Кузьма Минин на фоне Смутного времени

Буквально накануне Смутного времени, в 1601–1603 гг., населению многих уездов России пришлось пережить страшный голод («велик глад»), вызванный крайне неблагоприятными климатическими условиями, неурожаями и социально-имущественным неравенством в обществе. Это невиданное по масштабам бедствие, ускорившее Смуту, привело к массовым болезням и смертям.

Русский крестьянин издревле занимался земледелием в сложных погодных условиях умеренно континентального климата, отличающегося контрастностью и непостоянством. Ему приходилось сталкиваться с засухой и с затяжными дождями, с поздними весенними и с ранними осенними заморозками, с болезнями растений. Посевы озимых культур страдали при малоснежных и морозных зимах. Даже под Калугой и Каширой овес порой убирали осенью из-под снега. К тому же почвы (за исключением южных уездов) не отличались большим плодородием. Вот почему в малоурожайные годы урожай в центре и на северо-западе России обычно не превышал сам-два.

На протяжении XVI в. хлебные цены на внутреннем рынке России, по подсчетам А. Г. Манькова, выросли в 4–4,5 раза.

Наряду со светскими феодалами в торговле хлебом участвовали монастыри: одни закупали его для собственного потребления, другие, наоборот, сбывали излишки продукции своих земледельческих хозяйств и натурального оброка с зависимых крестьян^{204}.

В северных областях России цены на зерно были выше, чем в более южных хлебопроизводящих районах, что отмечал, описывая Вологду, наблюдательный австрийский посол Сигизмунд Герберштейн, посещавший Москву в 1517 и 1525 годах: «…Там была такая дороговизна хлеба, что одна мера, которая у них в употреблении, продавалась за 14 денег, и в другое время ее обычно можно купить в Московии за 4, 5 или 6 денег».

Диапазон хлебных цен на областных рынках России колебался в зависимости от складывавшейся конъюнктуры. Эти колебания были особенно значительны в неурожайные годы. Чтобы избежать лишних затрат при перепадах хлебных цен, составитель Домостроя настоятельно советовал: «У ково поместья и пашни, сел и вочины нет, ино купити годовой запас, хлеб и всякое жита зиме на возех…» Даже феодалам порой приходилось совершать дополнительные закупки зерна на торгу. Но на какие средства могли закупить его впрок простолюдины-горожане и бедные крестьяне, жившие от урожая к урожаю?

Для XVI в. нет никаких данных о регулировании властями ситуации на хлебном рынке России в неурожайные годы, а они не раз случались в нелегкую для народа пору опричнины и Ливонской войны. В древнерусских источниках отсутствуют свидетельства о проявлении человечности и умеренности в получении торговой прибыли в тяжелые времена. России предстояло пережить острейший голод начала XVII в., чтобы власти, наконец, осознали необходимость регулирования не только пошлин, но и хлебных цен. Голод (в отличие от неурожая, вызванного природными катаклизмами), — понятие социальное. От него страдали прежде всего народные массы.

Голоду часто сопутствовали заразные болезни. Но эпидемии, которые именовались «мором», «великими поветриями», «моровыми поветриями», «лихими поветриями» либо просто «поветриями», бывшие накануне и в период Смутного времени, не нашли широкого отражения, в отличие от «великого глада» 1601–1603 гг., в обобщающих исследованиях по истории России начала XVII в.

«Прииде ж во времена та глад велик…»

Авторы сочинений, пережившие Смутное время, считали страшный голод, обрушившийся на страну, Божьим наказанием за всевозможные грехи, в том числе за «бесовские козни, волшбу и чарование», как говорится в «Плаче о пленении и о конечном разорении Московского государства»^{205}. Голодомор, начавшийся в 1601 г., по мнению Авраамия Палицына, подтолкнул страну к дальнейшим бедствиям Смутного времени. Одна из глав его «Сказания» именуется «О начале беды во всей России и о гладе велицем и о мору на людей».

Ни одного упоминания о голоде 1601–1603 гг., освещенного в той или иной форме во многих русских и иностранных источниках, не содержится почему-то лишь в важных памятниках письменности того времени: «Временнике» дьяка Ивана Тимофеева и «Летописной книге» С. И. Шаховского. Наряду с русскими летописями сведения о голоде можно почерпнуть из записок иностранцев (Конрада Буссова, Жака Маржерета и др.).

