Кузьма Минин на фоне Смутного времени

Прежде всего попытаюсь ответить на вопрос, какое место занимали посадские люди, к числу которых относился Кузьма Минин, в социально-правовой структуре Российского государства XVI–XVII столетий. В разработках о стратификации старого русского общества как зарубежных, так и отечественных социологов не хватает панорамных обобщений и сравнительного анализа информации огромного комплекса исторических источников. В современной научной и учебной литературе нередко встречаются устаревшие либо расплывчатые, явно не соответствующие действительности представления о социальной структуре допетровской России. Чтобы реконструировать правовую, социальную и экономическую политику самодержавия на протяжении XVII в., накануне Петровских реформ, необходимо прежде всего представить многофакторную характеристику российского социума, учитывая все его параметры (этнические, конфессиональные, демографические, социально-правовые, чиновно-иерархические, служебно-должностные, профессиональные, имущественные, семейные), вертикальную иерархию и горизонтальные связи между лицами разного социального и имущественного статуса.

Отсутствие классового и сословного деления общества

Реконструируя стратификацию средневековых сообществ, историки и социологи чаще всего пользуются понятиями «классы» и «сословия». Однако при обращении к данным русских письменных источников допетровской эпохи и их сопоставлении то и дело возникают сложности классового и сословного определения.

М. Ф. Владимирский-Буданов, например, вообще считал Московское государство бессословным. Население допетровской России было разделено им не на сословия, а на два класса: 1) служилый класс (те, кто служит государству); 2) тяглый класс (те, кто уплачивает деньги в пользу государства); каждый из этих классов подразделялся на несколько разрядов. Различие между классами «истекало не из прав, а обязанностей в отношении к государству: именно одни служат государству лично, другие — уплатой налогов в его пользу»^{29}. Характеризуя русское общество XVI–XVII вв., В. Я. Уланов прослеживал превращение «свободного класса» в «низшие классы», включавшие холопов и крепостных крестьян, которые сливались в «одноцветную бесправную массу с едва заметными теневыми полосами, говорившими скорее о разнице их правового положения в прошлом, чем о фактически-существенном различии бытового их положения в настоящем»^{30}.

Профессор Русского юридического факультета в Праге М. В. Шахматов (1888–1943) давал определение «Московского государственного строя XV–XVII вв. как умеренной формы властвования в историческом облике сословной монархии». По его мнению, можно выделить целый ряд политических сдерживающих моментов (противовесов) власти московских государей: 1) христианские нормы, закон и обычай; 2) сословное представительство в лице земских соборов; 3) соучастие сословий во власти (Боярская дума, самоуправление общин); 4) «права сословий, выросшие на почве феодализма»; 5) регламентация прерогатив низших органов исполнительной власти; 6) обеспечение гарантий личности против судебно-полицейской власти и злоупотреблений низших органов исполнительной власти при помощи приставов, а также другими способами. Как подчеркивал М. В. Шахматов, все эти элементы и зародыши установлений существовали у нас в иных вариантах и сочетаниях, чем в странах Западной и Центральной Европы в течение сословно-монархического периода их исторического развития^{31}.

По утверждению Б. Н. Флори, уже в середине XVI в., в период реформ правительства Ивана Грозного, Россия сделала «важный шаг по пути к образованию «сословного общества»: «Отдельные социальные слои русского общества стали превращаться в сословия — общности людей, соединенных не только общими условиями существования, но и сознанием общих интересов, которые они активно отстаивали. В социальной структуре общества обозначились сословие воинов-землевладельцев — дворянское, городское сословие — посадские люди, сословие духовных лиц — духовенство и, наконец, крестьянское сословие. Они обладали своей организацией и своими органами самоуправления, к которым перешел в 50-е гг. XVI в. ряд важных функций местного управления. Такие явления в жизни русского общества имеют очевидное сходство с процессом формирования сословий в других странах средневековой Европы, где аналогичные процессы протекали в более раннее время»^{32}. Однако права и обязанности всех перечисленных «сословий» не были оформлены в законодательном порядке ни в XVI, ни в XVII в. В. И. Буганов, выделив среди классов и сословий России XVII в. феодалов (бояр и дворян), крестьян и холопов, посадских людей, почему-то игнорировал в этом перечне духовенство^{33}. За пределами сословного либо классового деления и у В. И. Буганова, и у Б. Н. Флори по непонятной причине осталась купеческая верхушка — гости, члены Гостиной и Суконной сотен, возвышавшиеся в правовом и податном отношениях над черными посадскими людьми. Авторитетный отечественный историк-демограф Я. Е. Водарский, вынужденный руководствоваться марксистско-ленинскими догматическими определениями, писал в 1973 г.: «В XVI — начале XVIII в. основными классами в России были крестьяне, феодалы (землевладельцы), посадские люди (торговцы и ремесленники)… Перечисленным классам соответствовали следующие группы сословий, которые уже резко отделялись друг от друга к концу рассматриваемого периода: крестьяне, посадские люди и прочие так называемые городские сословия; светские феодалы и духовенство»^{34}. Сегодня нет нужды прибегать к механическому сословно-классовому делению, в рамках которого все крестьянство включалось в один класс или сословие, хотя в действительности государственные (черносошные, ясачные) крестьяне, отличавшиеся по социально-правовому статусу от крепостных людей (холопов) и крестьян, владели землей и промысловыми угодьями, могли продавать их и передавать по наследству. Поэтому не только феодалов, но также государственных крестьян и однодворцев можно называть землевладельцами (правда, мелкими, а не крупными). Землями и промысловыми участками владели в северных уездах Европейской части России и зажиточные посадские люди. Применительно к XVII в. нельзя характеризовать как однородную сословную среду и духовенство, представители верхушки которого, владевшие вотчинами, являлись по отношению к зависимым крестьянам феодалами, как и крупные общежительные монастыри. А сельские приходские священники, вынужденные, чтобы прокормить свои семьи, заниматься не только духовным кормлением паствы, но и земледелием и животноводством, по образу жизни и быта мало отличались от крестьян.

Поскольку социальную структуру феодального общества оказалось невозможно втиснуть в жесткие одномерные рамки самостоятельных классов и законодательно оформленных сословий, в советской историографии изобрели гибридное понятие «класс-сословие». В результате в научной литературе стали писать о классе-сословии феодалов и классе-сословии крестьян, выдавая их за целостные социальные группы, якобы существовавшие в России задолго до XVHI столетия^{35}. Однако далеко не всегда создаваемые научные схемы точно отражают реальную картину общественной иерархии и саморегуляции.

В социально-правовом отношении население допетровской России распадалось на свободных (вольных) и несвободных (зависимых) людей, в фискальном — на неподатные (служилые люди «по отечеству», духовенство), полупривилегированные (служилые люди «по прибору», беломестцы, члены купеческих корпораций) и тяглые (черные посадские люди, крестьяне) группы. От государева тягла в XVII в. были освобождены и холопы; по отношению к ним в источниках применялось несколько категориальных определений: кабальные, крепостные, полные, старинные холопы^{36}.

Чиновная система позднего русского Средневековья

Только свободные (вольные) люди делились на чины (ранги, разряды).

Автор «Слова о Хмеле» (список 70-х гг. XV в.) обращается к разным категориям населения: «и ко священническому чину, и ко князем и боляром, и ко слугам и купцем, и богатым и убогым, и к женам»^{37}. Понятие «чин» в двух его значениях (как порядок-канон и как социально-правовой ранг-статус) еще с середины XVI в. охватывало все стороны жизни русского общества^{38}. Л. А. Черная пишет о торжестве «чина» (определенного порядка-канона) в русской культуре начиная с XVI в.^{39}

Во второй половине XVI в. в России окончательно формируется чиновная структура общества, заимствованная из церковной (небесной) иерархии и отличающаяся более дробным делением. Русский еретик середины XVI в. Федор Карпов писал, как «человеци в сем мире, скорбем подлежащие, в разных чинех плавают»^{40}. Ермолай-Еразм в «Правительнице» (XVI в.) по праву утверждал, что больше остальных социальных групп обществу «потребни суть ратаеве», ибо их трудом питаются все: от царя до простых людей. Чтобы облегчить тяжкую долю крестьянства, с которого власти собирали большие налоги на содержание вельмож и воинов, писатель предлагал установить для земледельцев единственный натуральный налог хлебом в размере одной пятой урожая, а обеспечение ямской гоньбы возложить на купцов^{41}. В главе «Послание и наказание ото отца к сыну» Домостроя священник Сильвестр, призывая своего сына Анфима почитать «священнический чин и иноческий (мнишеский)», советовал ему держаться «добрых людей во всяких чинех»^{42}.

Появляются более полные, систематизированные представления о чиновном устройстве общества. Самое раннее упоминание о воинском, духовном (священническом) и купеческом чинах, а также крестьянстве, подвластных «державным» (правителям), которые поставлены от Бога, имеется в сочинении Андрея Курбского «Второе послание к старцу Вассиану Муромцеву» (рукопись Соловецкого монастыря, 852/962): 1) «Посмотрим же и на священнический чин, в каких обретается — не яко их ссужаем, не буди то, но на беду свою оплакуем, — не токмо душа своя за паству Христову полагают, но и расхищают, вем, — яко бедно ми глаголати — не токмо разхищают, но и учители расхитителем бывают, начало и образ всякому законупреступлению собою полагают»; 2) «Воинской же чин ныне худейши строев обретеся, яко многим не имети не токмо коней, к бранем уготовленных, или оружий ратных, но и дневныя пищи»; 3) «Купецкий же чин и земледелец всех, днесь узрим, како стражут, безмерными данми продаваеми и от немилостивых приставов влачими и без милосердия биеми, — и, овы дани вземше, ины взимающе, о иных посылающе, и иныя умышляюще»^{43}. Запись тайнописью 1640-х гг. в «Увещании о летописце» (л. 365–69) с текстом «Риторики» 1620 г. информировала: «торъговаго чину человек Великаго Новаграда Иван Козырев… За некое дерзновение слова сослан бысть… От окияна моря за опалу в Соловецкий монастырь»^{44}. Чиновная иерархия запечатлелась и в устном народном творчестве. «Чин чина почитай, а меньший садись на край», — гласит одна из русских пословиц^{45}.

Чины-ранги находились в определенном соответствии со служебными должностями (разрядами) на военной и гражданской службе. Чиновно-должностная структура отражала социально-правовую градацию допетровской России. Тем не менее чины Московского царства, бывшие дробными предсословными группами, неверно именовать сословиями, формирование которых находилось еще в стадии начального процесса^{46}. По отношению к XVII в. мы не вправе еще говорить о дворянском, купеческом, мещанском и прочих сословиях, укоренившихся чуть позже, уже в период Российской империи. И дворянство, и духовенство, и купеческая среда, и посадские жители допетровской эпохи состояли из совокупностей социальных разрядов-чинов.

