Кузьма Минин на фоне Смутного времени

Глава 5 Антипод Кузьмы Минина

В драматических событиях Смутного времени участвовало немало незаурядных людей, быстро передвигавшихся по чиновной лестнице.

Яркий пример стремительного взлета, а затем падения являет судьба одной из знаковых отрицательных фигур Смутного времени — купца Федора Ивановича Андронова^{532}. Его по праву можно назвать антиподом Кузьмы Минина. В современной исторической литературе порой встречаются попытки в какой-то степени даже оправдать тесное сотрудничество Андронова не только с Лжедмитрием II, но и с польско-литовскими интервентами^{533}. Однако сохранившиеся исторические материалы дают основание усомниться в такой оценке его деятельности.

Источники позволяют реконструировать лишь основные вехи жизненного пути Андронова, происходившего из семьи посадского торговца, проживавшей на Погорелом Городище, в Тверском уезде. Отца его звали Иваном, мать Марией^{534}. Иван Андронов торговал лаптями, а сам Федор промышлял кожей, пушниной, воском, выезжая в соседние страны — Польшу, прибалтийские владения Швеции. Впервые он упоминается в августе 1581 г. как один из вкладчиков (вместе с дядьями Михаилом и Петром) в Иосифо-Волоколамский монастырь по скончавшемуся к тому времени отцу. Размер вклада «на вечной поминок» составлял 50 рублей, что свидетельствует о значительном для посадских людей достатке Андроновых^{535}.

Вместе со своим родственником (мужем сестры) гостем В. Болотниковым Андронов занимался, в частности, вывозом и сбытом воска в Ругодиве (Нарве). В описи архива Посольского приказа 1626 г. значатся челобитная, датируемая 1600/01 г., немецких коммерсантов из Любека Анцы Флина и Фредерика Мелера и «роспрос московских торговых людей Федора Ондронова да Василья Болотникова в восковой торговле и в деньгах». После расспроса из Москвы направили грамоту к ругодивскому воеводе князю Василию Ростовскому, которому велено было, «сыскав, про то написать, как у них, в Ругодиве в восковой торговле и в тех деньгах розделка была»^{536}.

В монографии Н. Б. Голиковой, посвященной привилегированным купеческим корпорациям допетровской России, Федор Иванович Андронов упоминается среди купцов, пополнивших Гостиную сотню в царствование Бориса Годунова, а в итоговой таблице пребывание Андронова в составе этой второй по значению служилой купеческой корпорации датируется 1606–1611 гг.^{537} Вместе с тем Андронов ни от одного из правителей России не получал звания гостя^{538}.

Еще до 1605 г. Андронов близко сошелся с подьячим Посольского приказа Марком Поздеевым («пивали с ним и едали, и вино, и хлеб он у него имывал»)^{539}. Такое знакомство, видимо, позволяло ему ускорить оформление в Посольском приказе проезжих грамот для поездок в соседние страны. Он продолжал снабжать Поздеева вином и продуктами и после воцарения В. И. Шуйского^{540}. При Лжедмитрии I, остро нуждавшемся в финансовых средствах, Андронов подрядился на продажу казенной пушнины по записи с порукой^{541}. В роли его поручителей выступили несколько московских гостей.

Ошибочно полагая, что «уже в 1608 г., при царе В. Шуйском, Андронов был печатником и думным дьяком Посольского приказа», В. О. Ключевский не считал его появление в 1610 г. в составе Боярской думы «необычайным актом королевского произвола, как это казалось после большим боярам»^{542}. При этом историк сослался не на документ эпохи Смуты, а на сочинение Г. Ф. Миллера «Московские и другие старинные приказы», опубликованное в 1791 г. в «Древней российской вивлиофике». В нем Ф. Андронов почему-то упоминается в 1608 г. как «печатник и думной дьяк»^{543}. По столь же ошибочному утверждению Н. Б. Голиковой, Андронов при В. И. Шуйском стал царским казначеем^{544}. В действительности с мая 1606 по июль 1610 г. на этой важнейшей финансовой должности находились другие лица — В. П. Головин, В. Тараканов, Д. И. Мезецкий, М. Булгаков, М. Коробейников^{545}. Наоборот, в правление В. И. Шуйского положение Андронова, попавшего под подозрение в обогащении за счет казны и злоупотреблениях при сбыте пушнины, пошатнулось. Не дожидаясь окончания разбирательства и вынесения решения, нечистый на руку купец в конце 1608 либо в начале 1609 г. перебрался из Москвы в Тушинский лагерь и стал служить самозванцу Лжедмитрию II, который назначил его думным дьяком и казначеем^{546}.