Первые зимние месяцы 1601 г. оказались достаточно теплыми, и ничто, казалось, не предвещало беды. А летом вдруг начались не прекращавшиеся неделями проливные дожди. В конце августа в средней полосе России еще стояли зеленые несозревшие хлеба, как в праздник Успения Богородицы внезапно ударили морозы. От них погибли почти все посевы яровых — ржи и ячменя. Поскольку урожай зерновых осенью так и не удалось получить, людям приходилось рассчитывать на прошлогодние запасы зерна. У городской и сельской бедноты, в отличие от зажиточных слоев населения и монастырей, их было слишком мало. А ведь хлеб и каши составляли основу пищевого рациона простолюдинов. Из-за бескормицы зимой начался падеж скота. Ослабевшие от недоедания бедные крестьяне не имели достаточно сил, дабы прокормиться при помощи промыслов — охоты и рыболовства. На следующий 1602 г. ситуация повторилась. Опять сложные погодные условия (на этот раз поздняя весна и поздние морозы, от которых пострадали посевы озимых культур), опять затяжные летние дожди, опять неурожай, нехватка семенного фонда, чудовищная дороговизна на рынках.

«И преста всяко дело земли и всяко семи сеянное, возрастши, равзседеся от безмерных вод, лиемых от воздуха… и прежде простертиа серпа поби мраз силный всяк труд дел человеческих и в полех, и в садех, и в дубравах вся плод земный, и яко отогня поядена бысть вся земля», — вспоминал через много лет современник тех трагических событий келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын. Самым, пожалуй, тяжелым стал, по его свидетельству, 1602 г.: «И сего ради во вторый год злейши того бысть, такожде и в третие лето; и всякому естеству, ох! и горе! восклицающу». Невозможно усомниться в приведенной им же цифре скончавшихся тогда людей в одной лишь столице России: «И за два лета и четыри месяца счисляюще по повелению цареву погребошя в трех скудельницах 127000…»^{206}. Эту цифру подтверждает французский офицер-наемник Жак Маржерет, находившийся на русской службе, по сообщению которого в Москве умерли от голода более 120 тысяч человек, которых захоронили на трех братских кладбищах за городом за счет царской казны^{207}.

Ситуация, как свидетельствуют письменные источники той поры, была поистине ужасающей. Особенно пострадали от неурожая центральные, северо-западные и северные уезды России. Вот перед нами скупые летописные свидетельства: «О меженине и на люди о мору з гладу. Наводящу ж Богу грех ради наших, приводящу нас х покаянию, мы ж его наказания ни во что ж вменихом, за то же наведе на нас Бог глад велий: быша дожди велии во все лето, хлебу же ростящу; и как уже хлебу наливающуся, а не зрелу стоящу, зелен аки трава, на празник же Успения Пречистыя Богородицы бысть мраз ввелий и поби весь хлеб, рожь и овес. И того году людие еще питахуся с нужею старым хлебом и новым, а рожью тою сеяху чаяху, что возрастет; а на весну сеяху овсом, того же чаяху. Тот же хлеб, рожь и овес, ничо не взошло: все погибе в земле. Бысть же в земле глад велий, яко и купити не добыть. Такая же бысть беда, что отцы детей своих метаху, а мужие жен своих метаху же, и мроша людие, яко и в прогневание Божие так не мроша, в поветрие моровое. Бысть же глад три годы…» (Новый летописец); «О морозобитии. Того же лета августа в 29 день во всем Московском государстве мороз побил весь яровой хлеб и рожь, и купили хлеб всякий — рожь, и ячмень и пшеницу — по два рубли четверть. И был голод в Московском государстве велик зело 3 годы; и многие люди от глада померли» (Бельский летописец); «В лето 7109 (1601) — го году. Грех ради наших рано в лете сташа великие морозы.

И тогда побило морозом рожь и ярь, и с тово году стало на крестьянский род великий глад… И в те поры во Пскове и по селом и по иным городом померло православных християн несказанно…» (Архивский 2-й список Псковской 3-й летописи)^{208}.

От голода страдали и в Новгородской земле, и в Нижнем Новгороде, и в Твери, и в северных уездах Европейской части России (о чем, в частности, свидетельствует писцовая книга Яренского узда, в которой зафиксированы десятки сгинувших голодной смертью крестьян). Вместе с тем даже при самом внимательном изучении писцовой книги 1602–1603 гг. Казанского уезда не удается найти хотя бы один намек на голод, если не считать объяснения отсутствия при переписи жителей одной из деревень их поездкой «в Казань с хлебом»^{209}. Зная, несомненно, о существенном росте цен на зерно и возможности получить хорошую выручку, они отправились туда продавать излишки зерна. В меньшей степени голод ощущался в Северской земле, под Курском, где погодные условия позволили собрать нормальный урожай и где цены на зерно не поднялись слишком высоко. Поэтому туда, а также в Москву (в надежде на царскую милостыню) устремились толпы голодных — крестьян, холопов, мелких ремесленников.

Запасы зерна, конечно, имелись и в хозяйствах светских феодалов, и в монастырских житницах, и в купеческих закромах. Даже сам патриарх Иов, «имея большой запас хлеба, объявил, что не хочет продавать зерно, за которое должны будут дать еще больше денег». А цены на хлеб с 1601 по 1603 г. подскочили в 20–25 раз, что сделало его недоступным для бедноты.