Периодом междуцарствия 1610–1613 гг. первоначально датировалась «Записка о царском дворе», недавно отнесенная Д. В. Лисейцевым к 1605 г., к началу правления Лжедмитрия I^{47}. В ней перечислен «Порядок всяких людей Московского царьства», начинающийся с патриарха и высших духовных чинов (митрополитов, архиепископов, епископов), за которыми следуют думные чины (бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки), дворяне большие московские, придворные (стольники, стряпчие, жильцы, дьяки по приказам, подьячие), затем выборные дворяне из городов и «дворовые, дети боярские»^{48}. Гости, члены Гостиной и Суконной сотен почему-то в этом перечне отсутствуют. Далее в документе перечисляются обязанности разных чинов-рангов, функции Дворца, Казенного двора и приказов. Глава 2 сочинения Григория Котошихина «О России в царствование Алексея Михайловича» именуется «О царских чиновных людех: о боярех и околничих и думных и ближних людех, о столниках, о стряпчих, о дворянех, о полковниках и головах стрелецких, о диаках, о жилцех и о всяких служилых и дворовых людех»^{49}. Как видим, носители чинов именуются Котошихиным «чиновными людьми». В Служебной чертежной книге Семена Ремезова (СЧК. Л. 24) записано 22 апреля 1698 г., как сделали «в Тобольску земляного города валу 785 сажен посажено сами собою чиновные люди», то есть на свои средства^{50}.

Утверждение Г. Л. Фриза о том, что термин «чин» в допетровской России «относился только к привилегированным служилым классам, а не ко всему остальному обществу», не соответствует показаниям разноплановых письменных источников XVII в.^{51} В челобитной 2 июня 1648 г. к царю Алексею Михайловичу обращались «все от всяких чинов людей и всего простого народа»^{52}. Согласно статье 1 главы X Соборного уложения 1649 г., предписывалось «судити бояром и околничим и думным людем и дияком, и всяким приказным людем, и судьям, и всякая росправа делати всем людем Московского государьства, от большаго и до меньшаго чину, вправду»^{53}. Отдельные главы Соборного уложения 1649 г., рельефно отражавшего социальное устройство России, правовое и экономическое неравноправие населения, посвящены крестьянам, холопам, посадскому населению, стрельцам, казакам, ратным, патриаршим и монастырским людям, владельцам феодальных вотчин и поместий. Высшие чины пользовались, естественно, правовыми привилегиями. Порой власти отступали от общего правила — рассматривать исковые дела по подсудности ответчика с целью ускорения и упрощения прохождения дел. Такие исключения допускались в отношении, например, стольников, стряпчих, дворян, ратных людей на период их пребывания в Москве^{54}.

В наказе из Устюжской чети о переписи Тотьмы и Тотемского уезда (февраль 1646 г.) упоминаются «всяких чинов люди», а в тексте Новоторгового устава, принятого 22 апреля 1667 г., фигурируют «купецких всяких чинов люди»^{55}. В отписке белозерского воеводы В. Замыцкого вологодскому воеводе (май 1655 г.) употребляются словосочетания «всяких чинов торговым людем», «выборным из всех чинов людем», «торговых всяких чинов людей государевою десятою денгою было по чему обложити»^{56}. В переписной книге Ярославля 1668 г. зарегистрированы имена «приказных людей и пушкарей и разсылщиков и стрелцов и посадцких и всяких чинов градцких жилетцких людей»^{57}. Согласно статьям о раздаче земель в заоцких местах (21 июня 1672 г.), они выделялись «всяких чинов начальным людем по чинам». Там упоминаются также «многие всяких чинов люди» и «московские чины»^{58}. В дворцовых разрядах последней четверти XVII в. встречаются словосочетания «всяких чинов служивые и приказные люди» (1679 г.), «всяких чинов духовные и мирские люди» (1688 г.)^{59}. 13 июня 1678 г. царь Федор Алексеевич пожаловал в Измайлове стеклянными сосудами местного заводского производства «все чины, которые были за ним за великим государем»^{60}. Порой в русских источниках XVII в. упоминаются и крестьяне «всех чинов». В торгах на перестройку церкви Рождества Богородицы на Сенях в Московском Кремле в 1681 г. участвовали «розных чинов люди»: горожане, каменных дел подмастерья, крестьяне^{61}. Сильвестр Медведев в сочинении «Созерцание краткое» описывал, как во время бунта 1682 г. стрельцами «простолюдины разных чинов посечени быша»^{62}.

В приказной избе дворцового села Измайлово, согласно описи 1687 г., хранились «книги крестоприводные Измайловской волости крестьяном и всяких чинов людем»^{63}. Согласно крестоприводной книге г. Арзамаса 1676 г., жители города давали присягу новому царю Федору Алексеевичу по чинам и служебным должностям в следующем порядке: 1) «воевода»; 2) «приказной у мордвы»; 3) «стряпчие»; 4) «дворяне»; 5) «жилцы»; 6) «недоросли московских чинов»; 7) «арзамасцы дворяне и дети боярские»; 8) «началные люди» (рейтар); 9) «рейтары»; 10) «салдаты»; 11) «приказные избы подьячие»; 12) «площадные подьячие»; 13) «приказные избы сторожи»; 14) «дети» (солдатские); 15) «стрелцы»; 16) «пушкари»; 17) «патриарша двора подьячие»; 18) «приставы»; 19) «дворники» (содержатели дворов); 20) «кирпичники» (казенные); 21) «ямщики» (казенные); 22) «посадцкие люди» (начиная с земского старосты и завершая сидельцами гостя Семена Сверчкова); 23) «мурзы» (татарские); 24) «татаровя» (рядовое татарское население)^{64}.

В сметных списках Пскова XVII в. оброчные «окладники» (духовные корпорации, прочие церковные учреждения, частные лица, вносившие установленный оброк с торговых помещений, соляных варниц, кузниц, мельниц, гостиных и кружечных дворов, таможен, кабаков, рыбных ловель, бань, дворовых мест, огородов, нив, лугов) регистрировались по чиновным группам в следующем порядке: Троицкий собор, мужские и женские монастыри, приходские церкви, богадельни, дворяне и их вдовы, дьяки и подьячие, стрелецкие сотники, сторожа, казаки, рейтары, воротники, пушкари, каменщики, дворцовые, ямские и монастырские крестьяне, стрельцы, посадские люди. Порядок записи «окладников» в Опочке был иным, более соответствующим иерархии чинов: церковный клир, помещики, казаки, стрельцы, пушкари, воротники, посадские люди, дворцовые и помещичьи крестьяне^{65}.

Славянский просветитель Юрий Крижанич (1618–1683), много лет проведший в России, в сочинении «Политика», считая, что «как человеческое тело складывается из своих членов — головы, рук, ног и всего прочего, так и духовное, воображаемое тело государства», выделял здоровые и больные члены общества. В привилегированную группу здоровой его части он включал бояр, дворян, воинов, торговцев, в состав черных людей — ремесленников, земледельцев, холопов. Кроме того, к здоровым членам социума причислялись церковники, женщины, убогие люди, ученые, а к нездоровым — волхвы, еретики, армяне, евреи, цыгане, шотландцы, бездельники, воры, игроки, лихоимцы, пьяницы, разбойники, скупщики хлеба^{66}.

Недавно уральские историки, характеризуя социальную стратификацию в России XVII в. и по праву отказываясь от сословно-классового деления, попытались заменить термин «чины» более общим определением «люди», что мне представляется малопродуктивной идеей^{67}. И вот почему. Понятия «люди» и «чины» имеют разный смысл. В широком смысле под «людьми» (без уточняющих прилагательных «вольные», «гулящие», «деловые», «крепостные», «посадские», «приказные», «служилые», «черные» и т. д.) подразумевались подданные либо совокупность подданных московского царя, но они, в отличие от чинов, не были обозначением конкретного ранга, разряда. А в узком значении слово «люди» входило в состав чиновного определения (ранга): «гулящие люди», «посадские люди», «служилые люди», «торговые люди» и др. Таким образом, люди — это в основном носители либо обладатели определенных чинов, имеющие, согласно главе Соборного уложения 1649 г. (статьи 27–99), законодательное право на денежное возмещение за «бесчестие» (в случае отсутствия должной суммы денег их обидчики по суду наказывались кнутом)^{68}. Исключение составляли «крепостные люди» (полные, старинные холопы, дворовые люди), которые не входили в чиновную иерархию и не могли воспользоваться таким правом, как социальная категория населения, лишенная «чести».

Самые верхние ступеньки чиновной лестницы России XVII в. занимали служилые люди «по отечеству», как правило, владельцы вотчин и поместий. Эти крупные земельные владения они имели по наследству, приобретали либо получали за службы от московских царей. Среди служилых людей «по отечеству» выделялись носители думных чинов, прежде всего бояре. Бояре, входившие в Боярскую думу, обычно возглавляли центральные административные органы (приказы), а также посольства в другие государства. В их руках находилось высшее правосудие. Членами Боярской думы были также окольничие, думные дворяне и думные дьяки^{69}.

Более низкие позиции в чиновной группе служилых людей «по отечеству» занимали титулованное (князья) и нетитулованное дворянство, столичные дворяне (стольники, стряпчие, жильцы), провинциальные уездные дворяне и дети боярские, татарские мурзы, также владевшие вотчинами и поместьями. Непременной обязанностью всех представителей дворянства (и помещиков, и вотчинников), была военная или гражданская служба, которая регистрировалась в разрядных книгах, а также в боярских списках^{70}. В них указывались как чиновный, так и должностной статус служилых людей. На смотры и в походы они должны были отправляться во главе отрядов из определенного числа вооруженных конных либо пеших воинов. Часть мелких служилых людей «по отечеству» южных уездов Европейской части России не была испомещена, их потомки составили группу свободных земледельцев-однодворцев^{71}. Их малоземелье и, по сути дела, крестьянский образ хозяйствования и быта породили русскую пословицу: «Понес черт однодворцев на базар, да решето и опрокинул над Каширой»^{72}. Служилые беспоместные люди «по отечеству» имелись и в Сибири.

К приказным чинам относились дьяки, подьячие, писцы, работавшие в государевых и патриарших приказах, в уездных воеводских, земских и судных избах. Представители приказной верхушки (дьяки) получали не только должностные оклады и надбавки, но и поместья^{73}. Для составления челобитных и прочих документов городское население обращалось к площадным подьячим.

