Кузьма Минин на фоне Смутного времени

Около 400 лет назад, весной 1616 г., находясь вдали от Москвы, за Волгой, при неизвестных обстоятельствах скончался национальный герой России Кузьма Минин, посланный на усмирение народных волнений в Казанский уезд. На момент кончины он имел высокий чин думного дворянина, который автор XIX в. приравнивал к чину действительного статского советника^{379}. Хотя в действительности в XIX в. чиновников в ранге действительного статского советника было гораздо больше, чем думных дворян в Смутное время.

Славным деяниям (на протяжении всего лишь пяти неполных лет) Кузьмы Минина, как и его боевого соратника князя Дмитрия Пожарского, на поприще спасения Отечества посвящены не только многочисленные научные исследования, но и произведения художественной литературы^{380}. «Мы не можем воссоздать себе вполне ясного, выпуклого образа этого замечательного человека», — писал о Кузьме Минине Н. И. Костомаров^{381}. Действительно, описать его жизненный путь из-за отсутствия как синхронных, так и асинхронных источников конца XVI — начала XVII в. можно только путем научной реконструкции. Неизвестно, когда родился национальный герой России, чем занимались его предки. Документальная биография одного из руководителей Второго земского ополчения, выходца из нижних слоев русского общества охватывает не более четырех с половиной лет жизни Минина: с сентября 1611 по декабрь 1615 г. Сводки письменных материалов о Кузьме Минине помещены в целом ряде публикаций, исследований и популярных изданий XIX — начала XXI в.^{382}

Между тем до сих пор остается целый ряд неразгаданных и спорных моментов в его биографии. Так, в исторической и художественной литературе с XVIII в. Минина часто называют купцом; это связано, вероятно, с тем, что с завершением законодательного оформления купеческого сословия звание купца стало престижнее, чем звание мещанина.

Из какой же среды происходил Кузьма Минин? Какой в действительности имел социальный статус и как могла протекать его повседневная жизнь до сентября 1611 г.? Что изменилось в его жизни и социальном положении с сентября 1611 г. и после воцарения Михаила Федоровича Романова? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо использовать не только те русские и иностранные письменные источники, в которых фигурирует имя Минина, но и косвенные материалы, информирующие о простых посадских людях России второй половины XVI — первой половины XVII в., занимавшихся торговлей мясом.

Будни нижегородского мясника до сентября 1611 года (опыт реконструкции)

Научные биографии выдающихся выходцев из народной среды русского Средневековья из-за весьма ограниченного круга прямых письменных свидетельств неизбежно имеют гипотетический характер. Выступая в одной из дискуссий 1980-х гг., Н. Я. Эйдельман обосновал в этой связи новаторский и очень ценный исследовательский подход: «Для воссоздания внутреннего мира личности тех периодов, по которым источники, действительно, скудны и однообразны, существенно построение типологических моделей облика людей определенной эпохи и социально-культурной среды с экстраполяцией полученных результатов на принадлежащую к данной эпохе личность, биография которой пишется. Само отсутствие тех или иных видов источников для более ранних периодов (например, личных дневников и отчасти писем) есть характерный показатель уровня развития личности. При построении вероятностных характеристик личности важное значение имеет выявление специфики мышления и социально-психологических стереотипов людей отдаленных исторических периодов»^{383}. Попытаюсь воспользоваться этим подходом с целью воссоздания жизненного пути Кузьмы Минина в русле исторической антропологии.

Год рождения Кузьмы Минина, как и практически всех выходцев из народной среды эпохи русского Средневековья, установить невозможно. Что там говорить о простых горожанах, если мы не знаем точную дату рождения даже царя Б. Ф. Годунова! Начну реконструкцию его биографии (до сентября 1611 г.) с обзора русских источников о нем^{384}. Самые ранние актовые материалы с упоминанием Минина относятся к началу 1612 г., лаконичная информация о его профессиональной деятельности в период, предшествовавший избранию одним из земских старост Нижнего Новгорода содержится в более поздних сочинениях нарративного характера, созданных спустя несколько десятилетий после Смуты. Многое в нарративных источниках зависит от позиции автора.

Составитель Бельского летописца повествует, как «учал збиратца в Нижнем Новагороде князь Дмитрей Михайлович Пожарской да от молодчих от торговых людей с ним посац-кой человек нижегородец Кузьма Минин»^{385}. В те времена посадские жители русского города как налогоплательщики чаще всего делились на три категории: лучшие, средние и «молодчие» («худые»)^{386}. Последние вносили подати в государеву казну в минимальном размере, могли и вовсе обнищать и не пользовались, конечно, авторитетом у соседей и тем более у широкого круга горожан. Вряд ли такого человека могли избрать земским старостой, выполнение обязанностей которого требовало немало времени и известного достатка. Поэтому в данном случае, скорее всего, имущественное положение Минина принижено летописцем.

Составителем Псковской 1-й летописи (список Оболенского) упоминается «начальник некто от простых людей, но теплый верою обарая по християнстве, именем Козма Минин», который, «собрав множество имения по градом на людех, и наят рати и вдаст я князю Дмитрию Пожарскому, и сам с ним, и поидоша к Московскому государству на помощь сущим ту русским ратным людем»^{387}.