Вот какая динамика роста цен на зерно в 1601–1603 гг. представлена в Псковской 3-й летописи:

Четверть включала 2 осмины, или 6–8 пудов, или 8 четвериков, или 96–108 кг, или четвертую часть кади. Менее достоверной представляется лаконичная запись из Бельского летописца, согласно которой и рожь, и ячмень, и пшеницу тогда продавали по одной цене — по 2 рубля за четверть.

По свидетельству Пискаревского летописца, помещенному под 7109 (1601) г., когда «учинился глад хлебной» и людям приходилось покупать «кадь ржи в четыре рубли и выше на Москве и по всем градом», царь Борис Годунов устроил массовые раздачи хлеба и «велел давати милостыню всяким требующим, и на всякой день даваше по триста и по четыреста Рублев, и выше»^{210}.

Обезумевшие от голода бедняки питались летом липовым листом, березовой корой, падалью, умирали сотнями от голода и вынуждены были отдавать в кабалу своих детей, дабы спасти их жизнь. В ряде случаев дело доходило до людоедства^{211}.

На фоне систематического недоедания, приема эрзац-пищи и истощения организма возникли массовые заболевания. В Галичском летописце сообщается о распространении смертельных болезней зимой и весной 1602 г. в северных уездах Европейской части России, где люди страдали «корчевинною скорбию и с умом смешивалися и мерли»^{212}. Мы не можем, к сожалению, установить характер этого заболевания, проявлявшегося в судорожных спазмах. Как отметил, описывая страдания голодающих, голландский коммерсант Исаак Масса, от негодной «пищи животы у них становились толстые, как у коров, и постигала их жалкая смерть; зимой случались с ними странные обмороки, и они в беспамятстве падали на землю», тогда «на всех дорогах лежали люди, помершие от голода, и тела их пожирали волки и лисицы, также собаки и другие животные»^{213}. В Кратком Московском летописце (вторая редакция по Академическому списку) под 1603 г. помещена лаконичная информация: «…бысть по всей Руской земли мор велик, якоже многие грады и селы опустели»^{214}.

В августе 1602 г. король Дании Христиан IV, согласившись на брак своего младшего брата герцога Ганса Шлезвиг-Голштинского с царской дочкой Ксенией Борисовной Годуновой, отправил его в Россию в составе посольства во главе с Акселем Гюльденстиерне. Датский посол вел подробный дневник, в котором отчасти отразилась хроника сильнейшего голода и эпидемии чумы в России и соседней с ней Прибалтике. Чуть больше недели понадобилось путешественникам, чтобы доплыть из Копенгагена до Нарвы. Передвигаясь далее по суше от Ивангорода до Новгорода Великого, они застали 19–20 августа в небольших обителях в Зайцево и Тесово 12 «несчастных черных голодных монахов». По дороге от желудочных болезней скончались некоторые из слуг, перевозивших багаж герцога из Нарвы в Новгород. Смерть продолжала уносить жизни датчан и в Москве, где правила бал эпидемия. Через пристава был передан запрет являться к царскому двору тем из членов посольства, кто общался с усопшими и участвовал в их похоронах. В конце октября 1602 г. от горячки скончался и сам жених. По свидетельству участников посольства, только 12 ноября из одних лишь городских ворот «вывезено было десять возов трупов людей, умерших накануне и за последнюю ночь от мороза и голода». Такие же картины они наблюдали и в феврале 1603 г.^{215}

Причинами голода во все времена были не только неблагоприятные природно-климатические условия (засуха, заморозки, наводнения) и связанные с ними неурожаи, но и социально-имущественное неравенство, неравный доступ к еде. Сельская и городская беднота, существовавшая от урожая к урожаю, не имела возможности прибрести хлеб по взлетевшим ценам. Голодные люди умирали от анемии, дистрофии и желудочно-кишечных заболеваний. Дабы дать людям заработок, в Кремле устроили масштабные строительные работы^{216}; предпринимались меры для снижения рыночных цен и обуздания хлебных спекулянтов^{217}. В Смоленск правительством было направлено 20 тысяч рублей^{218}. В копии XVIII в. сохранилась родословная роспись 1686 г. дворян Лазаревых, один из которых, воевода Тимофей Лазарев, в 7111 (1602/03) г. находился «во Пскове и во всем Псковском уезде с милостыною з денежною и хлебною во время глада»^{219}.

Денежные раздачи спасли некоторое число жизней. Напрасно В. Д. Назаров принижает, пусть касаясь одной лишь погребальной сферы, значение усилий Бориса Годунова: «Похороны жертв голода в коллективных захоронениях и за государственный счет в катастрофические 1601–1603 гг. были не только и не столько актом благотворительности, сколько попыткой упреждающих мер санитарной и социальной безопасности. Попытка оказалась далекой от успеха»^{220}. В действительности широкомасштабные благотворительные акции проводились в России впервые, их невозможно себе представить, скажем, в царствование Ивана Грозного, когда от голода и эпидемий на рубеже 1560–1570-х гг. также страдали тысячи людей.

