку «Смутное время»^{603}.

Четвертая незавершенная часть «Истории Российской» В. Н. Татищева, над которой он работал с 1739–1740 гг. до своей кончины в 1750 г., в отличие от первых трех частей его труда, была впервые полностью издана только в 1964 г. Здесь, в разделе «Междоцарствие», содержится пространная реконструкция обращения к нижегородцам Минина, предложившего собрать деньги на войско и пригласить в качестве воеводы князя Д. М. Пожарского: «В Нижнем Новегороде один ис купечества мясник Козьма Минин Сухорук, видя такое тяжкое Росискаго государства разорение и предлежащий страх к конечному падению, ревностию возгоревся, единою пришед в собрание граждан, начел всем говорить: «Мужие, братие, вы видите и ощущаете, в какой великой беде все государство ныне находится и какой страх впредь, что легко можем в вечное рабство поляков, шведов или татар впасть…». Сия речь онаго так под-лаго человека, — продолжает Татищев, — толико всем военным, яко и гражданем полюбилась, что все единодушно согласовали», написали приговор о сборе средств и отправили к Пожарскому печерского архимандрита и «с ним неколико знатнейших людей, притом же, яко зачинателя онаго, Козьму Сухорукова». Далее деятельность руководителей Второго земского ополчения изложена Татищевым в основном по материалам Нового летописца, в том числе упомянуто и о дерзкой атаке трех конных сотен дворян под командованием Минина и ротмистра Хмелевского на польско-литовское войско гетмана Ходкевича 24 августа 1612 г.

В более лаконичной форме представлена Татищевым роль Минина в создании и действиях Второго земского ополчения в «Выписке из гистории с начала царства царя Феодора Иоанновича», которая доведена до 1618 г.: «Тогда же нижегородец мясник Козьма Минин сын Сухорукой, видя такое Росискаго государства разорение и крайнюю погибель, представил нижегородцем, чтоб, не пожелея своих имений, в защищение веры и живота своего оное употребили и, собрав войско, с крайнею возможностию ко очищению Москвы помогли». Далее, как пишет Татищев, Минин предложил пригласить Пожарского, который, в свою очередь, попросил посланцев из Нижнего Новгорода, «чтоб они с ним яко комиссара и помощника онаго ревнительнаго купца Минина определили и, елико возможно, на дачу ратным людем денег собрали»^{604}. Сравнение «Выписки» с разделом «Междоцарствие» позволяет проникнуть в творческую лабораторию Татищева, дополнявшего информацию источников собственными расширенными реконструкциями.

В 1760 г. Академия наук издала сочинение М. В. Ломоносова «Краткий российский летописец с родословием», посвященное юному великому князю Павлу Петровичу. В его переиздании, вышедшем уже после смерти великого русского ученого, библиотекарем Академии наук А. И. Богдановым дано описание событий русской Смуты начала XVII в., в котором подчеркиваются заслуги освободителей столицы России от интервентов: «Наконец, по плачевном России расхищении, какого и от татар не бывало, старанием нижегородского купца Козмы Минина, под предводительством князя Дмитрия Михайловича Пожарского, а с другой стороны князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого Москва взята и от поляков и воров очищена»^{605}. Это, кажется, первое упоминание о Минине в печатной литературе на русском языке.

Действуя, очевидно, по поручению Екатерины II, в январе 1764 г. президент Академии художеств И. И. Бецкой предложил Ломоносову выбрать «из российской истории знатные приключения для написания картин, коими бы украсить при дворе некоторые комнаты». И уже в том же месяце в письме на имя вице-канцлера А. М. Голицына Ломоносов представил обстоятельный проспект — «Идеи для живописных картин из Российской истории», которые дошли в записи студента И. Аврамова. В отборе знаменательных тем и личностей Ломоносов следовал принципам классицизма. Шесть из 25 предложенных сюжетов посвящены событиям Смутного времени: «15. Погибель Расстригина»; «16. Козма Минич»; «22. Князь Дмитрий Михайлович Пожарский в опасности от злодея»; «23. Тот же князь Пожарский бьется с поляками»; «24. Царь Василий Иванович Шуйский при венчании на царство клянется боярам»; «25. Гермоген, патриарх московский посажен в тюрьме»^{606}. Вот как замышлял Ломоносов сюжет картины с изображением Минина: «На Нижегородской пристани представить купца-старика на возвышенном месте, указывающего на великую близ себя кучу мешков с деньгами, а другою рукою народ помавающего. Многие, кругом стоя, ему внимают прилежно, иные деньги в чаны всыпают, иные мешки приносят, сыплют серебряные копейки из чересов, приносят в одно место разные товары, кладут пред него письменные обязательства. Все разными движениями изъявляют охоту к освобождению отечества от разорения». А в предложенном Ломоносовым сюжете № 23 «князь Пожарский бьется с поляками, разоряющими Москву, и уже раненого жестоко велел себя кверху поднять и своих ободряет против неприятеля»^{607}.