С чиновно-должностной иерархией было тесно связано местничество, которое оформилось в период формирования объединенного Российского государства в конце XV в. и на протяжении последующих двух столетий играло роль стабилизирующего фактора в отношениях между аристократическими родами, а также между царской властью и аристократией, хотя и сопровождалось распрями при дворе и в вооруженных силах^{74}. Оно широко применялось на протяжении большей части XVII в. и в аристократической, и в приказной среде, но к концу столетия стало сильно тормозить военные реформы, прежде всего создание на постоянной основе полков «нового строя» во главе с офицерами-профессионалами (как иностранными наемниками, так и русскими), чьи чины не соответствовали местническим порядкам^{75}. За его искоренение стали выступать и высшие церковные иерархи. «А до сего настоящего времени от отечественных местничеств, которыя имелись меж высокородными, велие противление той заповеданной Богом любви чинилось, и аки от источника горчайшего вся злая и Богу зело мерзкая и всем нашим царственным делам ко вредительному происходило, и благая начинания, яко возрастшую пшеницу, терние подавляло и до благополучного совершения к восприятию плодов благих не допускало, и не точию род, егда со иным родом за оное местничество многовременныя злобы имел, но и в едином роде таковое ж враждование и ненависть содевалась; и аще бы о всех тех противных случаях донести вашему царскому величеству (царю Федору Алексеевичу. — В. П.), то б от тягости ваша царская ушеса понести сего не могли», — изрекал патриарх Иоаким в Соборном деянии об уничтожении местничества (12 января 1682 г.)^{76}.

В число служилых людей «по прибору», получавших только жалованье и занимавшихся наряду с военно-гарнизонной службой также торговлей, ремеслами, промыслами, входили стрельцы, пушкари, воротники, городовые и сторожевые казаки^{77}.

Особое место занимало вольное казачество Дона, составлявшее своеобразные военно-служилые общины с архаичной для России XVII в. организацией и стремившееся сохранить свои вольности^{78}. Казачья грабительская вольница буквально захлестнула в Смутное время и Центр Европейской части России, способствуя еще большему ожесточению развернувшейся тогда Гражданской войны, которая сопровождалась иноземной интервенцией. Казачество в XV–XVII вв. существовало преимущественно за счет грабежей и практически не занималось крестьянским делом — землепашеством. Как писал в Москву на исходе Смуты, 16 октября 1618 г., нижегородский воевода Б. М. Лыков, казаки, забравшись в очередной раз в пределы вверенного ему уезда, «многие села и деревни разорили, и крестьян и всяких людей грабят, и побивают, и ломают, и жгут»^{79}. Чуть раньше, впрочем, в феврале 1613 г., казачество сыграло первостепенную роль в выборах царя Михаила Федоровича на Земском соборе. И клан Романовых щедро расплатился за эту поддержку, наделив 33 казачьих атамана и есаула земельными пожалованиями в Вологодском и Галицком уездах^{80}. В XVI в. на Северном Кавказе зародилось Терское казачество, а в XVII в. — Сибирское казачество^{81}.

На вершине церковно-монашеской иерархии находились патриарх, митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты и настоятели крупнейших монастырей. Среди монашества выделялись игумены и игуменьи, келари, строители, казначеи, иеромонахи^{82}. Роль поверенных в делах монастырей и церковных иерархов играли стряпчие, от которых требовалось не столько знание российского законодательства, сколько изворотливость, умение за счет «посулов» нужным людям уладить дело. Более низкое положение занимали служки, деловые (зависимые) люди, монастырские детеныши (наемные работники). Белое приходское духовенство и причт состояли из попов, дьяконов, дьячков, псаломщиков, пономарей, звонарей, сторожей, проскурниц (просвирниц, пекущих просвиры). Хотя П. В. Знаменский подчеркивал преобладание в XVII в. наследственного характера передачи мест священниками преимущественно своим сыновьям, П. С. Стефанович, проанализировав приходскую жизнь допетровской эпохи, пришел к выводу, что духовенство тогда еще не оформилось в отдельное сословие^{83}. Приходское духовенство выполняло ряд обременительных для него повинностей в пользу самой церкви, а также казны. Сельские же дьячки и пономари наравне с крестьянами несли государево тягло^{84}.

К беломестцам относились приказные люди, гости, служилые люди «по прибору», население частных (до 1649–1652 гг.) и государевых слобод, казенные ремесленники, жители слобод, записные каменщики, кирпичники, ямщики (ямские охотники). Вот перечень беломестцев Белоозера, согласно дозорной книге 1617/18 г.: «В городе на осадных дворах и за городом на посаде 3 человека подячих, 12 человек пушкарей, 50 человек стрелцов, 17 человек каменщиков, 7 человек кирпищиков, 11 человек розсылщиков»^{85}. Часть казенных ремесленников (кузнецов, оружейников, каменщиков, кирпичников и др.) проживала в государевых слободах, другие же — на посадах, вперемешку с посадскими людьми. Во второй половине XVII в. в Оружейную слободу Тулы переселялись местные кузнецы-оружейники, стремившиеся освободиться от посадского тягла^{86}.

Еще в XVI в. власти создали три корпорации служилых людей по финансово-хозяйственной части — гости, Гостиная и Суконная сотни, — пользовавшиеся, как и «московские торговые иноземцы», за выполнение казенных служб определенными привилегиями^{87}. Как считает В. Д. Назаров, гости еще со второй половины XV — первой половины XVI в. «возглавляли институты самоуправления тяглых горожан», распределяя между ними денежные и натуральные налоги, а также казенные повинности (военную, подводную, строительную и др.), контролируя городское благоустройство^{88}.

Гости, как правило, располагались на лестнице чинов ниже дьяков. Однако в 1649–1659 гг. это положение ненадолго изменилось. В 1649 г. гости подали иск с претензией, что дьяки «хотят их затеснить, написали в Уложенной книге (Соборном уложении 1649 г. — В. П.) после всех чинов людей последними людьми, а свой чин написали выше их, гостей, многими места»^{89}. В обстановке социально-политического кризиса 1649 г. царское правительство удовлетворило притязания гостей, перепечатав тираж Соборного уложения, и в перепечатанных экземплярах гости были названы выше дьяков. Но в 1659 г. местническое дело разгорелось вновь, и дьяки вернули себе положение в чиновной лестнице выше гостей, которое существовало до 1649 г.^{90} В отличие от дьяков, гостей не включали в боярские списки и книги^{91}. Ряд приказных дьяков XVII в. (Алмаз Иванов, Аверкий Кириллов, Назарий Чистой и др.) происходили из гостей^{92}. Сыновья гостей, не удостоенные звания гостя, стали именоваться «гостиными детьми», а внуков гостей в первой половине следующего XVIII в. назвали «гостиными внуками». В «Повести о Горе-Злосчастии» добра молодца, прогулявшего в кабаке купеческий капитал, сажают на пиру «за дубовый стол, не в болшее место, не в меншее, садят ево в место среднее, где седятдети гостиные»^{93}.

В таможенных книгах Вологды 1634–1635 гг. не раз упоминаются приказчики гостей Григория Никитникова, Андрея и Василия Юдиных, Надей Светешникова, а в отношении других торговцев нет указаний на принадлежность к Гостиной или Суконной сотням^{94}. В таможенных книгах сибирских городов XVII века (Верхотурья за 1673/74 г., Красноярска за 1673 г., Сургута за 1674/75 г., Тары за 1662 г., Тобольска за 1672/73 г., Тюмени за 1672/73 г.) чаще всего фигурируют просто «торговые люди», «посадские люди», «промышленные люди», «гулящие люди», «служилые люди», «лавочные сидельцы», приказчики торговцев без указания их точного чиновного статуса^{95}. Он был важен для таможенников только, когда дело касалось товаров тарханщиков, наделенных привилегией освобождения от уплаты пошлин, каковой не обладали торговые люди Суконной сотни.

Посадские общины объединяли людей разных чинов и профессий: торговцев, ремесленников, ремесленников-торговцев, строителей, возчиков, бобылей, захребетников, подсоседников, лекарей, скоморохов («веселых людей»). В фискальном отношении они именовались черными людьми, несшими государево тягло и делившимися в зависимости от имущественного положения на «молодших», «середних» и «лучших» тяглецов^{96}. Посадские люди выполняли разного рода казенные повинности и службы^{97}. Некоторые из городских жителей занимались землепашеством, а те, кто не имел либо лишился собственных промыслов, становились наемными работниками, не чураясь «черной работой»^{98}. По переписи 1646 г. на посаде в Вязьме числилось 240 дворов, том числе «23 двора торговых людей, торгуют в лавках и не в лавках и, отъезжая, всякими тавары, 162 двора всяких промышленых и ремесленых людей, а иные работают чорную работу»^{99}.

Социальная стратификация городского населения России отражена в статье 26 «О бесчестье» Судебника 1550 г., в которой выделены три категории горожан: 1) большие торговые гости; 2) средние торговые и посадские люди; 3) черные городские люди «молодчие». Спустя несколько десятилетий именно из числа средних торговых людей власти стали формировать Гостиную и Суконную сотни. Приговор церковно-земского собора 1584 г. обращал внимание лишь на тех торговых людей, кто стал закладчиком^{100}. В приговоре о служилых холопах от 1 февраля 1597 г. говорилось о людях, находившихся в холопстве у представителей разных чиновных групп, в том числе «и у гостей, и у всяких торговых людей»^{101}. Во главе городских общин стояли земские (посадские) старосты, которым помогали земские целовальники. «Староста градцкий» переводился на греческий язык в старшем Азбуковнике второй четверти XVII в. как «архисинагог»^{102}.

К числу посадских людей относились и лекари. Во Фрев-кове переулке Новгорода Великого находилось «место пусто тяглое Савки ликаря: и Савка сшел безвестно, обнищав, в 89-м году (1581/82. — В. П.), длина шестнатцать сажен, а поперег восмь сажен». Некоторые из народных лекарей специализировались на кровопускании. В писцовой книге Великого Новгорода 1583–1584 гг. зарегистрированы: на Прусской улице «место пусто тяглое Васюка кровопуска: и Васюк умер в 78-м году (1570/71. — В. П.), длина семнатцать сажен, поперег пять сажен»; «с Чюдинцове улицы на левой в переулок к Апостолом на правой стороне» нетяглый «двор владычня повара Наумка да вдовы Марьицы Семеновы жены кровопуска; длина осмнатцать сажен, а поперег семь сажен». Согласно царскому указу 1649 г. предписывалось «всяких чинов людей слободы», устроенные в городах, «на государевых посадских землях», отныне «со всеми людми и с землями по роспросу взять в посад»^{103}.

Посадская община в России представляла собой территориальную корпорацию, которая пристально следила за тягло-способностью каждого своего члена и за сохранением своей целостности^{104}. Помимо прямых налогов (стрелецких, ямских, полоняничных денег), на посадское население возлагались разного рода обременительные государевы повинности (дорожная, строительная, подводная, постойная и др.) и службы (при таможнях, кабаках, банях, мельницах и др.)^{105}. По имущественному положению оно делилось на «лучших», «серед — них» и «молодших» людей. Наряду с общностью интересов, существовали и значительные противоречия между верхушкой и низами посада. Посадские люди Сольвычегодска (1648 г.), Устюжны Железопольской (1649 г.), других городов и уездов не раз обращались к царю Алексею Михайловичу с челобитными, умоляя снизить налоги^{106}.