Наряду с Андроновым дьяками в Смутное время стали еще несколько выходцев из торговой среды: гости Меньшой Булгаков, Кирилл Скоробовицкий, члены Гостиной сотни Булгак Милованов и Ждан Шипов. Если для первых это было повышение на одну ступень на чиновной лестнице, то для вторых — сразу на две^{547}. В декабре 1609 г., когда Тушинский лагерь в связи с успехами войска М. В. Скопина-Шуйского и Я. Делагарди, бегством Лжедмитрия II в Калугу и уходом части его сподвижников к польскому королю Сигизмунду III распался, Андронову пришлось себе искать нового покровителя. В самом начале 1610 г. в составе делегации русских тушинцев он также отправился под Смоленск, в лагерь Сигизмунда III. Вероятно, Андронов был причастен к составлению той из статей тушинского посольства (4 февраля 1610 г.), в которой речь шла об условиях международной торговли России, в том числе с Польшей^{548}. Польский король Сигизмунд III, не будучи коронованным правителем России, действуя в соответствии с законодательством Речи Посполитой, возвел Андронова в чин думного дворянина.

Своей последующей деятельностью Андронов оправдал королевское доверие. По информации польского гетмана С. Жол-кевского, 29 августа 1610 г. под Москву приехал из Смоленска «некто москвитянин Федор Андронов, который доставил гетману письмо от е. в. короля, заключавшее в себе то, чтобы гетман принимал власть не на имя королевича, а на имя самого е. в. короля»^{549}. Как предположил Б. Н. Флоря, в сентябре 1610 г. Андроновым был составлен список приверженцев («ушников») царя Василия Шуйского^{550}. Он же в другом документе перечислил русских людей, верно служивших и продолжающих служить Сигизмунду и его сыну королевичу Владиславу, назвав кандидатуры руководителей приказов, в большинстве своем прошедших через Тушинский лагерь. Сам Андронов хотел стать во главе Челобитного приказа, но не получил тогда от короля этот пост^{551}. В конце августа 1610 г. Андронов в письме литовскому канцлеру Льву Сапеге, извещая его о событиях в Москве, советовал принять меры к обеспечению власти поляков в столице («да и в Приказы б потреба инших приказных людей посажать, которые бы его королевскому величеству прямили, а не Шуйского похлебцы») и просил ходатайствовать перед польским королем о пожаловании себе поместья: «в Зубцовском уезде селцо Раменье да селцо Шубино с деревнями»^{552}.

С 7 ноября 1610 г. Андронов вместе с окольничим В. П. Головиным возглавил Казенный двор в Москве. А 25 февраля следующего года во главе Казенного двора указаны думный дворянин Андронов, дьяки М. Булгаков и М. Коробейников^{553}. Как повествуется в Новом летописце, гетман С. Жолкевский, «егда бысть на Москве, государевою казною всею нача владети и литовским людем давати, а король приела в казначеи московского изменника, торгового мужика гостиной сотни, Федьку Андронникова», который «ноипаче московским людем пакость делаше»^{554}.