Г. Ф. Миллер в сочинении «Известие о дворянах российских» (1761 г.) установил, что Кузьма Минин ушел из жизни в 1616 г.^{608} В 1765 г. в Нижнем Новгороде по делам службы побывал подполковник Александр Иванович Свечин, человек весьма любознательный^{609}. Посетив в Нижегородском кремле Спасо-Преображенский собор, он записал, что «во оной церкви погребены тела нижегородских же великих князей… и две великие княгини, да… Кузмы Минича и сына его Мефодия Кузмича»^{610}. До 1672 г. в кремле рядом стояло два одноименных Спасо-Преображенских собора — старый, изрядно обветшавший к XVII в., в котором находилось погребение Кузьмы Минина, и новый, построенный на средства, выделенные из казны в благодарность нижегородцам за организацию народного ополчения, и освещенный в 1652 г. В 1672 г. старое здание было разобрано, и гробницы нижегородских князей и княгинь, а также прах Кузьмы Минина были перенесены в новый собор.

Сведения о событиях периода Смуты отразились и в провинциальном летописании XVIII в. В Вологодской летописи, составленной на рубеже XVII и XVIII вв., под 1612 г. сказано: «Пришел в Нижней Новгород князь Дмитрей Михайлович Пожарской, собрав множество войска, пришел под Москву, а с ним был товарищ нижегородец посацкой человек Козьма Минин для великаго собрания и веры християнския» (Уваровский список из собрания ГИМ)^{611}. Составляя в 1760-х гг. по просьбе земляков летопись, житель Великого Устюга, священник Лев Вологдин включил под 1606 г. информацию о Смутном времени^{612}, позаимствовав ее из «Краткого российского летописца» М. В. Ломоносова. В XVIII в. продолжали создаваться многочисленные рукописные копии двух пространных источников XVII в. — Нового летописца и «Сказания» Авраамия Палицына^6{613}.

В екатерининскую эпоху трижды издавалась компилятивная «Летопись о многих мятежах и о разорении Московского государства от внутренних и внешних неприятелей», созданная, предположительно, в 1658 г. при патриаршем дворе и охватывающая события российской истории с 1584 по 1655 г. Она составлена на основе Нового летописца (1630-е гг.), разрядных записей, историко-публицистических повестей эпохи Михаила Федоровича и богословских сочинений. Следуя за Новым летописцем, составитель «Летописи о многих мятежах» использует прозвище «Козма Минин, рекомый Сухорукой»^{614}.

Благодаря типографскому станку, имя Кузьмы Минина, как и других героев Смутного времени, к концу XVIII в. становится широко известным в просвещенной дворянской среде России. В августе 1785 г. коллежский советник Алексей Александрович Минин направил челобитную в Герольдмейстерскую контору Сената с просьбой о подтверждении дворянского достоинства и выдаче диплома и герба, считая за честь возвести свой род к Кузьме Минину. Поколенная роспись, приложенная к челобитной, начинается с Козмы: «Он был началник очищения Московскаго государства и упоминаетца во многих российских летописцах и историях еще действующим в 1612-м году и после». Документально подтверждаемый прадед просителя владимирец Михаил Леонтьевич Минин получил земельные пожалования от царя Федора Алексеевича в 1680 г.^{615}

События Смутного времени кратко отражены в исторических описаниях, созданных в екатерининскую эпоху. Одно из них («Краткая московская летопись»), вышедшее в Петербурге в 1774 г., принадлежит перу известного поэта и драматурга А. П. Сумарокова, писавшего, что «поляки, заседшия в Москве и потом запершияся в Кремле, мужеством и разумом князя Пожарского были покорены»^{616}. Историк М. М. Щербатов в сочинении «Прошение Москвы о забвении ея» (до 1791 г.), адресованном императрице Екатерине II, рассказывает об избавлении Первопрестольной от вражеского ига в начале XVII в. Д. М. Трубецким и Д. М. Пожарским «с другими россиянами» и также не упоминает имени Кузьмы Минина^{617}.

В то же время в географическом словаре Л. М. Максимовича отмечалось, что, получив грамоты троицких архимандрита Дионисия и келаря Авраамия Палицына, «воздвигнулись на защищение многие города, но паче Нижний Новгород, где, как говорит Троицкий летописец, крепце яшася за се писание, и где наипаче возженный отечественною ревностию вечной памяти достойный купец Косма Минин, называемой Сухорукой, собрал немалое число разного имения и богатства на защищение Москвы»^{618}.