Горожане-тяглецы постоянно проявляли недовольство тем, что от государева тягла были освобождены жители белых слобод, которые принадлежали крупным светским и духовным землевладельцам, а также закладчики. В результате повышалась налоговая нагрузка для тяглого посадского населения. Только в Боровске в XVII в. насчитывалось до 15 слобод, принадлежавших монастырям и храмам. В Москве и ее окрестностях слободами владели патриарх, ряд монастырей (Данилов, Донской, Новодевичий, Симонов, Чудов и др.) и представителей высшей аристократии (Н. И. Романов и др.).

Восстание 1648 г. в Москве ускорило начало посадской реформы. Ее правовая база была заложена указами, принятыми 13 ноября, 25 ноября, 18 декабря 1648 г. в ответ на челобитные дворян и посадских людей. Чтобы удовлетворить эти требования, указом 25 ноября 1648 г. предписывалось взять на государя в Москве и других городах все торговые и ремесленные слободы беломестцев «без лет и сыску», то есть без учета времени их возникновения. По указу 18 декабря 1648 г. в состав посадского тяглого населения зачислялись также ремесленники и торговцы из пригородных сел и деревень^{107}.

Глава XIX «О посадских людех» Уложения 1649 г., в которой была изложена в целостном виде программа посадской реформы, узаконила конфискацию белых слобод, принадлежавших частным лицам и церковным учреждениям, и возвращение в тягло посадских людей-закладчиков^{108}. Особое внимание уделено посаду столицы России: Москва и москвичи упоминаются в 26 из 40 статей данной главы нового свода законов.

Сыскной приказ под руководством князя Ю. А. Долгорукова в течение трех лет, с 1649 по 1652 г., занимался «строением» (устройством) посадов. Впервые такое посадское «строение» в фискальных интересах государства проводилось при Б. Ф. Годунове, в 1600–1602 гг.^{109} Оно выражалось в пополнении тяглого городского населения за счет жителей белых слобод, пригородных сел, а также закладчиков и других лиц, выбывших из посадов^{110}. Главную роль в проведении посадского «строения» играли специально назначенные администраторы-«строельщики», направлявшиеся на места из Москвы Сыскным приказом и составлявшие «строельные» книги городских посадов. Активное участие в «строении» принимали также уездные воеводы и местные посадские миры.

В процессе посадского строения нередко возникали конфликты с владельцами белых слобод и их торгово-ремесленным населением. В целом по стране в результате деятельности «строельщиков» в 1649–1652 гг. число посадских дворов, а значит, городских тяглецов увеличилось более чем на 10 тысяч (на одну треть). Цифры прироста податного посадского населения по разным городам Европейской части России отличались. В Москве к посаду приписали 1410 дворов бело-слободчиков^{111}. Боровский посад стал состоять из 237 тяглых дворов, тогда как до проведения реформы там насчитывалось только 107 дворов. Крупная посадская община в результате приписки к посаду монастырских крестьянских слобод сформировалась к концу XVII в. в Курске^{112}. В Новгороде Великом и Пскове «строение» завершилось уже после подавления народных восстаний. Новгородский посад должен был увеличиться на 20 процентов за счет 130 дворов, которые надлежало изъять у патриарха, митрополита, монастырей, помещиков, приказных людей, служилых людей «по прибору». Однако при поддержке патриарха Никона новгородскому митрополиту удалось сохранить за собой 18 городских дворов^{113}. К псковскому посаду были приписаны 46 белых дворов. Сравнение результатов переписей Пскова 1646 и 1678 гг. не выявило ожидаемое увеличение численности тяглых дворов, что объясняется социальной мобильностью городского населения (переходом на другие посады, записью в служилые люди «по прибору» и т. д.)^{114}.

В результате безвозмездных конфискаций 1649–1652 гг. пострадали интересы не только духовных корпораций и светских владельцев белых слобод из среды высшей аристократии, но также «именитых людей» Строгановых, десяти московских гостей, ряда членов Гостиной сотни, у которых было отобрано несколько сотен дворов^{115}. Патриарший дом и монастыри вели борьбу за свои слободы. Под напором их обращений власти порой шли на уступки и возвращали городские владения церковным учреждениям, хотя это и противоречило фискальным интересам казны и вызывало недовольство посадских тяглых общин. Уже в 1649–1650 гг. на основе боярских приговоров было разрешено патриарху и Богоявленскому монастырю не отдавать часть своих слобод на посад Костромы^{116}. Посадские общины Старой Руссы и Ярославля вели длительную борьбу за приписку в тягло крестьян ярославского Спасского и Иверского монастырей^{117}. В результате двойственной политики властей во второй половине XVII в. городские владения церковных организаций (от единичных дворов до целых слобод) сохранились в 60 городах Европейской части России^{118}.

Власти смирились и с несанкционированными переселениями предприимчивых крестьян на посады, совершенными с 1649 по 1684 г., о чем, в частности, свидетельствует царская грамота новгородскому воеводе князю Б. Прозоровскому от 8 ноября 1693 г. о зачислении в посадское тягло крестьян, поселившихся в Новгороде в этот временной промежуток^{119}.

Крестьянство состояло из нескольких категорий: государственные (черносошные, ясачные) крестьяне; дворцовые крестьяне; частновладельческие (вотчинные, помещичьи) крестьяне; монастырские и архиерейские крестьяне; сельские бобыли; захребетники; подсоседники^{120}. В жесткой крепостной зависимости от светских и духовных феодалов оказались частновладельческие (вотчинные, помещичьи) и монастырские крестьяне. Государственные и дворцовые крестьяне входили в резервную армию для пополнения крепостного люда, поскольку населенные ими села и деревни царские власти порой передавали в частные руки. Кое-кто из вотчинных, монастырских и архиерейских крестьян проживал не в сельской местности, а в городских частновладельческих слободах и занимался не сельским хозяйством, а ремеслом, промыслами и торговлей. Спорным является вопрос о социально-экономическом положении так называемых крестьянских детей — одной из категорий оброчных крестьян, освобожденных от барщины^{121}.

Существовали и просто вольные (гулящие) люди, ярыжки, не гнушавшиеся любой поденной работой по найму. Маргинальное положение занимали нищие. В Смутное время начала XVII в. вследствие полосы неурожайных лет, серии эпидемий, действий отрядов интервентов и казаков число обездоленных людей в стране значительно возросло. Не имея возможности уплатить государев налог и выполнить прочие повинности, кое-кто из мужчин не выдерживал, бросал семью и уходил из родного города в поисках счастья. Оставшись без глав семейств и без средств существования, многие женщины нищенствовали. Только в Великом Устюге, поданным писцовой книги 1623–1626 гг., вдовы, проживавшие в 27 из 689 городских дворов, бродили по миру, прося подаяние. Для не имевших жилья нищих, а также для немощных одиноких стариков горожане построили на мирские деньги две богадельни у храма Иоанна Богослова^{122}.

В Московском царстве сформировалась целая лестница чинов (думных, дворянских, духовных, приказных, купеческих, посадских, крестьянских) и должностей (придворных, казенных, военных, уездных, земских, общинных), назначаемых либо выборных. Термин «чин» («чины») широко использовался в официальной делопроизводственной терминологии и государственной практике. Согласно представлениям В. О. Ключевского, «ход начавшегося приблизительно с половины XVII в. разрушения чиновного уклада русского общества обозначился тремя процессами — соответственно трем основаниям, на которых были построены различные части лествицы чинов»: 1) разверстка приказной службы между служилыми людьми по отечеству; 2) распределение казенных поручений между земскими людьми по личному доверию; 3) раскладка ратной службы и тягла между служилыми и земскими людьми по их хозяйственным состояниям^{123}. Как мне представляется, эти тенденции более четко прослеживаются лишь с конца XVII в.

Московские служебные чины (ранги) допетровской России так и не объединились в сословия, а представляли собой предсословные (либо квазисословные) группы, лишь позднее, в XVIII в., слившиеся в сословия. В отличие от Западной Европы, в России процесс законодательного оформления сословного строя шел медленно, неравномерно и затянулся до второй половины XVIII в., когда сложилась и система сословного суда. Само же понятие «сословие» стало использоваться для обозначения социально-правового деления населения только с начала XIX столетия.

К зависимым людям, не входившим в чиновную систему, относились кабальные и старинные холопы. С середины XVII в. наблюдается процесс социально-правового сближения старинных (крепостных) холопов и крепостных крестьян^{124}.

Административная и отчасти судебная власть концентрировалась в руках лиц, назначавшихся сверху: членов Боярской думы, руководителей приказов, провинциальных воевод и дьяков, городовых приказчиков. Служебные дела высшие чины порой решали на основе неформальных родственных и приятельских связей, путем частной переписки^{125}.

На выборных должностях находились губные, земские старосты, купеческие, поповские старосты, земские судейки, таможенные головы и головы кружечных дворов «на вере», целовальники, старосты промысловых артелей, казачьи атаманы. Вместо волостных десятильников первой половины XVII в. во второй половине столетия появились поповские старосты (заказчики, заказные попы), выбиравшиеся из среды приходского духовенства и игравшие важную роль в повседневном функционировании административно-финансового и судебного аппарата епархий^{126}.

Социально-чиновная структура России на протяжении XVII в. претерпела определенные изменения. Повышенная социальная мобильность, характерная для Смутного времени 1604–1618 гг. и сопровождавшаяся временными нарушениями местнических порядков (например, Кузьма Минин за два неполных года прошел путь от простого посадского торговца из Нижнего Новгорода до думного дворянина), по мере выхода из Смуты уступила место традиционной устойчивой чиновной иерархии. Во второй половине столетия боевые холопы уже не могли вступить в провинциальные дворянские корпорации. В результате посадского строения 1649–1652 гг. значительно уменьшилось число белослободчиков (беломестцев) и увеличилось черное посадское население.

Эпоха Средневековья и раннего Нового времени характеризуется не только феодальной иерархией, лестницей чинов, системой должностей разного уровня. Присущая ей корпоративность способствовала созданию и функционированию общностей горизонтально-вертикального характера. Горизонтальные связи в России носили отчасти территориально-корпоративный характер. Общие служебные интересы объединяли членов дворянских уездных корпораций и десятней, посадских, сельских и монашеских общин, казачьих сообществ, жителей городских сотен и слобод, гостей, торговых людей Гостиной и Суконной сотен, «поручиков» (поручителей). Чиновные люди разных разрядов входили в состав одного церковного прихода и могли также временно сплачиваться на основе общих интересов, например, поручительства, получившего широчайшее распространение при оформлении откупных грамот, выезда за границу, казенных и частных подрядов и т. д. Членов служебных купеческих корпораций (гостей, Гостиной и Суконной сотен) объединяла коллективная ответственность за выполнение казенных служб, жителей посадских и сельских общин (их структурных подразделений — концов, сотен, слобод, десятней, сороков и др.) — круговая фискальная порука. Российские купцы XVII в., принадлежа к разным чинам (рангам), занимались одним делом — организацией крупного, среднего и более мелкого по масштабам товарообмена. С конца XVII в. в источниках для обозначения представителей разных чинов появляется термин «разночинцы».