При захоронении не удавалось соблюсти все церковные традиции, не хватало священников для отпевания и даже гробов.

Мертвых, облаченных в саваны, складывали штабелями в больших братских могилах-скудельницах, которые устраивались обычно на городских окраинах^{221}. Могильщикам, подвергавшим свои жизни неимоверной опасности, власти выделяли деньги за погребение по числу умерших, что позволяло в какой-то степени учитывать число потерь.

В 1603 г. удалось, наконец, получить более или менее сносный урожай, но только тем, кто смог засеять поля. Цены на хлеб, правда, продолжали сохраняться высокие, но у народа появилась хотя бы надежда на лучшее. Но тут с запада нагрянула еще одна напасть — чума.

Чумная напасть

В дневнике немецкого проповедника Валентина Шмальца под 1602 г. отмечено: «В этом году постигла Пруссию ужаснейшая чума, в Данциге погибло 18 000, в остальной Пруссии 50 000»^{222}. Зараза посетила Вильно, Минск, Оршу, недалеко от которых проходила западная граница России. Наиболее полная и детальная информация о голоде 1601–1603 гг. и эпидемиях начала XVII в. на территории Беларуси содержится в Баркулабовской летописи, составитель которой, упомянув о сильном громе и молнии 17 сентября 1600 г., подчеркнул: «Атое было прознаменование — напред буде читати рок Христа 602, 603. Великие болести, хоробы, такъже великие, голод, неврожай силный. Было поветрие албо мор на людий перехожих, множество на Низ идучих»^{223}. Речь шла об оголодавших простолюдинах, которые, чтобы спасти свою жизнь, переселялись толпами из северных регионов белорусских земель на юг. Как повествуется далее в летописи, весной и летом 1602 г. «на люди были з божого допущены хоробы великие, горючки, бегунки; по местах, по селах много малых деток померло»^{224}. Под 1603 г. в ней помещена информация о появлении чумы, пришедшей из Прибалтики, в северных районах современной Беларуси: «В месте Виленским, в Менску, у Радошковичах, на Орши, у Шклове и по инших многих замках было поветрее великое в пост Филипов; а в которых замках поветрее не было, в тых местах по дорогах, по улицах страж великую день и ночь мевали аж до Рож-ства Христова; а пред се господь Бог тых в целости заховал»^{225}.

К началу 1603 г., если верить информации ганзейских послов, в Вильно от чумы скончались 28 тысяч человек^{226}.

Из Прибалтики эпидемия не ранее марта 1603 г. проникла в западные районы России. Ганзейские послы, прибывшие в Смоленск 9 марта 1603 г., ничего не говорят о чуме, с ужасными последствиями которой они столкнулись месяцем ранее в Литве^{227}. Значит, заразная болезнь появилась тут позже. «В лето 7111-го бысть грех ради наших мор лют зело во граде Смоленску и во странах его, — повествуется в Хронографе 1617 г. — И толико множество помроша людей, елико и погребати не успеваху их»^{228}. Почти идентичное сообщение об эпидемии помещено под 7110 (1602) г. в Вологодской летописи: «А в другое же лето бысть мор лют зело в Смоленске и во странах его, много множество людей изомроша, елико не успеваху погребати»)^{229}. В Мазуринском летописце под 1603 г. упоминается о распространении эпидемии не только в Смоленске, но уже и в столице России: «…бысть грех ради наших мор зело лют во граде Москве и инде в Смоленске, и в странах его, и толико множество помроша людей, елико и погребати не успеваху их»^{230}. Однако причины мора 1603 г. в Москве и Смоленске были, скорее всего, разными: в первом случае — голод и связанные с ними болезни, во втором — чума.

Об эпидемии чумы во время страшного голода писали иностранцы, находившиеся в России: «На дорогах было множество разбойников и убийц, а где их не было, там голодные волки разрывали на части людей; а также повсюду тяжелые болезни и моровое поветрие… Меж тем в некоторых местностях распространилось моровое поветрие, а затем началась удивительная междоусобная война…» (Исаак Масса); «За этой бедой последовала вскоре другая, чума, которая свирепствовала и пожирала людей не менее дороговизны…» (шведский дипломат Петр Петрей); «…Великое множество народа погибло за это долгое время от голода и чумы во всех концах страны и других городах, и все они были также похоронены за счет казны» (немецкий наемник Конрад Буссов)^{231}. Уроженец Курляндии Яков Рейтенфельс, побывавший в России в 1671–1673 гг. и почерпнувший информацию из каких-то письменных источников, писал в сочинении «Сказания о Московии» (около 1676 г.) о том, как за голодом 1601 г. в России «последовала смертоносная чума, болезнь необычайная в северных странах, вместе с другими карами разгневанного Неба»^{232}.