В 1781–1788 гг. М. Д. Чулков предпринял в Петербурге издание семитомного труда «Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах от древних времен до ныне настоящего». В первом томе автором помещена информация о русских торговых людях допетровской эпохи, в том числе о Кузьме Минине. Сославшись на сочинение А. И. Манкиева, Чулков так описывал деятельность Минина по созданию ополчения: «Из тамошних граждан некто купец, торговавший мягкою рухлядью, Козьма Минин, прозванием Сухоруков, вышед на площадь и собравшемуся тамо народу говорил следующее: «Видим конечное государства Русского разорение; а помощи и очищения ему ни откуду не чаем, для того я вам советую, чтобы нам в то вступиться, казну со всем нам до последнего имения собирать, жен и детей закладывать, и, всеми мерами казну для подъему и платы воинским людям скопив, искать будем такова полководца, которой бы, войско собрав и устроив его по обычаю, с ним шел прямо под Москву на очищение ее»^{619}. Далее говорится, как «сей благотворительный купец при армии имел казну под своим хранением, и оказал сверх сих благодеяний отечеству своему великие заслуги, имея частые сражения с поляками под Москвою»^{620}.

В сочинении И. И. Голикова «Дополнение к деяниям Петра Великого» появилась легенда о том, что, посетив Нижний Новгород перед Персидским походом, Петр I в день своего 50-летия 30 мая 1722 г. поклонился праху национального героя России в древнем Спасо-Преображенском соборе, где покоились также останки нижегородских князей^{621}.

В 8-й песне героической поэмы «Россиада» (1779 г.) Михаила Матвеевича Хераскова (1733–1807), многолетнего директора и куратора Московского университета, старец Вассиан, явившийся Ивану Грозному, предсказывая будущее Московского времени царства, описывает разорение 1611 г., а затем воспевает патриотические деяния Минина и Пожарского:

При создании поэмы Херасков опирался на «Ядро российской истории» А. И. Манкиева, «Краткий летописец» М. В. Ломоносова и А. П. Богданова, а также рукописные материалы и записи устных преданий из Казани^{623}.

Позже М. М. Херасков написал трагедию «Освобожденная Москва» с главными героями Кузьмой Мининым и Дмитрием Пожарским. Вот как характеризовал в ней своего боевого соратника Пожарский, обращаясь к боярам:

Первое представление трагедии состоялось в Петровском театре в Москве 18 января 1798 г.; она игралась периодически на сценах Петербурга и Москвы до 1816 г., в том числе во время Отечественной войны 1812 года.

Поэт и государственный деятель Иван Иванович Дмитриев (1760–1837) так писал о самом трагическом моменте Смуты начала XVII в. в оде «Освобождение Москвы» (1795 г.):

Далее Дмитриевым воспеваются ратные дела Пожарского:

Во второй половине XVIII — первой половине XIX в. образы Минина и Пожарского проникают и в народное творчество. Фольклорист П. В. Киреевский записал у старушки Екатерины Андреевны, занимавшейся песенной импровизацией, песню, в которой инициатор создания Второго ополчения предстает как «богатый мещанин» из Нижнего Новгорода, собирающий войско только из купцов, а князь Дмитрий Пожарский обращается к ополченцам: «храбрые солдатушки, нижегородские купцы»^{626}.

Вот как характеризуется в этой песне деятельность Кузьмы Минина:

Песня эта, преувеличивающая роль купечества, хотя в действительности ядро ополчения составляли дворяне и прочие служилые люди (стрельцы, пушкари), возникла, очевидно, в городской торгово-предпринимательской среде^{628}. Лишенная художественной целостности и по композиции представляющая собой хронику событий, она состоит из трех частей: 1) Кузьма Сухорукий как организатор ополчения; 2) Дмитрий Пожарский; 3) избрание нового царя^{629}. На ее лексике («богатый мещанин», «молодые ратнички» и др.) сказалось знакомство с книжной литературой. По мнению А. Д. Соймонова, «поводом для такого рода импровизаций Екатерины Андреевны, возможно, послужило то обстоятельство, что Киреевский щедро вознаграждал деньгами как своих корреспондентов, так и исполнителей песен, если он находил у них большой репертуар^{630}. Приведу еще одно высказывание фольклориста В. К. Соколовой: «В основе этого произведения, вероятно, лежала народная песня или предание о подвиге народного ополчения, возглавленного Мининым и Пожарским, но данный вариант идейно и художественно сильно переработан»^{631}. Если это действительно не плод устного народного творчества предшествующих столетий, а произведение, созданное специально для продажи фольклористу XIX в., остается только попытаться установить уровень книжной образованности автора.

В еще одной исторической песне «Как давным-давно на святой Руси», также носящей книжный характер, повествуется:

Обе исторические песни отражают популярность Минина и Пожарского во второй половине XVIII — первой половине XIX в.; вместе с тем следует признать, что Минин и Пожарский фигурируют только в двух поздних песнях, записанных в XIX в. и вызывающих сомнения у исследователей, которые полагают, что они могли появиться в устах народных сказителей в связи с оформившимся государственным культом национальных героев.