Административно-территориальное деление российских городов XVI–XVII вв. отличалось терминологическим разнообразием. В писцовых и переписных книгах дворы их жителей распределялись по «концам» (Ладога, Новгород Великий, Тула, Ярославец Малый и др.), слободам и слободкам (повсеместно), сотням и полусотням (Дедилов, Калуга, Москва и др.), «сторонам» (Орешек, Холм) и другим территориальным структурным единицам, внутри которых чаще всего существовали улицы и переулки^{127}.

Кроме того, существовали объединения хозяйственно-производственного характера: промысловые артели и ватаги, торговые ряды и складничества, караваны и т. д. Определенной спецификой обладали военные отряды, ватаги рыбаков и охотников, временные купеческие сообщества («котлы», караваны), внутри которых, наряду с хозяйственно-бытовыми отношениями, возникали сиюминутные общности на психологическом уровне, связанные с моментами опасности и прочих приключений.

Административно-территориальными единицами в России в XVI–XVII вв. были уезды, посады, волости, станы. Судебная власть губных старост, выбиравшихся с середины XVI в. из числа провинциальных дворян, осуществлялась в пределах судебно-административных округов — губ. Огромную роль играли городские (посадские) и сельские общины (миры) с их круговой порукой. Подати посадским общинникам-тяглецам, делившимся на три категории: 1) «лучшие»; 2) средние»; 3) «молодшие», устанавливались «по животам и промыслам». Кроме того, на посадах выделялись и совсем уж «худые» дворы и их владельцы. Поскольку сохи, доли сох и даже «живущие четверти» были довольно крупными окладными единицами, налоги в казну распределялись внутри тяглых миров, сельских волостей и станов на основе выделенных паев, именовавшихся по-разному («белки», «выти», «деньги», «мортки», «рубли»). Это обычно проходило на общинных сходах либо собраниях уполномоченных общин («заседках») в трапезных местных храмов или в земских избах. Конечно же, не обходилось при этом без конфликтов между зажиточными и менее состоятельными членами общин^{128}. В Смутное время, когда российская государственность переживала глубокий и системный кризис, сопровождавшийся возникновением нескольких правительственных центров, которые претендовали на центральную власть, значительно повысился авторитет территориальных социальных общностей — провинциальных посадских общин и городовых советов.

Анализ и сопоставление разноплановых письменных источников заставляет отвергнуть жесткую марксистскую схему формирования антагонистических классов с первых веков российской государственности. Даже на материалах XVII в. невозможно выделить, скажем, класс феодалов, класс крестьян, класс горожан, ибо и феодалы, и крестьяне, и горожане состояли из представителей разных чинов, людей разного имущественного достатка и разного отношения к собственности (средствам производства), способам и размерам извлечения общественного богатства. Не сформировались еще и сословия как крупные замкнутые социально-правовые общности людей, наделенных правами и обязанностями, которые были бы четко очерчены и закреплены в законодательстве и обычно передавались по наследству. Сложнейшая многоуровневая структура социума допетровской России, ее многоукладная экономика, судебная и правовая системы не укладываются в рамки как классового, так и сословного деления.

Горизонтально-вертикальные общности

Общество той поры отличалось как чиновно-должностной иерархией, имущественным расслоением, так и социально-профессиональными, социально-территориальными, социально-фискальными и социально-церковными связями горизонтального характера, отражающими прежде всего жизненную среду. Слово старославянского происхождения «середа», слегка сократившееся в церковно-славянском книжном языке («среда»), с давних пор означало не только середину чего-либо и средний день недели, но и совокупность людей, сообщество, общину^{129}. Среда — это определенное сообщество подданных московских царей, отличающихся по ряду характерных признаков (чин, должность, имущественное состояние, правовой статус, профессия, занятие, административно-территориальная либо фискальная единица). Православные россияне XVII в., обладая даже общей этноконфессиональной идентичностью, действовали и существовали в самых разных средах обитания: феодальной, приказной, воинской, церковной, купеческой, крестьянской, холопской, крепостнической. Этим социально-правовым, социально-экономическим и социально-профессиональным средам частично соответствуют термины и терминологические словосочетания, использовавшиеся преимущественно в нарративных источниках и челобитных XVII в.: 1) «земледетельный чин», 2) «духовный чин», «освященный чин», «священный чин»; 3) «воинский чин», «воиньствующих чин», «военный люд», «воинство», «служивый чин»; 4) «приказные люди» («приказные чины»); 5) «купечество») («торговый чин», «купецкий чин», «торговые люди»).

В одну и ту же социальную либо территориальную среду, в которой выделялись верхний, средний и нижний слои, могли входить носители разных чинов, представители разных религиозных конфессий и этносов, люди разных занятий и разного достатка.

Феодальную среду представляли царская фамилия, чины служилых людей «по отечеству», верхушка приказной бюрократии, высшее и среднее духовенство, гости, а также духовные корпорации (монастыри). К крепостной среде относились прежде всего частновладельческие (вотчинные, поместные, церковные) крестьяне и монастырские крестьяне, но она могла также пополняться за счет архиерейских, дворцовых и черносошных (государственных) крестьян. Купеческая среда состояла из гостей, членов Гостиной и Суконной сотен, торговых иноземцев, посадских людей, служилых людей «по прибору», жителей частновладельческих (до 1649–1652 гг.) и государевых слобод, торгующих крестьян, владельцев лавок из числа священников, государевых и монастырских купчин, «промысловых людей» («промышленных людей»), «промышленников». Холопская среда включала полных, старинных холопов (крепостных людей), кабальных холопов, боевых холопов, пашенных холопов, дворовых людей, ремесленников. Воинская (полки, сотни, отряды и др.) и территориальные среды (городские общины, церковные приходы) отличались от социально-правовых и социально-профессиональных сред разнообразием чинов.

Воинская среда объединяла во время походов и сражений служилых людей «по отечеству» (русских, татар, иностранцев), служилых людей «по прибору», боевых холопов, даточных людей, офицеров-иноземцев, драгун, рейтаров, солдат из полков нового строя, вольных казаков, а также крестьян, призванных служить в «посохе» (вспомогательных саперных отрядах). В городские ополчения входили посадские торговцы и ремесленники^{130}. Не являвшихся на смотры и в военные походы дворян («нетчиков») заносили в специальные списки и привлекали к ответственности^{131}. С вотчин, поместий и черносошных волостей на военную службу, особенно во время войн, привлекались даточные люди из крестьянской среды. Порой они должны были являться в конном строю вместо служилых людей «по отечеству». Так, в 1633 г., когда Россия вела военные действия с целью возвращения Смоленщины и других западных земель, отторгнутых в конце Смуты, пришлось в очередной раз призвать на государеву службу «даточных людей конных и с каким боем»^{132}.

Нередко одним и тем же делом, главным образом торговлей, ремеслом и промыслами, активно занимались люди, принадлежавшие к разным чинам: от гостей, членов Гостиной и Суконной сотен, посадских людей — до служилых людей «по прибору» (стрельцов, пушкарей, воротников, городовых казаков), монахов, священников, государственных, монастырских и частновладельческих крестьян, вольных казаков. Всех их можно отнести в данном случае к купеческой (торговой) среде. Землю пахали и ухаживали за скотом не только крестьяне, но и сельские священники и дьячки, которые вели, по сути дела, крестьянский образ жизни.

С XVII в. начинается процесс постепенного увеличения численности работников умственного труда — приказных подьячих, площадных писцов, типографских наборщиков.

Подавляющее большинство посадских людей проживали в деревянных домах. Каменное светское строительство было по карману в XVII в. только верхушке городского населения. «Знатные люди и первейшие торговцы живут в каменных палатах, которые начали строить тридцать лет назад», — писал Юрий Крижанич; его свидетельство подтверждает и голштинец Адам Олеарий^{133}.

По мнению Л. А. Черной, в XVII в. распространяются «купеческая архитектура со своими пристрастиями в декоре, тяготением к народным основам, купеческая литература (о купцах и для купцов), особый купеческий быт»^{134}. Будучи всегда неоднородным, русское купечество представляло одну из самых подвижных социальных групп, отличавшуюся неустойчивостью общественного и имущественного статуса, стремлением к освоению нового, склонностью к распространению чужеземных заимствований. Его активность и воздействие на жизнь средневекового русского общества не ограничивались лишь торгово-экономической сферой. Гости и другие представители зажиточного купечества занимали в XVII в. довольно высокое социальное положение, их деятельность оказывала влияние на формирование культурной среды русских городов, особенно Москвы, Новгорода Великого, Пскова.

Социально-чиновная дифференциация и имущественное расслоение сочетались с горизонтальными связями внутри российского социума, обеспечивавшими его относительную устойчивость, но нарушавшимися во время социально-политических и экономических потрясений. Вертикальная иерархия и имущественная поляризация частично нивелировались и смягчались за счет горизонтальных общностей и связей.

Однако социальное равновесие, базировавшееся на диалектическом сочетании единства и противоположностей людей разных чинов, должностей, правового статуса и имущественного положения, не отличалось перманентной устойчивостью. Во время народных бунтов, в дни народных бедствий (войн, резкого повышения налогового гнета, неурожаев, эпидемий) безмерная жадность и лихоимство торговцев-спекулянтов, массовые злоупотребления представителей центральной и местных властей подвигали низы общества к ожесточенным выступлениям. Зачинщиков беспорядков, мятежей в допетровской России именовали «заводчиками», участников антиправительственных выступлений — «ворами», «воровскими людьми»^{135}. А среди тех и других были носители разных чинов, которых на время объединяло недовольство своим положением и политикой самодержавного государства. Так, в московском Соляном бунте 1648 г. участвовали и черные посадские люди, и крестьяне, и стрельцы, и представители клира, и даже провинциальные служилые люди «по отечеству» (мелкопоместное дворянство).