Возвышение и непомерные амбиции Андронова вызвали недовольство среди московской знати, сотрудничавшей с польско-литовскими интервентами. Уже в октябре — ноябре 1610 г. боярин Михаил Салтыков в письме литовскому канцлеру Льву Сапеге жаловался на торговца Федора Андронова, вознесшегося к вершинам власти, упрекая его в низком происхождении, некомпетентности («что такому знать правительство») и злоупотреблениях: «…Многие люди различными тесноты и разореньем оскорблены, по приговору торгового человека Федора Ондронова… Отец его в Погорелом Городище торговал лаптеми, а он взят к Москве из Погорелова, по веленью Бориса Годунова, для ведовства и еретичества, а на Москве был торговой мужик… А казна, государь многая в недоборе стала, потому что за многих Федор Ондронов вступается, и спущает, для посулов, с правежу; а ины, не своего Приказу насилством под суд к себе емлет, и сам Государевых денег в казну не платит. А на нем Государевых денег за сибирскую рухлядь, по цене, что он взял из казны, две тысечи четыреста восмь рублев»^{555}. Действительно, купец, вознесшийся на вершину социальной лестницы, распоряжался финансами, нередко не согласовывая свои действия даже с боярами и прикладывая лишь свою личную печать. Так, например, 25 февраля 1611 г., «по приказу думнаго дворянина и казначея» Ф. И. Андронова, были переданы на Казенный двор дьякам Меньшому Булгакову и Матвею Коробейникову серебряная столовая посуда и 23 рубля деньгами^{556}.

О недовольстве москвичей накануне восстания в марте 1611 г. действиями наиболее активных сторонников польского короля (особенно М. Г. Салтыкова, Ф. И. Андронова и дьяка И. Т. Грамотна) пишет немецкий коммерсант Конрад Буссов^{557}. «Сами видите, кто той есть, — восклицал, порицая Андронова, автор «Новой повести о преславном российском царстве». — Неси человек, и неведомо кто! Ни от царских родов, ни от болярских чинов, ни от иных избранных, ратных голов; сказывают, — от смердовских рабов»^{558}. Князь С. И. Шаховской в «Летописной книге» выделяет в качестве главных изменников М. Г. Салтыкова и Ф. Андронова^{559}. «Изменники и христианской веры разорители» М. Салтыков и Ф. Андронов дважды упоминаются в Утвержденной грамоте об избрании на царство Михаила Федоровича Романова^{560}. В Хронографе 1617 г. Андронов предстает в облике «всея земли Русьския началного крамолника»^{561}.

Конечно, представителям родовитой феодальной аристократии, входившим в Боярскую думу и строго придерживавшимся местнических порядков, не очень нравилось заседать вместе с «торговым мужиком», к тому же претендовавшим на самостоятельность во всех финансовых делах. Но приходилось с этим мириться, так как Андронов пользовался исключительным доверием и поддержкой польско-литовских интервентов, с которыми в 1610–1612 гг. активно сотрудничал, выдавая для уплаты весьма высокого жалованья иноземному воинству деньги и ценные вещи из казны^{562}. Временщику приходилось считаться лишь с мнением польских военачальников. 10 сентября 1611 г. Андронов вместе с другими послами московского боярского правительства отправился на встречу с Сигизмундом III, но с полпути по указанию гетмана К. Ходкевича возвратился в Москву^{563}.

Мать свою Марию Андронов перевез из Погорелого к себе в Москву, на кремлевский двор. Его сестры Аксинья и Евфимия проживали в 1610–1612 гг. в Чудовом монастыре Московского Кремля. О жене и детях Андронова нам ничего не известно^{564}.

В конце лета — начале осени 1612 г. в связи с успешными действиями русских ополченцев для Андронова наступили тяжелые дни. Возможно, он молился об избавлении от неминуемой расплаты. Как свидетельствует епископ Арсений Элассонский, 23 сентября 1612 г. «староста Струсь с воинами и некоторыми русскими начальниками: Феодором Андроновым, Иваном Безобразовым и Иваном Чичериным, после совещания, изгнали из Москвы всех немощных, старцев, жен, мальчиков и девочек, отняли у русских всякий провиант, вещи — серебро, золото, жемчуг, одежды золототканые и шелковые»^{565}.