Со второй половины XVIII в. информацию о деяниях Минина и Пожарского стали помещать в учебных изданиях на русском языке. Первый опыт включения событий прошлого России в контекст мировой истории представлен в учебнике Вейсьера де Лакроза «Краткая всеобщая история», который дважды (в 1761 и 1766 гг.) издали в Петербурге для Сухопутного кадетского корпуса с добавленными Семичевым русскими материалами. Для повторения материалов в заключительной части учебника помещена подробная хронологическая таблица, в которой под 1611 г. отмечено, как «бывшие в России возмущения старанием купца Козмы Минина и князей Дмитрия Михайловича Пожарского, Димитрия Тимофеевича Трубецкого чрез разбитие поляков укрощены»^{633}. Аналогичная характеристика и с той же последовательностью перечисления имен руководителей народных ополчений дана в тексте учебника: «Как спаслась Россия от сего пагубного разорения? По том плачевном расхищении, какого и от татар не бывало, старанием нижегородского купца Козмы Минина, под предводительством князя Димитрия Михайловича Пожарского, а с другой стороны князя Димитрия Тимофеевича Трубецкого, разбиты поляки, Москва по двухлетней осаде взята и от поляков и воров очищена»^{634}. Очевидно, что, составляя добавления, Семичев использовал «Краткий российский летописец» М. В. Ломоносова.

В 1769 г. в типографии Московского университета был напечатан учебник инспектора королевского училища в Галле (Пруссия) Иеронима Фрейера «Краткая всеобщая история», переведенный на русский язык X. Чеботаревым, который сделал к нему дополнения также из «Краткого российского летописца». Во второй части книги почти дословно приведена та же фраза, что и в учебнике де Лакроза^{635}.

В 1797 г. в Смоленске в типографии Приказа общественного призрения вышла «Детская российская история, изданная в пользу обучающегося юношества». В ней сказано: «Начальною причиною прекращения всех сих несчастий был некоторый нижегородский мясник Козьма Минин, который, видя свое отечество в крайнем расхищении, умел собственным примером возбудить в сердцах сограждан своих ревность к освобождению от иностранцев… он собравши своих сограждан, уговаривал жертвовать всем имением на содержание армии и первый принес в собрание все свое имение; сему знаменитому поступку подражали и прочие. Он уговорил князя Пожарского, отличавшегося тогда храбростию и благомыслием к отечеству, предводительствовать собранною для сего армиею, которая имела благополучный успех. Петр I, проезжая через Нижний город, почтил гробницу сего избавителя государства»^{636}.

В педагогическом трактате «О воспитании» (1798 г.) А. Ф. Бестужев, отец декабристов Николая, Александра, Михаила и Петра Бестужевых, среди нравственных примеров, которые предлагалось использовать в обучении детей, привел деятельность двух спасителей Российского государства в период Смуты: «Надобно, чтоб Пожарский и Минин воодушевлены были сильными страстями, устремясь пожертвовать первый своею жизнию, а другой всем своим имением для спасения отечества. Пожарский… невзирая ни на какие препятствия, презирая козни Заруцкого, Трубецкого, освободил Москву — Россию от ига польского, от самозванцев. Его умеренность и великодушие заставили отказаться от подносимой ему на российской престол короны — он избрал с прочими законного наследника. Вот примеры, коим украшать должен нравственный надзиратель свои наставления и разговоры»^{637}.

Нельзя не упомянуть и о роли Русской православной церкви в увековечении памяти о героях Смутного времени. Центрами церковной памяти о Кузьме Минине в XVIII в. были Нижний Новгород, Москва, Троице-Сергиев монастырь. В Нижнем Новгороде, где, по-видимому, сохранялись какие-то устные предания, имя Кузьмы Минина было записано в синодики XVII в. Спасо-Преображенского собора и Печерского монастыря. Имена Минина и его сына Нефеда ежегодно поминались в неделю Торжества Православия на панихидах в Спасо-Преображенском соборе^{638}. Род Нефеда Минина значился в синодиках XVII в. Успенского собора Московского Кремля.

До 1830 г. в Троице-Сергиевой лавре находились сабли, согласно устному монастырскому преданию, вложенные в ризницу Мининым и Пожарским, а также седло последнего^{639}. Ныне они хранятся в Оружейной палате. У рукояти сабли Минина помещено резное клеймо с арабской надписью «Изделие Ахмеда, мастера из Каира». Она и ножны от нее отличаются от сабли Пожарского простотой, отсутствием богатого декора. Видимо, поэтому ее и приписали Минину. В любом случае, учитывая полное отсутствие письменных свидетельств о таких вкладах в Троице-Сергиев монастырь руководителей Второго земского ополчения, атрибуцию сабель следует признать условной^{640}.