Среди населения улиц Варварки и Ильинки московского Китай-города, по данным переписной книги 1638 г., можно было встретить и обладателей думных чинов, и служилых людей «по отечеству» более низких рангов, и приказных людей (дьяков и подьячих), и священников, и членов купеческих корпораций, и холопов^{136}. Такая же картина была характерна и для Белого города, о чем свидетельствует, в частности, описание центра Москвы, сделанное после апрельского пожара 1629 г.^{137} Понятно, что аристократия в своей повседневной жизни не могла обойтись без приходского духовенства, ремесленников, слуг-холопов, торговцев, живших на территории вблизи городских дворов знати, хотя большая часть рядового посадского («черного») населения столицы проживала в более отдаленных от Кремля районах (сотнях и полусотнях) Белого города и Земляного города. Казенные ремесленники определенных специальностей (ткачи, кузнецы и др.), ямские охотники (ямщики), стрельцы чаще всего селились компактно в слободах.

В расположении усадеб представителей разных чинов в провинциальных городах России прослеживаются определенные социальные маркеры. Проанализировав материалы XVII в. из Великого Устюга, Вологды, Нижнего Новгорода и Мурома, Л. А. Тимошина выявила, что топография дворов гостей и членов Гостиной сотни «подчинялась определенным закономерностям, основными из которых были концентрация дворов и приезжего, и местного купечества на перекрестках водных и сухопутных путей, вдоль основных торговых дорог или набережных рек и создание крупных городских усадеб или слобод, значительно превышающих по своим размерам дворы рядовых горожан, крупнейшими купцами, в основном, уроженцами данного города или лицами, тесно связанными с ним в своей торгово-промысловой деятельности»^{138}.

Общностью интересов отличались жители новгородских концов, московских сотен и полусотен, государевых и частновладельческих (до посадской реформы 1649–1652 гг.) белых слобод. В Москве существовали Кадашевская, Кузнецкая, Мещанская, Садовая, Хамовная и другие слободы. Стрелецкие, ямские и прочие казенные слободы имелись и в других городах России XVII в.

Первичными родовыми и хозяйственными ячейками российского общества были малые и большие семьи^{139}. На материалах переписной книги Вологды 1678 г. М. С. Черкасова выделила три типа городских семей: 1) семьи прямого родства; 2) семьи бокового родства; 3) семьи с неродственниками. Самой распространенной в Вологде (55,2 процента) была малая отцовская семья, которая состояла из супругов и неженатых еще сыновей^{140}. Иная картина характерна для южных уездов Европейской части России, где число односемейных дворов с одним хозяином в разных городах в XVII в. колебалось от 9 до 28 процентов, но чаще всего один двор занимали несколько поколений посадской семьи^{141}. Институт семьи играл важную роль не только в процессе воспроизводства, но и в социализации, передаче жизненного и хозяйственного опыта, национально-конфессиональных традиций, культурно-бытовых устоев.

Главным отличительным признаком в России была не национальность, а религиозная принадлежность человека. Предпочтение, естественно, отдавалось православным, разделившимся в результате церковной реформы царя Алексея Михайловича на никониан, перешедших на новые обряды и богослужебные книги, и старообрядцев, стойко, порой до фанатизма, выступавших за «старую веру» и обрядность. Против церковной реформы выступало прежде всего низшее приходское духовенство (как городское, так и сельское), близкое по уровню и образу жизни к рядовым горожанам и крестьянам^{142}.

На протяжении XVII в. в России сосуществовали несколько разновидностей социальной стратификации:

1) социально-правовое деление (категории свободных и несвободных людей, чины, совокупности которых представляли собой предсословные группы);

2) социально-экономическое деление по отношению к средствам производства (внутри чиновных разрядов);

3) социально-профессиональное деление (занятия и профессии разной степени престижности, специфики и доходности);

4) социально-имущественное деление по состоянию и доходам (высший, средний, низший, беднейший слои);

5) социально-территориальное деление (исторически сложившиеся уезды, сельские и посадские общины, городские районы, сотни, слободы, улицы и др.);

6) социально-корпоративное деление (дворянские уездные корпорации и десятни, трудовые коллективы-артели, торговые ряды, ремесленные слободы, купеческие товарищества, монашеские общины);

7) социально-фискальное деление (фискальные единицы, объединенные круговой порукой);

8) социально-религиозное деление (конфессии с неравноправным положением, внутриконфессиональные группы;

9) социально-родственное деление (большие и малые семьи);

10) социально-возрастное и половое деление (несовершеннолетние, совершеннолетняя неженатая и незамужняя молодежь, люди зрелого возраста, пожилые люди).

Социальное устройство общества допетровской России превратилось в сложнейший механизм как взаимодействия, так и отторжения разных сил, чинов, должностей, предсословных (квазисословных), имущественных, профессиональных, территориальных, конфессиональных групп и внутригрупповых прослоек. Наряду с объективными факторами на настроения и позиции разных представителей одного и того же чина, одного и того же сословия, одной и той же социально-профессиональной (территориальной, корпоративной, конфессиональной) общности, одной и той же имущественной группы влияли и субъективные обстоятельства.

В отечественной историографии XX в. под воздействием догматического марксизма делался упор на антагонистическом характере вертикальной структуры феодального общества, на неравноправии больших групп людей в социально-юридическом (сословия) и социально-экономическом (классы) отношениях. Однако наряду с вертикальной структурой существовали разнообразные горизонтальные социальные общности, члены которых были связаны между собой в повседневной жизни. Горизонтальные общности возникали и на основе вложения капиталов для торговли (складничества), и на базе общей недвижимой собственности (шабры-совладельцы соляных колодцев), и путем объединения трудовых усилий (промысловые артели и ватаги бурлаков, охотников). Обстановка внутри горизонтальных общностей отличалась неоднозначностью, выражавшейся в сочетании взаимопомощи, круговой поруки, элементов клиентелизма, патернализма, патроната (закладничество) с имущественным расслоением, поляризацией служебных и фискальных интересов^{143}.

Разветвленное социальное древо постепенно обросло пышной многоцветной кроной. И его картина, изображаемая нередко только при помощи двух красок (черной или белой) либо на основе жесткой схемы классов и сословий, выглядит упрощенной и, как результат, искаженной. Внутри и феодальной среды, и воинской среды, и приказной среды, и купеческой среды, и посадской среды, и крестьянской среды, и среды духовенства проявлялись как общие, сближающие интересы и черты, так и разного рода противоречия (на чиновной, должностной, имущественной почве).

Давно пора уже отказаться от создания искусственно-механических схем устройства феодального общества (не существовавших классов и не оформившихся еще сословий) за счет одномерной и субъективной подборки материалов и догматической их интерпретации. Реальная структура российского социума допетровской эпохи представляется более сложной, разветвленной, разноуровневой.

Социальное пространство России менялось на протяжении столетий, особенно в переломные эпохи. Члены вертикальных и горизонтальных групп разного уровня находились в прошлом и находятся сегодня в состоянии постоянного социального взаимодействия. Вертикально-горизонтальная структура антагонистического общества обеспечивала его относительную социально-экономическую стабильность. А ее ослабление либо резкие деформации приводили к нежелательным для верхушки катаклизмам. В результате резкого ухудшения экономического и правового положения в поляризованном обществе вспыхивали крупные социально-политические волнения. Впервые они приобрели характер подлинной гражданской войны именно в Смутное время начала XVII столетия.

Женская доля

Положение жены Кузьмы Минина, ставшей в 1616 г. вдовой, невозможно понять без обращения к материалам о социально-правовом статусе, повседневных заботах и экономической активности русских горожанок XVI–XVII вв., которые до сих пор недостаточно исследованы историками. Лишь в капитальной монографии Ю. А. Мизиса обобщены немногочисленные документы XVII в. из городов Центрального Черноземья об участии посадских женщин в торговых операциях^{144}. Но их жизнь, во-первых, не ограничивалась одним лишь товарообменом, а, во-вторых, нуждается в более полном и всестороннем освещении на протяжении более длительного периода и в общерусском масштабе. Очень важно избежать при этом как архаизации, так и модернизации, то есть при оценке социально-экономического и бытового положения женщины допетровской России учитывать нюансы исторической психологии, исходить из устоявшихся представлений и традиций того времени, отличавшихся от более поздней (и тем более современной) эпохи. Речь идет, прежде всего, о рядовых горожанках — женах черных посадских людей, мелких торговцев и ремесленников.

Чем же жили, помимо забот о семье и домашнем хозяйстве, рядовые посадские женщины в допетровской России, были ли они все темными и забитыми, имели ли право самостоятельно заниматься торгово-предпринимательской деятельностью, каков был их юридический статус в русском обществе? Попытаемся ответить на поставленные вопросы и дать объективную оценку социально-экономическому положению женщины из посадской среды России эпохи Средневековья и раннего Нового времени.

Наибольшую ценность для нас в этом плане представляют законодательные памятники, актовые материалы (прежде всего, челобитные, духовные и рядные грамоты), приказная документация, писцовые, переписные, дозорные, вкладные, кормовые и поминальные книги, записки иностранцев. Вместе с тем заметим, что гендерный аспект практически не отразился в летописании.

Законодательство Российского государства охраняло честь горожанок в зависимости от социального и имущественного положения их мужей. Согласно статье 26 Судебника 1550 г. штраф за «бесчестье» полагался «…торговым гостем болшим пятдесят Рублев, а женам их вдвое против их бесчестиа; а торговым людем и посадцким людем и всем середним бесчестиа пять рублев, а женам их вдвое бесчестиа против их бесчестиа;…черному городцкому человеку молодчему рубль бесчестиа, а женам их бесчестиа вдвое»^{145}. Таким образом, штраф в пользу жены рядового малоимущего горожанина составлял 2 рубля, а супруги зажиточного посадского жителя — 10 рублей. Законодатель оценивал честь представительниц «слабого» пола в два раза выше чести их мужей одного и того же социального положения. Очевидно, эта норма наказания за оскорбление жен купцов и посадских людей была впервые оформлена только в Судебнике 1550 г.

Штраф в удвоенном размере за «бесчестье» женщин (в том числе из посадской среды) зафиксирован и в Судебнике 1589 г., который предназначался для северных уездов Европейской части России: «А торговым людем посадцким и всем середним безчестия петь рублев, а женам их вдвое»^{146}. Согласно Соборному уложению 1649 г. за «бесчестье» жен «лутчих» тяглых посадских людей черных сотен и слобод могли взыскать с обидчика штраф в 14 рублей, средних людей — 12 рублей, малоимущих людей и жителей казенных сотен — 10 рублей^{147}. Для сравнения: «старицам местным» полагалось денежное возмещение в размере 5 рублей, просвирницам — 3 рублей. Честь дочерей оценивалась в четыре раза больше отцовского «оклада»^{148}.

Имущественные права средневековых русских горожанок имели гендерную специфику. Согласно Новгородской судной грамоте (XV в.), представители купечества, подобно боярам и «житьим людям», имели право вести судебные споры не только относительно собственных земельных владений, но и земель, принадлежавших их женам^{149}. Претендуя на пожню, которой ранее владел торговец-прасол Ананья, «Тимох Иванов холовской рядовитин» с улицы Легощей положил «приданую грамоту жене своей Афросинье да ее детей» (информация из отписной книги пригородных пожен Великого Новгорода 1536 г.)^{150}.