При освобождении Москвы казаки из полков Трубецкого «Сергей Карамышев с товарищи») и Пожарского («Богдан Попов с товарищи») разграбили двор Федора Андронова. По свидетельству дьяка Марка Поздеева, бывшего в тот момент вместе с Кузьмой Мининым, «казаки им ничего имать не давали»^{566}. Но Минин отличался милосердием, которое проявлялось и в отношении к близким изменников. Спустя несколько лет купчиха Евфимия Болотникова, сестра Ф. Андронова, вспоминала, как «после Московского разоренья при Кузьме Минине пришла в Чюдов монастырь в полату, где всякие поклажея лежали», и про «платьишко, что ей дал Кузма Минин в те поры, как она вышла с Москвы»^{567}.

После капитуляции польско-литовского гарнизона Кремля Андронов сразу же был арестован. Первоначально его содержали на собственном дворе в Кремле под надзором Кузьмы Минина, а затем перевели на двор не отличавшегося знатностью князя Федора Ивановича Волконского, имевшего прозвище Мерин и еще с апреля 1612 г. примкнувшего к Нижегородскому ополчению^{568}. На дворе Волконского Андронов находился «скован» и под стражей в подклете княжеских хором. Андронов просил Волконского передать боярам его просьбу отпустить «постритца на Соловки» и получал укоризненный ответ от князя: «…А как де он, Федка, Москву разорял, и в те поры он постричься не хотел»^{569}.

Польский ксендз Якуб Задзик уже в конце ноября 1612 г. имел информацию о том, что русские Андронова «очень плохо приняли, он находится в тюрьме»^{570}. В грамоте, отправленной руководителями объединившегося земского войска на Бело-озеро 6 ноября 1612 г. и информирующей об освобождении Москвы, упоминаются «польские и литовские люди и королевские верники, Федька Ондронов с товарищи»^{571}.

Пребывая в заключении, Андронов пытался завязать переписку с дьяком М. И. Поздеевым и другими своими знакомыми, к которым обращался за денежной помощью. Ему удалось уговорить Ивана, слугу князя Волконского, помочь освободиться от колоды и цепей, и в ночь с субботы на воскресенье, с 13 на 14 марта 1613 г., они бежали. За поимку беглеца от имени царя Михаила Федоровича было обещано пожалование в виде вотчины и поместья, а также 100 рублей, и через день Андронов был пойман крестьянами и казаками в семи верстах от Москвы, на Яузе, между Гжельской дорогой и Стромынкой^{572}. В поручные записи русских людей с весны 1613 г. стали включать обязательство не общаться и не переписываться с ним. Так, ручаясь за попа Ивана Софонова, Замятия Жданов Селиверстов с товарищами обязались «с изменником Федькою Андроновым грамотки и словесно не зсылатца»^{573}.

В архиве Посольского приказа хранился «столпик, сыскное дело про Федьку Андронова, как он сидел на Москве у князя Федора Волконского за приставом во 121 (1613) — м году, и как от князя Федора бегал, и как сыскан…». Там же имелись «роспись и сыск про государеву казну Федьки Андронова, что посылано х королю в Литву и на Москве литовским людям давано… как ево роспрашивали казначей Микифор Траханиотов да дьяки Миколай Новокщенов да Офонасей Овдоки-мов». Была составлена также «роспись государеве казне, писана по скаске Федьки Андронова, что послано под Смоленеск х королю и х королеве, и что паны имали себе на Москве».

Казначей Н. Траханиотов, дьяки А. Евдокимов и Н. Новок-шенов допрашивали Андронова, добиваясь от него информации о царской казне, при допросах применялись пытки^{574}. Следствие по этому делу продолжалось и через восемь лет после казни Андронова: в сентябре 1622 г. о судьбе драгоценностей из государевой казни допрашивали, уже не в первый раз, Пятунку Михайлова, его двоюродного брата и торгового приказчика. Если верить путаным и, очевидно, не вполне искренним показаниям Михайлова, Андронов перед 1609 г. взял у него 600 рублей и не вернул деньги^{575}.

В документах, исходивших из правительства Михаила Федоровича, Андронова презрительно именовали в уменьшительной форме Федькой, отрицая за ним право на чин думного дворянина. Лишь епископ Арсений в мемуарах, написанных в 1619 г., один раз указал Ф. Андронова с отчеством^{576}. Московский гонец Д. Оладьин, отправленный в марте 1613 г. в Польшу, получил инструкции, в которых при перечислении русских изменников значился «гостиные сотни торговой детина Федька Ондронов»^{577}.