Архимандрит Досифей в описании Соловецкого монастыря, которое было издано в 1853 г., несколько раз упоминает о саблях героев Смутного времени: 1) «1647 года Князь Димитрий Михайлович Пожарский дал вкладом Евангелие напрестольное, письменное, обложенное атласом золотым, на нем Евангелисты серебряные, золоченые, с каменьями и жемчугом; также разные книги; а по кончине его от Князя Семена Васильевича Прозоровского прислана в монастырь сабля его, с серебряною оправою и с дорогими каменьями»; 2) «1647 года. Окольничий Князь Семен Васильевич Прозоровский по Князе Иоанне Иоановиче Шуйском-Скопине дал палаш в серебряной оправе с каменьями, собственный Князя Михаила В. Шуйскаго-Скопина»; 3) «Палаш с сребропозлащенною оправою с каменьями Князя Михаила Васильевича Шуйскаго Скопина»; «Сабля в сребропозлащенной оправе и с каменьями; дана вкладом от Князя Димитрия Михайловича Пожарского». В перечислении достопримечательных вещей, хранившихся в ризнице Соловецкого монастыря, Досифей также упоминает «палаш с сребропозлащенною оправою с каменьями, Князя Михайла Васильевича Шуйскаго Скопина» и саблю «в сребропозлащенной оправе и с каменьями; дана вкладом от Князя Димитрия Михайловича Пожарскаго»^{641}.

В начале 1920-х гг. палаш князя М. В. Скопина-Шуйского и сабля князя Д. М. Пожарского были изъяты из хранилища Соловецкого монастыря и переданы в Государственный исторический музей. Судя по клейму на клинке, парадную саблю Дмитрия Пожарского изготовил в начале 1640-х гг. персидский мастер Тренка Акатов, работавший в Оружейной палате в Москве. Ее ножны богато декорированы серебряной чеканкой и гравировкой, бирюзой, изумрудами, перламутром, рубинами, яшмой; рукоять — изумрудом^{642}. В настоящее время палаш князя М. В. Скопина-Шуйского и сабля князя Д. М. Пожарского выставлены в экспозиции ГИМ (зал XXI, витрина 5). Одно время, в начале 2000-х гг., сотрудники музея даже ошибочно приписали помещенную в эту же витрину еще одну саблю Кузьме Минину, по-видимому, посчитав, что холодное оружие двух предводителей Второго земского ополчения должно во всех случаях находиться вместе.

Заметим, что, если даже не все упомянутое выше оружие держали в своих руках герои Смутного времени, сам по себе факт персональной атрибуции властями двух крупнейших русских монастырей свидетельствует о формировании и сохранении за монастырскими стенами в XVIII–XIX вв. памяти о Кузьме Минине, Дмитрии Пожарском, Михаиле Скопине-Шуйском.

Московский митрополит Платон (Левшин, 1737–1812), слывший «вторым Златоустом» и «московским Апостолом», в одной из своих ярких проповедей, оглашенной в день иконы Казанской Богородицы 22 октября 1775 г. в Казанском соборе Москвы, восклицал: «Нижнего Новагорода незнатный купец Кузма Минин, его же память во благословении, и вечным прославлением почитаема быти заслуживает, Божиим вдохновением возревновал, видя общее отечества своего несчастие. Доколе сказал он сотоварищам своим, доколе ослабелым духом взирать будем на сие общее всех злоключение? Доколе не употребим все силы наши к поданию помощи страждущему отечеству, или умрем славною смертию яко мученики? Ежели на сие общеполезное дело потребно каковое иждивение: истощим на то все имение наше; или есть ли доставать не будет, заложим жен и детей. О глас достойной сына отечества! О честь души поистинне мужественныя!» Минин и его единомышленники, по словам митрополита, «склонили почтеннейшего и избраннейшего мужа князя Пожарского, ему же да будет память вечная, чтоб принял предводительство над всеми теми, кои возусердствуют идти на помощь пораженному отечеству»^{643}.

Первый в России светский памятник, посвященный событиям Смутного времени и его героям, появился в 1792 г. в Троице — Сергиевой лавре, на пространстве между колокольней и Троицкой соборной церковью, благодаря митрополиту Платону. Он представлял собой обелиск из дикого камня высотой около 10 метров. Согласно первому его описанию, сделанному тогда же бывшим наместником Троице-Сергиевой лавры, архиепископом Нижегородским и Алатырским Павлом, на тумбе-постаменте были «вделаны четыре овальные из белого мрамора доски, на коих вырезаны кратко те достопамятности, коими в разные времена сия обитель прославилась, и какие от нея отечеству изъявляемы были услуги»^{644}.

Образцом для памятника стали, прежде всего, мемориальные колонны и обелиски, которые устанавливались с 1770-х гг. в окрестностях Петербурга (Царское Село, Гатчина) и Москвы (Кусково)^{645}. По договору, заключенному с Троице-Сергиевой лаврой в декабре 1791 г., возводила обелиск артель крестьянина Олонецкого наместничества Гаврилы Каретина. Камни скреплялись между собой железом с заливкой свинцом, а швы между ними замазывались цементом с добавлением мраморной муки. Один из камней разбился при перевозке, и его пришлось заменить на другой, немного отличающийся по цвету от остальных частей обелиска.