Вот какие правовые гарантии дал купцам перед восшествием на престол в 1606 г. боярский царь Василий Шуйский (его крестоцеловальная грамота воспроизведена в Пискаревском летописце и в «Ином сказании» конца первой четверти XVII в.): «…у гостей, и у торговых, и у черных, хоти которой по суду и по сыску дойдет и до смертные вины, и после их у жен и у детей дворов и лавок, и животов не отнимати, будет с ними они в той вине не были и невинны…»^{151}. Как видим, власти не проводили конфискации движимого и недвижимого имущества у домочадцев, чьи главы семейств из торговой среды были осуждены даже за самые тяжкие преступления перед государством.

Вдовы и их дети имели первоочередное право на покупку вотчин, принадлежавших их мужьям и отцам (указ от 16 февраля 1628 г., подтверждавший положения приговора 9 октября 1572 г.)^{152}. Овдовевшая русская женщина с одним ребенком могла рассчитывать на треть наследства, что было известно даже заезжим иностранцам^{153}. Митрополичьим указом, принятым не позже 14 марта 1561 г., в дополнение к более раннему указу от 2 января 1557 г., объявлялись недействительными те духовные грамоты женщин, которые удостоверялись одними лишь мужьями без других свидетелей воли душеприказчиц из числа их родственников («их племя»): «Которая жена умрет, а напишет в духовной мужа своего в приказщики, и тому мужу в приказщикех не быти, а та духовная не в духовную, потому что жена в его воле: что ей велит писати, то она пишет» (1557 г.); «А в которых духовных муж у жены в приказе пишется один, а сторонних людей с ним в той духовной не будет, и тем духовным не верити» (1561 г.)^{154}. Согласно статейному списку из девяти указов, одобренных 3 декабря 1627 г., бездетной вдове после смерти мужа доставались приданое и четверть имущества и недвижимости, за исключением родовых и выслуженных вотчин^{155}. Таким образом, законодательство феодальной России ограждало имущественные интересы представительниц «слабого» пола, в том числе из посадской среды, от посягательств мужей и их родичей.

Женщины упоминаются в пяти статьях главы XIX «О посадских людях» Соборного уложения 1649 г. Согласно статье 21, «которые посадские люди давали дочерей своих девок за водных за всяких людей, и тех водных людей их в черныя слободы не имати». Вместе с тем, если вольный человек женился на тяглой посадской вдове (статья 22) либо переходил после женитьбы в дом супруги, дочери посадского жителя (статья 23), то его причисляли к тяглому посадскому населению^{156}. Посадские девицы и вдовы, вышедшие замуж за беглых кабальных людей, крестьян или бобылей, вместе с мужьями и детьми отдавались владельцам беглецов (статья 37). Но если отец бежавшей из дома девицы либо вдовы, вступившей без его согласия в брак с подневольным человеком, обращался с челобитной к царю, всю новую семью переводили в состояние тяглого посадского населения (статья 38)^{157}. При этом имена и прозвища женщин не встречаются ни среди поручителей, ни среди свидетелей («послухов») при составлении разного рода частных актов (купчих, меновых, продажных, рядных грамот, завещаний и др.).

Кажется, не вполне объективно по отношению, по крайней мере, к русским высказывался Михалон Литвин, автор трактата «О нравах татар, литовцев и москвитян» (1550 г.): «Ни татары, ни москвитяне (Mosci) не дают женщинам никакой воли… Они не имеют у них прав»^{158}. В переписной книге Можайска 1595–1598 гг., наряду с владельцами дворов из числа мужчин-ремесленников и мелких торговцев определенной специализации, на каждой улице указывались вдовьи дворы^{159}. В 1673 г. вдовам принадлежали 49 из 503 дворов на посаде в Пскове, и посадские люди обращались к воеводе с просьбой освободить вдовьи дворы от тягла^{160}.

Женщины могли не только продавать, но также закладывать и жертвовать принадлежавшие им торговые помещения и другие владения. Аксинья, жена посадского человека Костромы Ивана Никитина, пожертвовала в 1569 г. Ипатьевскому монастырю две пожни^{161}. Кто-то из вдов уходил в монастырь. Очевидно, перед постригом в 1566/67 г. «Анна Анфимова, дочь Дылева, сделала вклад в Троице-Сергиев монастырь по сыне своем Андрее Бахтияре да по муже своем Иване у Соли Галицкие на посаде двор свой и с огородом, а на дворе хором; две горницы да 2 повалуши, да двои сени, поварня пивная, погреб, сенница изба ветчаная, ледник, сушило дощаное на зарубе с переходы, мыльня с сеньми, конюшня, сенница, да в огороде житница; варницу ватагу на большом колодязе с цреном и со всеми варничным нарядом, да анбар соляной с полатьми в струбех 23 венца, да на реке на Солонице луг повыше посаду»^{162}. Приведенная вкладная запись позволяет представить быт зажиточной семьи, занимавшейся добычей и продажей соли.

Согласно дозорной книге Софийской стороны Великого Новгорода 1586 г., вдове Марьице Федотовой, переведенной из Прусского заполья, по челобитью было выделено на пустых тяглых местах Прусской улицы полдвора площадью 38×7 сажен. Она относилась к числу малоимущих («молотчих») людей города^{163}. Жительница Кадашевской слободы Москвы получила в качестве наследства в 1654 г. одежду и деньги своего двоюродного брата, кадашевца Д. К. Чекана, умершего во время эпидемии чумы^{164}.

Женщины из посадской среды (как и представительницы других социальных групп русского общества) могли самостоятельно брать деньги в кредит, а также распоряжаться приданым и родовой недвижимостью. Согласно Статейному списку английского посольства в Россию Дж. Флетчера (1589 г.), англичанин Э. Мерш (Марш) обвинял дьяка Андрея Щелкалова в том, что тот «взял на Смирнове жене Араксалимова по кабале, которая ему была дана, 120 рублев»^{165}. Вдовам приходилось отвечать и за долги умерших мужей. Как правило, вместо посадских жительниц в документах расписывались мужчины. Отстаивая свои интересы, русская горожанка могла обратиться и к самому царю.

Согласно российскому законодательству, имелись кое-какие нюансы в положении тех, кто вступал в брак с представителями (представительницами) иной чиновной группы. 1 апреля 1655 г. из Земского приказа последовало указание: стольников, стряпчих и дворян московских, женившихся на вдовах и дочерях членов Гостиной, Суконной и черной сотен, «по женам имати в сотни в тягло и дав их на поруки с записьми, что им жить и тягло тянуть в тех сотнях, кто которой сотни возьмет»^{166}. Но чаще всего браки заключались внутри посадской среды. В рядной записи от 18 мая 1643 г. жителя Вологды рыбного прасола Ивана Аверкиевича Девкина «с вологжанкою с посадцкою вдовою Огрофеною Ивановою дочерью Мичюрина а с Федуловскою женою Аверкиева сына Костоусова» он прежде всего обязался: «взяти мне Ивану у нея вдовы Огрофены за себя ея девица Ульяна Федулова доч на срок майя в 24 день нынешнего стопятдесят перваго году». Далее перечислено приданое невесты: «образ пресвятыя Богородицы на золоте», верхняя одежда из сукна, шапка, жемчужное ожерелье, две пары серег с камнями и с жемчугом (с указанием стоимости всех вещей), корова, амбар деда невесты в рыбном ряду, полдвора, огород^{167}. В случае нарушения сговора неграмотный жених, за которого расписался его духовник, обязался уплатить матери невесты 30 рублей.

Не обходилось в сфере брачных отношений без курьезов. Так, например, посадский человек из Великого Устюга «Митка Емельянов сын Ходутин» жаловался в октябре 1626 г. на Наталью Бовину, задолжавшую ему по кабале 2 рубля, приходившую к его лавке и буквально требовавшую взять ее замуж. Отец Натальи вынужден был оправдываться перед челобитчиком: «Пожалуте, не гледите на нее, что де она без ума»^{168}. Еще одного устюжанина, посадского человека Григория Конева очень беспокоило недостойное, на его взгляд, поведение снохи Домны, не желавшей жить с его сыном и угрожавшей покончить с собой (явка от 18 ноября 1626 г.)^{169}.

На почве подозрений в неверности глава купеческой семьи мог безнаказанно избивать свою супругу (а вот за рукоприкладство по отношению к мужьям жены еще с древнерусской эпохи платили денежный штраф в 3 гривны серебра). 2 марта 1627 г. датирована жалоба овдовевшей жительницы Устюга Великого Аксиньи Леонтьевны Гурьевой на своего зятя Якова Югова и его дядю И. С. Югова, дурно обращавшихся с ее дочерью Натальей, женой Якова: «…биют и мучат без вины, а водят нагу и босу, а поят и кормят в урок, скудно, и повсегда насилствуют всяким насильем и угрожают убиством и смертию»^{170}. За убийство мужа женщину в допетровской России (независимо от причин и обстоятельств преступления) закапывали живой в землю, и она умирала мучительной смертью. Согласно «Новоуказным статьям о татебных, разбойных и убийственных делах» (22 января 1669 г.), если «жена учинит мужу своему смертное убивство или окормит его отравою, а сыщется про то допряма: и ее за то казнить, живу окопать в землю», даже когда дети либо ближние родственники убитого станут просить о пощаде^{171}.

Немало данных об участии женщин в торгово-экономической жизни русских городов отложилось в письменных материалах начиная с концаXV в., когда власти стали периодически проводить переписи податного населения. Согласно описанию 1497/98 г. посада Старой Руссы, в одном из дворов, принадлежавших Кириллу Тарасьину, проживала «Трясця сводница» с зятем Климкой, платившие налог (позем) в 10 денег^{172}. В книге упоминаются еще несколько вдов старорусских жителей, но без указания их занятий^{173}. В Торопецкой писцовой книге 1540 г. перечислены 20 вдов, одна из которых была дворницей (содержательницей двора, которым владел другой человек), 2 попадьи (одна из них оспаривала правомерность владения лавочным местом) и 39 незамужних женщин (10 проскурниц, 3 дворницы и 26 монахинь)^{174}. Две жительницы Каргополя, владевшие за оброк в 3–6 денег загородными пожнями, ставили на них 3–6 копны сена, которое шло на корм скоту^{175}. За годовой оброк в 1 гривну четверо женщин (две из них — вдовы), сидя на скамьях в конце Большого ряда, торговали в 1565–1568 гг. в Свияжске хлебом и калачами^{176}.