Правда, Н. М. Карамзин, ссылаясь на свидетельство венецианского ювелира Франческо Аскентини, автора сочинения «Записки о России» (1617 г.), жившего в Москве с июня 1601 по май 1604 г., писал об эпидемии накануне Смуты холеры^{233}. Но саму книгу Ф. Аскентини Карамзин в руках не держал и довольствовался выписками из нее, сделанными историком русского флота Н. А. Бестужевым. Тем не менее из его труда версия о бытовании в Смоленском уезде и некоторых других местах России холеры распространилась в отечественной историографии^{234}. В научно-популярной книге о Смутном времени С. Н. Бердышев пишет об опасности заразных болезней, «прежде всего холеры», из-за множества трупов, лежавших на улицах Москвы во время голодомора 1601–1603 гг.^{235} Двенадцать из 36 монетных кладов, датированных периодом правления Б. Ф. Годунова, относятся к 1603 г., что, по мнению нумизмата А. С. Мельниковой, является следствием эпидемии холеры, голода, разбоев и грабежей^{236}. Но тогда Россия вообще и Смоленщина в частности столкнулись все-таки именно с чумой, а не с холерой, распространившейся из южных очагов (прежде всего Индии) позже, в 1830 г.

Разносчиками инфекционных болезней нередко были приезжие купцы, поэтому власти, дабы предотвратить дальнейшее распространение моровой язвы, предприняли изоляционные меры на западных границах, как это бывало не раз и раньше, в XVI в. Сигизмунд Герберштейн отмечал, что московиты, хотя и «живут в такой здоровой местности, но все же опасаются заразы всякий раз, как она бывает в Новгороде, Смоленске и Пскове, и всех, приезжающих оттуда к ним, не допускают в страну»^{237}. По свидетельству Бельского летописца, «в лета 7113 (1605) заставы же были по-прежнему по всему же литовскому рубежу межу городов для вора же Гришки Отрепьева и для моровова поветрия, что был мор зело на люди в Смоленском городе и в уезде Смоленском»^{238}. Карантин на границах государства, вокруг городов, сел, а порой и городских улиц тогда считался самым действенным способом в борьбе с эпидемиями.

8 сентября 1604 г. датируется грамота царя Б. Ф. Годунова, адресованная князю А. Козловскому и У. Б. Новосильцеву. Из нее можно узнать, что «в Смоленском по грехом поветрия появилось июля з 20-го числа»^{239}. Как полагал В. И. Корецкий, последствия голода и чумы отрицательно сказались на боеспособности смоленского гарнизона. В начале 1605 г., когда власти готовились к отпору Лжедмитрию I, согласно заявлению местных посадских людей в Смоленске «ни хлеба и иного никакого запасу» не было^{240}.

На современников произвели огромное впечатление «великий голод» и эпидемии 1601–1604 гг., предшествовавшие Смуте. Об этих драматических событиях помнили и в середине XVII в., в царствование Алексея Михайловича. «Сказание о иконе Троицы на Мезени», повествующее о жизни крестьян села Лампожня на Мезени во время голода в 1602 г., было написано в «славном и преименитом царствующем граде Москве при храме Святыя единосущныя Троицы в среднем граде Китай, близ врат Святыя Варвары» в 1648 г. «от некоего многогрешнаго и непотребнаго раба Ивана, купца того же царствующего града Москвы» по просьбе некоего боголюбца Федора^{241}. Как говорится в «Сказании», в царствование Б. Ф. Годунова в 1602 г. случился «глад велик во всей велицей России и не бысть того предела Российскаго идеже не бысть сей гнев Божии гладный, достиже убо той и до самых северных стран русския земли, прилежащих близ великаго моря окияна (Кевроли и Мезени. — В. П.)»^{242}.

В Смутное время

Не избавилось население России от голода и повальных болезней и в Смутное время. Московское войско, осаждавшее в начале 1605 г. Кромы, где укрепились сторонники Лжедмитрия I, поразила дизентерия: «Грех ради приде под Кромы на ратных людей скорбь велия, мыть». Слово «мыть» означало «расстройство желудка, понос»^{243}. По указанию Бориса Годунова ратным людям направили из Москвы «всяково питья и всяково зелья, кои пригодны к болезнем и от тово ж им учини помощ велию»^{244}. От голода и болезней страдало взбунтовавшееся в конце концов население Астрахани. По сообщению Исаака Массы, на острове Балчик (в 18 километрах к северу от Астрахани) в лагере воеводы Ф. И. Шереметева, осадившего восставший город, оказалось «примерно полторы тысячи купцов из Астрахани и других мест по берегам Каспийского моря, бежавших туда со всем своим имением» (цифра, скорее всего, преувеличена). И они были вынуждены оставаться там в течение двух лет, «терпя великие бедствия… и многие перемерли, так как среди них распространились жестокие поветрия от холода, голода и лишений»^{245}. Моровое поветрие («мор великий») посетило в 1606 г. и Новгород Великий, где от него скончался воевода князь М. П. Катырев^{246}. Князь С. И. Шаховской был обижен на Василия Шуйского зато, что царь отправил его в Новгород Великий «в мор» 1606 г.