В феврале 1797 г. митрополит Платон дал распоряжение возобновить крестный ход по случаю освобождения от польско-литовской осады, совершавшийся ранее, но затем отмененный: «Но сей случай есть достопамятен, и должна обитель благодарственная Богу воссылать. Того ради, в сей день в Троицком соборе отправлять всенощную Всесвятой Троице и Преподобному Сергию, и литургию с проповедью, объясняя оный великий случай; и по литургии — крестный ход по ограде, яко много от осады претерпевшей, но Божьею помощью устоявшей»^{646}.

H. М. Карамзин в статье «Исторические воспоминания и замечания на пути к Троице и в сем монастыре», опубликованной впервые в журнале «Вестник Европы» в 1802 г., также дал описание обелиска 1792 г. Он пишет, что на белых мраморных досках изображены «четыре эпохи славы его (монастыря. — В. П.) и незабвенные услуги, оказанные им России»: 1) благословение Сергием Радонежским Дмитрия Ивановича перед походом Мамая; 2) осада монастыря интервентами и их русскими пособниками в 1608–1609 гг.; 3) призывы к освобождению Москвы в 1611 г.; 4) убежище для юного Петра I^{647}.

Более подробная характеристика памятника появилась в XIX в. в труде А. В. Горского о Троице-Сергиевой лавре:

«Вышина обелиска 14 аршин; на верху его поставлен медный, вызолоченный чрез огонь шар. Над тумбою укреплены солнечные часы. На тумбе со всех четырех сторон в медальонах были помещены надписи о событиях Лавры:

I. На южной стороне: «Три были несчастливыя для России времена; и в оных сия обитель к сохранению Отечества содействовала и спомоществовала. Было татарское иго, кое не один век угнетало Россию. Великий Князь Дмитрий Иоаннович Донский сражался с Татарами под предводительством Мамая. Св. Сергий тому содействовал и молитвами, и советом, и посланием на поле сражения двух иноков Пересвета и Ослябя, и писанием ободрительным при самом в бой вступлении, обнадеживая известною победою, одержанием который положено основание к свержению наконец ига татарскаго».

2. На восточной стороне: «Злоключение было от Поляков. По злокозненному коварству Римскаго папы с Езуитами, вымыслив они лже-Дмитрия, и под его именем довели было Россию до края бедствий; Обитель сия ко избавлению всеми образы не токмо спомоществовала; но всех сынов Отечества действия, предприятия, ревнования, совершения, духом своим оживляла. И хлебом во время глада снабдевала, и многими деньгами нуждам Отечества служила. Даже жертвовала и самыми церковными драгоценными утварями. Но и долговременную выдержала осаду; и тем северныя страны, а чрез них и самую Столицу и всю Россию предохранила».

3. На северной стороне: «Притом и во все грады из сия же обители летали увещательный грамоты, возбуждающия на помощь Столицы, кои и воздействовали в нижних градах, особливо же в достопамятном Нижегородском гражданине, Козьме Минине. Но и самому по бури возсиявшему ведру, единодушным избранием Царя Михаила Феодоровича, и совершенному мятежей успокоению, сия же обитель соучаствовала. Ибо и самому миру Промысл благоволил заключену быть под стенами сея обители в селе Деулине. Во всех же оных славных деяниях отличил себя Троицкий Келарь Аврамий Палицын, и Архимандриты сея обители: Иоасаф и Дионисий».

4. На западной стороне: «Во время стрелецких мятежей, Петр 1-й, сей муж, толико собою славный, и толико Россию прославивший, для сохранения своей жизни двукратно находил убежище внутрь сея священный ограды. В прославление сея обители и в вечную память великих мужей, Св. Сергия, Архимандритов: Иоасафа и Дионисия, и Келаря Аврамия, поставил и посвятил сей памятник Платон Митрополит Московский и Архимандрит сея Лавры 1792 года».

И в заключении приведены стихотворные строки:

В 1823 г. вокруг обелиска были поставлены соединенные цепью пушки, некогда служившие для защиты монастыря от иноземных интервентов и их русских пособников.