На переговорах с польской делегацией на пограничье двух государств в 1615 г. русские дипломаты, ссылаясь на действия короля Сигизмунда III осенью 1610 г., напоминали: «…Прислали… в казначеи кожевника детину Фетку Ондронова, в думные дьяки овчинника Степана Соловецкого да замошника Баженка да суконника Кирилка, Васку Юрьева поповича и иных таких же простых худых людей». В ответ один из польских представителей, Ян Гридич, отстаивая притязания королевича Владислава на российский престол, укорял русских послов: «Часто вы говорите о Федоре Андронове, что человеку гостиной сотни непригоже было казенным урядником быть; но это случилось по утверждению ваших же больших людей, что и при прежних государях такие у таких дел бывали. Да и теперь у вас не лучше Андронова Кузьма Минин, мясник из Нижнего Новгорода, казначей и большой правитель, всеми вами владеет, и другие такие же многие по приказам у дел сидят»^{578}. Действительно, Минин и Андронов происходили из одной торговой прослойки среднего достатка, только имя первого стало символом народного патриотизма, а второй снискал недобрую славу изменника. «Если бы судьба привела Ф. Андронова в ряды второго ополчения, — пишет Д. А. Ляпин, — можно только гадать об объемах той пользы, которую мог он принести для спасения страны»^{579}. Но история, как мы знаем, сослагательного наклонения не имеет.

Проводя политику социально-политического компромисса, правительство Михаила Федоровича не напоминало о сотрудничестве с иноземными интервентами членов Семибоярщины, но простолюдина, занявшего слишком высокое место в чиновной иерархии, жестоко покарало. В ноябре 1614 г. государь повелел казнить И. М. Заруцкого, несчастного воренка — сына Марины Мнишек и Лжедмитрия II, «да с ними Фетьку Андроново, которой на Москве воровал всех болыпи, а был купецково чину» (свидетельство Пискаревского летописца)^{580}.

Вместо одной (максимум двух ступенек) Андронов в 1609–1610 гг. перешагнул в российской иерархии чинов гораздо бблыиую дистанцию. После Смуты такие социально-иерархические скачки стали невозможными. Самое большее, на что отныне могли претендовать выходцы из купеческой среды, — это чин думного дьяка.

Еще одним думным дворянином еще при Лжедмитрии I стал Григорий Иванович Микулин, также человек авантюрного плана, начинавший как опричник^{581}. Его отцу Ивану Васильевичу принадлежало поместье в Ярославском уезде^{582}. Сам Микулин впервые упоминается как поддатень (помощник) рынды у царевича Ивана Ивановича в походе опричного войска на Новгород Великий зимой 1570 г. В последующие два года он по-прежнему участвует в царских походах в свите царевича: к Серпухову в качестве третьего помощника бывшего рындой князя Ивана Кельмамаевича (1571 г.), к Новгороду Великому против шведов (1572 г.). В 1588–1589 гг. Микулин числился вяземским выборным дворянином, в 1590 г. участвовал в походе против Швеции, в следующем году он уже голова у черемис и мордвы. Затем судьба забрасывает его в далекую Сибирь: в 1595 г. он был вторым воеводой в Пелыме, в 1596 г. — назначен головой Березова. На следующий год его возвращают в Москву^{583}.