В большинстве случаев гарнизоны и мирные жители Корелы, Смоленска, Троице-Сергиева монастыря и др., осаждавшихся иноземными интервентами и их русскими пособниками, несли потери от цинги. Группа специалистов в сфере археологии и палеомедицины из Института археологии РАН недавно обнародовала результаты исследования остеологических материалов из раскопанного в 2007, 2009 и 2010 гг. кладбища XVI–XVIII вв. при церкви Св. Иоанна Златоуста в центральной части Ярославля^{247}. На костях детей, умерших в возрасте от одного до четырех лет, живших в конце XVI — начале XVII в., были выявлены множественные локальные кровоизлияния-геморрагии и пороз, оказавшиеся следами проявления цинги. Нехватка витамина С отрицательно сказывалась на формировании коллагена, из которого в основном состоит органическая матрица кости. Причем процент следов цинги в детских костях в XVII в. постепенно уменьшается, но зато появляются симптомы врожденного сифилиса, что, возможно, связано с неупорядоченными либо насильственными половыми контактами матерей с многочисленными иностранными наемниками (немцами, шведами, французами и др.), польско-литовской солдатней и казаками, наводнившими в годы Смуты многие уезды Европейской части России^{248}. Сифилитические поражения обнаружены и при рентгенологическом исследовании костных останков с кладбища XVII — первой половины XVIII в. в Вятке^{249}.

С 23 сентября (ст. ст.) 1608 г. по 12 января 1610 г. длилась осада Троице-Сергиева монастыря польско-литовским войском под командованием Я. П. Сапеги, действовавшим совместно с русскими тушинцами. Ксения Годунова, находившаяся в монастыре, 29 марта 1609 г. в письме к тетке, княгине Домне Богдановне Ноготковой, пишет о высоком уровне смертности среди осажденных: «Да у нас же, за грех за наш, моровоя поветрея: всяких людей изняли скорби великия смертныя, на всякой день хоронят мертвых человек по двадцати и по тридцати и болши; а которые люди посяместо ходят, и те собою не владеют, все обезножели»^{250}. Скорее всего, в условиях крайней скученности и антисанитарии, нехватки чистой воды в монастыре распространилась не только цинга, но и тиф^{251}.

По свидетельству Авраамия Палицына, пребывавшего в то время в Москве, новая волна мора среди осажденных в Троице-Сергиевом монастыре началась 17 ноября 1610 г. и продолжалась 40 дней. Она была связана с распространением цинги и унесла жизни свыше 800 монахов (в том числе более 500 новопостригшихся), а общая цифра потерь только лиц мужского пола достигла 2125 человек. Все это время внутри монастырских стен стоял «смрад зол» от гноящихся язв смертельно больных людей и разлагавшихся туш павшего скота. До сотни телег и возов понадобилось для вывоза одежды умерших, кишевшей вшами и червями. Ее сваливали в ров и сжигали^{252}. Как считал Авраамий Палицын, прекратилась цинга после того, как был освящен престол во имя Николая Чудотворца в Успенском соборе монастыря^{253}.

Почему-то троицкий келарь не остановился на проблемах водоснабжения осажденного монастыря, а ведь дефицит чистой воды, за которой (как и за дровами для отопления и приготовления пищи) приходилось совершать опасные для жизни вылазки, также способствовал распространению болезней среди его насельников^{254}. Что же касается продовольствия, то в монастырских житницах даже к концу осады оставалось немало зерна, которое, впрочем, обессилившим людям трудно было превращать в муку при помощи ручных жерновов, поскольку конская мельница не работала. В первую очередь хлебом снабжались монахи и воины, гораздо меньше доставалось «градским людем» и крестьянам. Заботы троицкого архимандрита Иосафа о бедных и нищих, раздача им милостыни из запасов вызывали осуждение и даже открытую ругань со стороны эгоистично настроенных иноков^{255}.