В июне 1794 г. чиновник Псковской губернской казенной палаты Николай Степанович Ильинский (1761–1846), выходец из церковно-приказной среды Вологды, отправился в Нижний Новгород для организации доставки соли в Псковскую губернию^{649}. Ознакомившись с сочинением И. И. Голикова «Дополнение к деяниям Петра Великого», в котором говорилось о поклонении Петра I могиле Минина в 1722 г., Ильинский попросил причт Спасо-Преображенского собора показать ему это погребение, не имевшее, как выяснилось, надгробия и надписи. Затем, чтобы привлечь внимание общества к увековечению имени национального героя России, он издал в 1794 г. в Нижнем Новгороде листовку-плакат с собственным стихотворным произведением «В память славному мужу нижегородскому купцу Козьме Минину», начинающимся со следующих строк:

Это стихотворение было поднесено Ильинским Екатерине II вместе с прошением поставить ему памятник: «Всемилостивейшая Государыня, великодушная мать отечества! Нижегородский купец Козьма Минин, оказавший в самыя опасныя для России времена монаршему Вашего И. В. престолу безсмертную услугу, и погребенный в Нижегородском катедральном соборе, не имеет не только памятника, ниже надписи. Я, восхищаясь великодушным его подвигом, старался возобновить сию память составлением слабых стихов, которые приемлю дерзновение поднести Вашему И. В. со всеусерднейшим молением, не соизволите ли, Всемилостивейшая Государыня, ознаменовать безсмертное свое великими деяниями в веках царствование сооружением сему славному мужу памятника, да, взирая на оный, души, чувствующия преданность к священнейшей Вашего И. В. особе и отечеству, во всяких случаях ревновать ему будут». Ильинский передал также 50 экземпляров листов с текстом стихотворения нижегородскому епископу Павлу, сопроводив свой дар следующим посланием: «К Преосвященству. Болезненно сердцу моему было, что погребенной в здешнем кафедральном соборе славный муж Козьма Минин, известный Вашему Преосвященству по историческим преданиям, своим подвигом, не имеет ни надписи, ни памятника. Стараясь изобразить в слабых стихах его великодушной поступок, смею себя ласкать, что Ваше Преосвященство, удостоя благосклонного принятия подносимые при сем пятдесят экземпляров, соизволите приказать сей памятник поставить близ того места, где он погребен…»^{650}.

В конце концов в 1797 г. на сооружение деревянного надгробия на могиле Кузьмы Минина в Спасо-Преображенском соборе Нижегородского Кремля выделило 200 рублей московское купечество^{651}. Надпись на нем гласила:

Известный актер, драматург и театральный деятель П. А. Плавильщиков (1760–1812), выходец из московской купеческой среды, в статье «Театр» призывал ставить в театре, вместо творений иностранных драматургов, пьесы на сюжеты из родной истории: «Кузьма Минин-купец есть лицо достойнейшее на театре: его твердость, его любовь к отечеству, для коего он жертвовал всем, что имел, непреодолимое мужество князя Пожарского и благородный его поступок при возведении на царство законного наследника извлекли бы у всех зрителей слезы, наполнили бы их души и сердца восхищением; и все сие послужило бы совершенным училищем, как должно любить отечество»^{653}.

А. А. Кузнецов и А. Маслов объясняют возобновление славы Минина и Нижегородского ополчения в екатерининскую эпоху почему-то «лишь прозаичным стремлением отдельных подданных Российской империи получить льготы и преференции в торговой и промышленной деятельности». Ими отмечаются для второй половины XVIII в. «вполне себе корыстные попытки отдельных мещан и купцов Российской империи приобщиться к памяти Минина»^{654}. Да, такие «патриоты» — хранители памяти о героях Смутного времени (прежде всего, о Кузьме Минине и Иване Сусанине) существовали, но не они определяли образ российской интеллигенции, сделавшей немало уже в эпоху раннего классицизма для сохранения национальной памяти. Какие, спрашивается, преференции могли получить благодаря прославлению имен Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского историки М. В. Ломоносов, Г. Ф. Миллер, И. И. Голиков, М. Д. Чулков, чиновник Н. С. Ильинский, литераторы М. М. Херасков, И. И. Дмитриев, М. Н. Муравьев, Г. Р. Державин?

Не стоит преувеличивать и значение культа Петра Великого в качестве «вектора прославления подвига 1612 г. в царствование Екатерины II»^{655}. Ведь к моменту выхода в свет (1790 г.) тома из многотомного труда И. И. Голикова, в котором содержалась информация о поклонении первого российского императора месту погребения Кузьмы Минина, о героях Смутного времени уже было сказано немало в сочинениях М. В. Ломоносова, Г. Ф. Миллера, иеромонаха Павла (Пономарева), А. П. Сумарокова, М. М. Хераскова, М. М. Щербатова.

Значительный вклад в прославление героев Смутного времени внесли и Академия наук, и питомцы Московского университета, и литераторы, и представители духовенства, и отдельные чиновники. То были сливки формировавшейся в эпоху Просвещения разночинской интеллигенции России. Причем на деяния Кузьмы Минина чаще всего обращали взор просвещенные выходцы из народной среды (М. В. Ломоносов, Н. С. Ильинский и др.), которым его героический образ явно импонировал. Откликнувшись на призыв Российской академии, академик Василий Севергин опубликовал в 1807 г. «Похвальное слово князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому и купцу Нижегородскому Козьме Минину, прозванием Сухорукому», сравнив тандем Минин — Пожарский с руководителями Троице-Сергиевой лавры периода Смуты — архимандритом Дионисием и келарем Авраамием Палицыным. «Сколь велико было пожертвование Минина, столь благородно было чувствование Пожарского», — отмечал Севергин, называя их подвиг «преславным и незабвенным»^{656}.