Непонятно, почему именно на него пал выбор при назначении посла в Англию в 1600 г. Об отправке Г. И. Микулина послом в Англию «для возобновления дружбы с королевой» кратко упоминает Исаак Масса^{584}. В историографии отмечается природная смекалка и отстаивание достоинства своего государя Микулиным во время приемов у королевы и лондонского лорда-мэра^{585}. В Лондоне Микулин побывал на представлении театра Шекспира. В Государственном историческом музее хранится портрет Микулина, принадлежащий кисти английского художника. На нем русский посол изображен безбородым, с небольшими усами татарского типа, одетым в кафтан с шитьем из жемчуга и драгоценных камней и шапку, украшенную мехом; у него сухощавое лицо, темные и спокойные глаза. По мнению знаменитого русского юриста Ф. Ф. Мартенса, Борис Годунов, которому Елизавета Тюдор предложила женить сына на знатной англичанке, остался «чрезвычайно доволен исходом посольства Микулина, равно как и объяснениями, данными королевой насчет ее отношений к султану и королю Сигизмунду»^{586}. Благодаря этому англичане получили от него в 1602 г. новую грамоту на беспошлинную торговлю в России. В том же году Микулин получил письмо от английского придворного Эдварда Хоби, обращавшегося к нему так: «Мой честнейший и дорогой друг Григорий Иванович Микулин»^{587}.

Информация о Микулине имеется в записках иностранцев, посетивших Россию в начале XVII в.^{588} В 1604 г. Микулин был головой в Орле. Затем перешел на сторону Лжедмитрия I и, по выражению Исаака Массы, стал его ближайшим советником^{589}. Весной 1606 г. он лично расправлялся со стрельцами, пытавшимися устроить заговор против самозванца: как повествуется в Новом летописце, «не убоявшись суда праведного Божия, дерзнул на смертное убийство, сам своими руками побил их во дворце и рассек их на части». В благодарность за верную службу Лжедмитрий I пожаловал Микулина, как и Гаврилу Григорьевича Пушкина, чином думного дворянина^{590}.

Согласно дневниковым «Запискам» немецкого купца из Нюрнберга Георга Паерле, прибывшего в Москву в мае 1606 г., польские послы, которые приехали тогда же в столицу России вместе с Мариной Мнишек, были введены в «аудиенц-залу» (Грановитую палату) Кремля для встречи с Лжедмитрием I «думным боярином» Микулиным. По свидетельству этого же автора, 18 мая во время бракосочетания самозванца с М. Мнишек Лжедмитрий I «велел своему сенатору Григорию Ивановичу Микулину изъявить благодарность его королевскому величеству за дозволение Сандомирскому воеводе привезти в Москву свою дочь»^{591}. Юрия Мнишека, его приятелей и польских послов, усаженных за «кривым» столом, на второй и третий дни свадьбы потчевали боярин П. Ф. Басманов, окольничий К. Г. Ромодановский и думный дворянин Г. И. Микулин^{592}. Вряд ли новоиспеченный думный дворянин мог тогда предугадать, что вскоре самозванца постигнет крах. Как сообщил Исаак Масса, Микулин во время мятежа против Лжедмитрия I 18 мая «ускакал на царевой лошади и намеревался пробраться в Польшу, но его настигли в Вяземах, в шести милях от Москвы»^{593}. Дальнейшая его судьба не исследована^{594}.

На стремительное возвышение Федора Андронова и Григория Микулина повлияли ряд объективных обстоятельств и субъективных факторов. Среди объективных — общая обстановка Смутного времени, для которой были характерны кризис российской государственности, сопровождавшийся падением авторитета и легитимности царской власти; расцветшее бурно самозванчество; возникновение нескольких властных центров; раскол русского общества на противоборствующие группировки; нарушение каналов воздействия верхних слоев купечества на низшие слои торгово-ремесленного населения; вмешательство во внутренние дела России соседних государств (Речи Посполитой, Швеции), нуждавшихся в управленческих кадрах из местного населения. Но сказались и черты характера самих Андронова и Микулина: авантюризм, беспринципность, жажда наживы и власти, несомненные организаторские способности, деятельная энергия.

Эти качества помогли — во всяком случае, Андронову — выделиться из торговой среды и занять высокое место в общественной иерархии, неподобающее ему по происхождению и прежнему социальному статусу. Его деятельность в Смутное время оказалась весьма далекой от нормативно одобряемого, социально устойчивого образца поведения человека «купецкого чина». Но, оказавшись в водовороте ключевых событий Смутного времени, выходец из торговой среды, занявший одну из высших должностей на государственном поприще, утратил инстинкт самосохранения, за что и поплатился жизнью.