Столкнулись с голодом и болезнями также защитники Смоленска, в 1609–1611 гг. на протяжении 20 месяцев под руководством воеводы М. Б. Шеина оборонявшие город, который осаждала польская армия^{256}. 31 декабря 1609 г. один из перебежчиков сообщил полякам, как в крепости ежедневно хоронят от 20 до 50 человек, умирающих от разных болезней. 4 апреля 1610 г. стрелец, спустившийся из крепости по веревке, уверял, что «много народа умирает от голода, а другие погибают от поветрия, так что ежедневно хоронят от 100 до 150 душ». Это подтвердили другие перебежчики: один из них сообщил 8 мая, что после Пасхи (29 марта) умерли 14 тысяч человек (эта цифра представляется преувеличением); по другому свидетельству, от 3 июня 1610 г., в городе «осталось едва 2000 здоровых… а 8000 человек лежат больными»^{257}. М. Б. Шеин в конце июня в двух идентичных по содержанию грамотах царю В. И. Шуйскому писал о тяжелом положении осажденных, а один из его посланцев, захваченный с письмом поляками, также сообщил им о «поветрии» в городе^{258}. Болезнь перекосила почти всех заключенных в двух смоленских тюрьмах: в одной, которой управлял приказчик И. Климов, только за февраль 1610 г. скончались 30 человек, в другой — в апреле — мае того же года — 24 тюремных сидельца^{259}.

Составитель Нового летописца (около 1630 г.) так объяснял причины массового заболевания цингой в Смоленске: «Грех же ради наших прииде в Смоленск на людей болезнь великая цынга, что не бяше у них соли в Смоленску, помроша мнози, осташася немногие люди»^{260}. Дело, однако, заключалось не в отсутствии соли, дефицит которой, и правда, ощущался, а в неполноценном рационе питания. Кроме того, в городе не хватало чистой воды. М. Б. Шеин практиковал раздачу хлеба из казенных житниц и соли из государственных запасов по социальному принципу: главным образом дворянам и стрельцам, составлявшим костяк воинов-защитников, по остаточному принципу снабжались посадские люди; крестьяне, оказавшиеся в то время в городе, вообще ничего получали от местных властей и страдали больше всех от голода и болезней^{261}.

О распространении повальных заболеваний в Смоленске хорошо знал польский гетман Станислав Жолкевский: «…Москвитяне в продолжение всей осады… запершись вдруг в крепости в столь большом количестве, постигнуты были чрезвычайно большою смертностью; и так вскоре, по прибытии нашем под Смоленск, их тотчас стало убывать во множестве от болезни, начинавшейся в ногах и распространявшейся потом по всему телу. Столь ужасной и частой смерти москвитян, умиравших по нескольку сот ежедневно, причиною был не столько недостаток в продовольствии, (которого и после, по взятии крепости — ржи, овса — нашлось в достаточном количестве), как особенно бывшая между ними какая-то язва, не вредившая нам нисколько…»^{262}. Одним из внешних признаков этой болезни были отеки тела и конечностей^{263}. Когда в июне 1611 г. польской армии удалось, наконец, захватить Смоленск, как свидетельствует ротмистр Николай Мархоцкий, «москвитян в крепости осталось немного: вымерли от начавшегося во время долгой осады морового поветрия»^{264}.

В Кореле во время шведской осады, длившейся с сентября 1610 г. по начало марта 1611 г. оказалось достаточно запасов, но и здесь гарнизону и жителям нанесла большой урон цинга. После капитуляции из крепости вывезли 1500 трупов^{265}. Хорошо укрепленный Орешек, расположенный на острове у истоков Невы, был сдан после обороны русскими шведам в 1610 г., главным образом, как считалось, из-за нехватки продовольствия в крепости^{266}. Но спустя два десятилетия, в 1634 г., Адам Олеарий, побывав в Нотебурге (Орешке), который на время отошел к Швеции, узнал от местных жителей, что после капитуляции в живых осталось только два защитника крепости, а остальные «умерли от заразной болезни»^{267}.

В «Сказании о иконе Спаса Нерукотворного», написанном около 1705 г., говорится о появлении моровой язвы в Ярославле в мае 1612 г., когда там находилось Второе (Нижегородское) земское ополчение во главе с князем Дмитрием Пожарским и Кузьмой Мининым. Чтобы избавиться от заразы, жители обошли город с чудотворной иконой Толгской Богоматери, а затем построили за один день деревянную обыденную церковь Спаса^{268}. Такие небольшие деревянные церкви воздвигались по обету во время моровых поветрий на Руси с конца XIV в. в течение одного дня всем миром^{269}.

Голод и болезни сильно сказались на боеспособности и моральном духе польско-литовского гарнизона, оборонявшегося с весны 1611 г. в центре Москвы от русских ополченцев. Самуил Маскевич отмечал в дневнике в октябре 1611 г.: «Войско было изнурено голодом; более всего беспокоили нас лошади: мешок ржи стоил дороже, чем мешок перцу». Отряды интервентов стремились выбраться из столицы России в поисках продовольствия и фуража на Верхнюю Волгу; в начале 1612 г. один из них был разбит отрядом русских лыжников. Тогда же старый крестьянин, которого поляки захватили в качестве проводника, ночью повел неприятеля к Волоку, где стояло русское войско, за что поплатился головой^{270}.