В 1808 г. московский архивист А. Ф. Малиновский создал «Программу для наружных барельефов, статуй и бюстов к воздвигаемому в Кремле зданию Мастерской — Оружейной палаты». Один из барельефов предполагалось посвятить Кузьме Минину, образ которого трактовался так: «Нижегородский купец, достойный сподвижник князя Пожарского, убедивший сограждан пожертвовать для избавления Отечества не только всем имением, но и свободою жен и детей своих. Бескорыстное и смелое предприятие сего выборного человека от всея земли получило успех вожделеннейший; имя его сделалось незабвенным, и из века в век прославляется. Вид его означает бдительную заботливость; стар, но бодр. Одежда на нем приличная званию думного дворянина: нижняя терлик, а верхняя опашень. В правой руке держит мешок с деньгами, а при подножии еще несколько мешков, так же золотые и серебряные сосуды, драгоценные повязки, жемчужные ожерелья и свиток с приложением печатей и с следующим начертанием: Приговор нижегородских граждан 1611 года»^{657}. Проект этот, однако, осуществить не удалось.

Уже после Отечественной войны 1812 года на могиле Кузьмы Минина появились чугунные доски, на которых по инициативе нижегородского епископа Моисея среди прочего был отлит и следующий текст:

«А избавление от поляков, бывшее в 1612 году, по освобождении Москвы содействием приснопамятного сына Отечества Козмы Минина, чрез собранныя полчища в странах Нижняго сего Новаграда и руководимый к сокрушению врага пламенноносным Пожарским, уже известно Россиянину всякому.

И сие последнее избавление России от нашествия Галлов в 1812 году совершилося по занятии уже врагами древния столицы Москвы, остановленными на пути своих богопротивных движений и вспять обращенными при виде конечно новоявленных ополчений, сосредотачиваемых в сем же богоспасаемом граде Нижнем.

Знаменася на нас свет лица Твоего Господи, по имени Твоем возрадуемся во веки. Сия сказательная доска при гробе Козмы Минина устроена 1815 года»^{658}.

Поэт, эссеист и историк-дилетант Н. Д. Иванчин-Писарев (1790–1849) написал в 1819 г. «Эпитафию Минину, похороненному в Нижегородском соборном храме»:

Руководитель Южного общества декабристов П. И. Пестель предлагал в конституционном проекте «Русская правда» (1825 г.) перенести столицу Российского государства в Нижний Новгород отчасти и потому, «что освобождение России от ига иноплеменного чрез Минина и Пожарского из сего города изошло»^{660}. Вспоминая об обстановке и общественных настроениях в декабре 1825 г. в Москве, где распространялись слухи о передвижении к Первопрестольной с целью провозглашения конституции с Украины 2-й армии и с Кавказа корпуса генерала А. П. Ермолова, общественный деятель и публицист Александр Иванович Кошелев (1806–1883), тогда 19-летний молодой человек, писал: «…Москва, или, вернее сказать, мы ожидали всякий день с юга новых Мининых и Пожарских»^{661}.

В славный перечень настоящих героев Смутного времени входят патриарх Гермоген, воеводы князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, Прокопий Ляпунов, Дмитрий Жеребцов, князь Дмитрий Михайлович Пожарский, Михаил Борисович Шеин, «выборный человек» Кузьма Минин, крестьянин Иван Сусанин, протопоп Аммос Иванович из Великого Новгорода, служилый татарский князь-новокрещенец Михаил Конаев и десятки других менее известных россиян — защитников Москвы, Великого Новгорода, Корелы, Пскова, Тихвина, Троице-Сергиева монастыря. К героическим деятелям периода Смуты в исторической и художественной литературе XVIII в. относили порой и князя Д. Т. Трубецкого, одного из руководителей Первого земского ополчения и претендента на царский престол, однако его поведение в 1611–1613 гг. не отличалось бескомпромиссностью, когда доходило до борьбы с иноземными интервентами и их русскими пособниками.

Но чаще всего в печатных изданиях XVIII — начала XIX в. упоминаются руководители Второго земского ополчения Кузьма Минин и Дмитрий Пожарский, представитель посадского люда и князь из Рюриковичей, чьи имена к началу XIX в. стали символами служения Отечеству. Этот тандем наилучшим образом соответствовал патриотическим устремлениям русского общества имперской эпохи и влиял на формирование историко-культурной идентичности. И нет ничего удивительного в том, что последовали предложения об установке скульптурного монумента Минину и Пожарскому в Нижнем Новгороде, который, однако, волей императора Александра I появился не на месте формирования Второго (Нижегородского) земского ополчения, а в Москве.