В лавочных книгах Великого Новгорода 1583 г. упоминаются торговые помещения, принадлежавшие женщинам: «Переулок к государьскому к большому двору поперег сажень с пядью: прилавок Лучкинской жены Овдотьицы Сапожниковы с Щитной улицы по затвору… оброку 7 ал.»; «Ряд Сапожной третей к Волхову по правой стороне лавки: полок Степанка Иванова сына Шепетника да Дарьицы Володимерской жены Иголниковы…» В Серебряном ряду располагалась лавка «Степанидки Ивановы жены с Лубяницы», платившей оброк в 5 алтын. А проживавшая на Черницыне улице жена «корыстовного купчины» Евдокия Васильева предпочла в 1573 г. уехать из Новгорода Великого в Москву^{177}. Женщины могли свободно распоряжаться собственным недвижимым имуществом, в том числе дворами, торговыми помещениями, амбарами. 4 июля 1591 г. «Матрена Федорова дочь, Мосеевская жена щепетникова с Рогатицы», жившая «у Григорья у перечника»», продала прилавок своего мужа в Перечном ряду Великого Новгорода «Никите Семенову сыну яблочнику»^{178}.

Согласно писцовой книге Пскова 1585–1587 гг., вдова Овдотья Богданова сдавала в наем шелковнику Омельяну два прилавка с полками в Сурожском ряду^{179}. Там же зарегистрирована лавка «вдовы Параскавьи Игнатьевы жены Лыткина, живет на Москве, оброку полтретья алтына»^{180}. На посаде небольшого города-крепости Изборска под Псковом, по данным 1585–1587 гг., одна из двенадцати оброчных лавок находилась во владении «вдовы Агафьицы Юрьевы дочери», которой принадлежала также клеть внутри крепостных стен. Совокупный годовой оброк за эти торговые помещения составлял 15 монет-московок. В Опочке тогда же было зарегистрировано 19 лавок и 31 лавочное место, среди владельцев которых упоминаются овдовевшая Матрена Федорова и проскурница Авдотья^{181}.

Из 15 лавок, принадлежавших женщинам и зарегистрированных в сотной грамоте Муромскому посаду 1573/74 г., лишь пять оказались пустыми, а в остальных велась торговля^{182}. На 1577/78 г. в Коломне пять лавок и две скамьи числились за представительницами слабого пола, которые (за исключением одного случая — «лавка Степаниды Лукьяновские жены Крупиникова, а ныне за Савою за рыбником») сами занимались торговыми делами. Правда, не всегда четко указывается, были ли они вдовами^{183}. В Свияжске, по данным писцовой и межевой книги 1565/66–1567/68 гг., пять из 27 совладельцев скамей, продававших хлеб и калачи, были женщинами. В Туле, однако, женщинам принадлежали лишь один амбар с солодом и одна лавка^{184}. Несколько жительниц Тулы (в том числе вдов) были в 1587–1589 гг. «дворницами»^{185}. В платежной книге 1595–1597 гг. Рязани (Переяславля-Рязанского) зарегистрирована лавка вдовы «Марьи Пушкоревы Ивановы жены Сурикова с детьми», годовой оброк с которой составлял 4 алтына^{186}.

Женским уделом, как свидетельствуют материалы конца XV–XVI вв., в основном была мелкая торговля съестными припасами, а также просвирами при храмах. В «Уставе князя Владимира о десятине, судах и людях церковных», архетип которого возник, скорее всего в XII в. (хотя ряд историков относят его к более позднему времени — к XIII или даже XIV в.), проскурница и «вдовица» причисляются к митрополичьим церковным людям^{187}.

Еще больше материалов об участии посадских женщин в экономической деятельности относится к XVII в. Судя по записям в расходных книгах 1613–1614 гг., для нужд царского двора у московских торговок и мастериц (иногда в одном лице) закупались различные галантерейные и швейные изделия: в частности, «торговке Степаниде Олексееве» было уплачено за «кружива мишурново кованого», «плетенку мишурново», «кружива немецкого кованого золотного», «кружива золото с серебром рогатово»; «торговке Парасковье Патриной» — за «кружива рогатово, золото с серебром»; «нитнице Оксюхе Иванове» — «за десятину нитей синих»; «Золотново ряду торговке Анне Красной за 10 арш. с полуаршином кружива серебреного, орликами в 20 нитей»; «торочнице Татьянке Петровой дочери» — за изготовление «торочков миткалинных» для нагольных шуб; «Холщевого ряду Ненилке рубашечнице за 2 рубахи да за двои портки»^{188}. Среди них были и незамужние женщины, а кое-кто имел лавки-мастерские в торговых рядах (Золотном, Холщевном).

В 1620 г. некая московская «торговка Анютка» искала в Посольском приказе управу на немецкого переводчика, не заплатившего ей за что-то «пяти рублев с полтиною» (Опись Посольского приказа 1626 г.). В еще одном судном деле 1623 г. имеется словосочетание «торговка дворянка», смысл которого не вполне ясен: «…Искал в Посольском приказе англичанин торговой человек Ивашка Иванов жемчюжново ряду на торговке на дворянке за два перстня золотых тритцати дву рублев, не вершено»^{189}. Скорее всего, речь здесь идет не о покупательнице-дворянке, не расплатившейся за приобретенные украшения, а о женщине из дворянской среды (быть может, овдовевшей), торговавшей ювелирными изделиями. Тут же заметим, что термин «продавица», известный в России с XVII в., применялся по отношению к особам женского пола, продававшим землю и прочую недвижимость, а не к профессиональным торговкам^{190}.

К рыночной деятельности приобщались в XVII в. многие представительницы слабого пола, пользуясь правом раздельной собственности супругов. Не только незамужние, но и замужние женщины из посадской среды могли заключать имущественные сделки, связанные с приобретением либо продажей торговых помещений, дворов. Чаще всего женщины наследовали лавки после смерти мужей. Так, 6 августа 1626 г. в Москве была оформлена «жаловальная грамота вдовы Дарьи Сырейщиковы мужа ее Якова Сырейщикова, на каменную лавку в верхнем Медовом ряду». В Иконном ряду в 1626 г. владели лавками две вдовы и просвирница Евлампия, жена Остафия Команихи. Несколько торговых помещений принадлежали женщинам также в Завязочном, Котельном, Мыльном, Подошевном и Старом Москотильном рядах Москвы. Немало мелких торговок (причем, не только вдов), продававших молоко, сметану, квас, горох, можно было увидеть тогда на скамьях у Пирожного ряда^{191}. Судя по переписной книге 1630–1631 гг., торговки встречались и среди населения Кадашевской слободы Москвы^{192}.

То же самое происходило и в других городах. В Ветошном ряду Новгорода Великого в 1612 г. находилась лавка Ирины, «вдовы скупницы», занимавшейся скупкой и перепродажей подержанной одежды. У Волхова располагалась лавка Марьи Громолихиной, серебряницы (1612 г.)^{193}. В сентябре 1612 г. портной Филипп Леонтьев приобрел за 2 рубля 20 алтын у старицы Евфимьина монастыря Евфимьи лавку в Белильном ряду, которая находилась между двумя лавками некоей вдовы Анны. 27 октября 1612 г. «Александра Иванова дочь, Кириловская жена перечникова» продала «Матвею Степанову сыну олмазнику» за 9 рублей лавочное место своего мужа в Перечневом ряду Великого Новгорода^{194}. Женские имена встречаются порой среди владельцев лавок и других оброчных заведений в Белоозере (1617/18 г.) и Романове (1621 г.)^{195}. Согласно писцовой книге 1623–1626 гг., 11 из 203 лавок Великого Устюга принадлежали вдовам. Они составляли 8 процентов от посадских жителей города, промышлявших на тот момент торговлей^{196}. Овдовевшие женщины занимались главным образом выпечкой и продажей хлеба, именуясь «хлебницами»; кое-кто из них производил на рынок толокно, крупу, рукавицы. Несколько представительниц женского пола, в том числе старица Софья Скамейкина, содержали харчевные избы^{197}. В ярославской писцовой книге 1619 г. зафиксирован двор «посадцкой вдовы Марьицы соленицы», заготовлявшей и продававшей соления, но не соль (как полагает кое-кто из филологов)^{198}.

В писцовой книге Великого Устюга 1623–1626 гг. упоминаются 72 женщины — 70 овдовевших и 2 незамужние. Там указаны следующие источники существования 50 из 70 вдов: нищенство (38), хлебница (8), крупеница (1), масленица (1), прянишница (1), рукавишница (1), толоконница (1), торговка (I)^{199}. Причем рукавишница «вдова Офимьица Михайловская жена» являлась складчицей хлебника Ефрема Кузьмина^{200}.

Всем им приходилось платить оброк за любую постоянную торговую точку (лавку, полку, скамью, «место горшечное», харчевню). Иногда женщины владели лавками вместе с компаньонами мужского пола. В большинстве случаев вдовам не удавалось удержать торговые помещения, которые, как правило, передавались наследникам по мужской линии либо продавались другим лицам^{201}.

Русскими традициями не поощрялось прямое и активное участие женщин в торгово-предпринимательской деятельности, считавшейся уделом мужчин. Но жизнь вносила свои коррективы, ведь никто, кроме самих вдов, не мог позаботиться о достатке их семей после смерти кормильца. Хотя, конечно же, богатым купчихам, прежде всего вдовам гостей и членов Гостиной сотни (даже овдовевшим), которые в социально-бытовом отношении приближались к феодальной аристократии, не приходилось, в отличие от женщин из рядовой посадской массы, часами сидеть в лавках и на торговых скамьях, заниматься физическим трудом.

За весьма редкими исключениями представительницы слабого пола занимались мелочной внутригородской торговлей, а не крупным межобластным товарообменом. Из 10 овдовевших женщин Великого Устюга, владевших в 1623–1626 гг. лавками, только «вдова Офросиньица Семеновская жена Клеунова да сын ее Баженко» торговали «отъезжими товары» с Сибирью^{202}. Кстати, в Варшаве, Гданьске, Кракове, Познани и других городах Польши женщины в XVI–XVII вв. также занимались в основном мелкой, розничной торговлей, а кроме того давали в долг деньги. В польских документах того времени нередко можно встретить специальные термины, обозначавшие женщин, которые участвовали в торгово-предпринимательской деятельности («крамарки», «буднички», «крупнички», «масларки» и др.). «Хлебницы» упоминаются в жалованной подтвердительной грамоте великого литовского князя Сигизмунда киевским мещанам от 8 декабря 1506 г.^{203}

Можно утверждать, что в целом женщина в допетровской России не была бесправной. Вместе с тем юридическое, экономическое и бытовое положение женщины из посадской среды (как, впрочем, и из других социальных групп российского общества) было от равноправия с мужчиной далеко. Женщины не привлекались к участию в выборных органах (в земских соборах, местном самоуправлении), за единичными исключениями не входили в состав привилегированных купеческих корпораций, почти не обучались грамоте, были вынуждены подчиняться строгому диктату главы семьи, несли более суровую, чем мужчины, уголовную ответственность за убийство супруга.