Особенно тяжелое положение у польско-литовских интервентов сложилось в сентябре — октябре 1612 г., когда они потеряли последние надежды на помощь извне. Как эмоционально вспоминал мозырский хорунжий Иосиф (Осип) Будила, в Кремле и Китай-городе во время осады «при таком жестоком голоде начались болезни разные, смерти ужасные, так что без страха и плача не обходилось, при виде человека, с голоду умирающего, коих много я насмотрелся; он землю под собой, руки, ноги, тело, как мог, жрал, и что хуже, рад бы умереть был, а не мог, камень или кирпич кусал, прося Господа Бога, чтобы в хлеб превратил, но откусить не мог»^{271}. Вряд ли, однако, «великие болезни в силу вошли, то есть цинга», из-за недостатка водки, о чем писал Будила^{272}.

От тяжелых болезней понесли большие утраты в Смутное время и жители Новгорода, находившегося с 1611 по 1617 г. под властью Швеции. Казначей и гофмейстер нидерландского посольства Антонис Хутеерис, дважды посетивший город (в октябре — ноябре 1615 г. и в марте 1616 г.), писал о многочисленных жертвах среди местного населения «от чумы, от меча и голода»^{273}. В Государственном архиве Швеции среди документов шведской военной администрации имеется справка на русском языке о количестве «умерших мужеска полу и женска посадских и прихожих людей» в городских дворах Новгорода с 1 сентября 1614 г. по 20 апреля 1615 г. Цифра смертности за семь с половиной месяцев выглядит впечатляюще: 7652 человека. «Кроме этих 7652 человек, было еще много других умерших в городе, которых невозможно было здесь записать, и, кроме того, около полутора тысяч было умерших в монастыре», — добавлено в приписке на шведском языке к этому документу^{274}. Конечно, такие огромные потери среди новгородского населения можно объяснить только эпидемией.

Свидетельства о море в Новгороде содержатся и в других источниках. Согласно описи Новгорода Великого 1617 г., на Софийской стороне в период шведской оккупации «от правежю и в мор померло всяких людей 368 человек», а на Торговой стороне — 153 человека. Скорее всего, мор случался и раньше 1611 г., что порой уточняется в источнике: на Иваньской улице один человек «в мор умер до немец, а 3 человека з гладу умерли при немцах»^{275}. В писцовой книге Новгорода 1623 г. не раз упоминаются жители Татарской улицы, умершие в период Смуты, в «моровое поветрие», в том числе варежник Федор, кожевники Павел Борисов и Павел Иванов, отъезжий купчина Варлаам Иванов, портной Василий. Еще одним локальным очагом эпидемии в Новгороде Великом в Смутное время стала Нутная улица, где от морового поветрия скончались три жителя^{276}. На основе материалов писцовой книги Новгорода Великого 1623 г. Е. Болховитинов подсчитал, что по сравнению с 1607 г. в городе стало на 769 меньше тяглых дворов (в 1607 г. — 1498, в 1623 г. — 729), на 983 меньше мужчин — тяглых людей (в 1607 г. — 1833, в 1623 г. — 850)^{277}. Все население Новгорода в 1617 г. составляло лишь 5 тысяч человек, сократившись по сравнению с началом XVII в. почти в шесть раз^{278}.

В дозорной книге города Белоозера 1617/18 г. поименно перечислены с разными определениями ушедшие из жизни жители: «умер в лихолетье»; «умер з голоду»; «умер в лихолитье з голоду». Часть заброшенных дворов и дворовых мест Белоозера «запустели в большой мор», под которым подразумевается голод 1601–1603 гг.^{279} По старым писцовым книгам 1594–1595 гг., составленным «до Московского разоренья», было зарегистрировано в Вязьме «на посаде тяглых 500 дворов, а людей в них 575 человек», а в 1627 г. там числилось лишь 188 дворов и «людей в них 188 человек». Соответственно, и налоговые поступления уменьшились почти в три раза: с 225 рублей 23 алтын 2 денег до 89 рублей 12 алтын^{280}.

Думается, уровень смертности в результате распространения эпидемических заболеваний был бы гораздо выше, если бы Россия начала XVII в. по плотности населения и скученности городской застройки не уступала бы странам Западной Европы. Передаче инфекции благоприятствовали антисанитарные условия городского быта, несоблюдение элементарной личной гигиены, низкий уровень медицины.

Далеко не во всех случаях удается определить причину мора из-за лаконичности и неточности описаний его симптомов, а также неоднозначности старинной русской терминологии. От голода страдали главным образом простолюдины; инфекционные болезни одинаково косили бедных и богатых, хотя у последних имелось гораздо больше материальных возможностей избежать заражения.