По словам писателя и участника событий Смутного времени, автора «Летописной книги» С. И. Шаховского, жил «в то же время человек некий в Нижнем Новгороде убогою куплею питаяся, сиречь продавец мясу и рыбе в требания и в снедь людям, имя ему Кузма»^{388}. В статейном списке похода польского короля Сигизмунда III под Москву 1612 г. имя Минина приводится даже в уменьшительной форме: «Куземка Минин»^{389}. Торгуя мясом и салом, К. Минин, вероятно, закупал часть товаров в Казанском уезде, где было хорошо развито мясное скотоводство.

Простым мясником именуется Минин и в Хронографе 1617 г.: «художеством бяше преже говядарь»^{390}. Перевод данной фразы, сделанный О. В. Твороговым («занимался прежде торговлей скотом»), представляется не вполне адекватным, ведь мясники закупали скот на убой и разделку (то есть торговали мясом), а не для перепродажи в живом виде, как делали прасолы и барышники^{391}. В сентябре 1614 г., например, «новгородец Иван Негодяев сын мясник» предъявил местным таможенникам 8 коров и 4 овцы^{392}. Забоем скота занимались специальные люди — «животинники». Но «животинниками» иногда называли и торговцев скотом^{393}. По информации писцовой книги Нижнего Новгорода 1621–1622 гг., в Мясном торговом ряду находились «лавченко Замятии мясника и животинная бойница Богдашка Сухорукова»^{394}. В Латухинской степенной книге (конец XVII в.) фигурирует «Козма Минин рекомый Сухорук, торговлею говедарь»^{395}.

О низком социальном происхождении Минина хорошо знали заезжие иноземцы. Хорунжий Иосиф Будила в своем дневнике по ошибке назвал Минина мясником Кузмой Юрьевичем (по-видимому, из-за созвучия с истинным отчеством «Минич»)^{396}. Голландский литератор Элиас Геркман в сочинении «Историческое повествование» (Амстердам, 1625 г.) восторженно отзывался о патриотических деяниях простолюдина, мясника Кузьмы Минина: «Если бы это случилось в какой-либо другой стране или в наших Нидерландах, то я убежден, что Кузьма Минин слышал бы, как поют эти стихи поэта Еврипида: «Гражданин может стяжать высшую похвалу и честь тем, что, не щадя ни имущества, ни крови ради своего Отечества, был готов умереть за него»^{397}.

В качестве какого-то «нового взгляда» появилась версия о татарском происхождении отца Кузьмы Минина. «Многократно упоминаемое слово «мин» вполне могло оформиться как имя Мина, что также может свидетельствовать о татарских корнях Мининых, — утверждает Ш. К. Ахметшин. — Вероятнее всего, отец Мины был еще мусульманского вероисповедания, либо был крещен в зрелом возрасте. Сам Мина был уже православным»^{398}. Ссылки на персидские слова mina (глазурь) либо Minu (Рай) безосновательны. На Руси имена новорожденным давали по церковному календарю. В качестве одного из «доказательств» автором используется факт изображения полмесяца на позднем гербе дворян Мининых, которые не имели никакого отношения к прославленному нижегородцу Кузьме Минину.

Чтобы представить себе, как протекала повседневная жизнь Минина до сентября 1611 г., обратимся к общей информации о посадских мясниках в русских письменных источниках конца XVI–XVII вв. Большинство черных посадских людей, в том числе мясников, подобно Кузьме Минину, в приказных документах обозначены двумя именами (личным и паронимом-именем отца) и занятием (например, «Сенка Окулов, мясник» из Великого Устюга)^{399}. Либо еще проще — одним личным именем и занятием («Иван, мясник» из Коломны, 1578 г.; «Ивашка, мясник» из Калуги, 1590-е гг.)^{400}. 23 июня 1613 г. была «запечатана грамота в Переславль по челобитью Филки Федорова на Семку мясника о управе в товарной рухляди» за пошлину в полполтины^{401}. Лишь 4 из 30 владельцев лавок в Мясном ряду Великого Устюга имели, согласно писцовой книге 1623–1626 гг., трехсоставное наименование («Петрушка Иванов Бобров», «Ивашка Яковлев Лапа», «Гришка Кузмин Ушаков», «Девятка Иванов Килкин»), включающее личное имя, имя отца (пароним) и прозвище^{402}. Крайне редко мясников зачисляли в привилегированные торговые корпорации, даже в самую низшую на иерархической лестнице группу. В Суконной сотне на 1632 г. числились несколько мясников, плативших сравнительно небольшой оклад — от одной до пяти денег: «Игнатей мясник с сыном» (5 денег), «Софон мясник» (2 деньги), «Олексей Игнатьев сын мясник» (деньгу)^{403}. Но ни один мясоторговец не входил в Гостиную сотню.

Как и прочие посадские люди, новгородские мясники (Григорий Васильев, Никифор Тарукин, Семен с Лубяницы и др.) не раз в конце XVI в. выполняли обязанности таможенных целовальников. Причем один из них, Гаврила Иванов с Розважи улицы, в 1579 г. даже таможенных целовальников возглавлял^{404}. Один из пятиконецких старост Великого Новгорода был мясником^{405}. В 1634 г. в Кадашевской слободе Москвы проживал «Куземка Никитин сын мясник хромой», торговавший «харчевым товаром» и служивший в тот год на Хамовном дворе десятским^{406}.

В Мясном ряду Можайска в 1595–1598 гг. было 27 лавок и амбар для хранения мяса^{407}. Годовой оброк с каждой мясной лавки в Коломне в конце XVI в. составлял 1 гривну (10 копеек), а Можайске — 10 денег, то есть в 2 раза меньше. Между Мясным и Рыбным рядами коломенского торга располагались пять кладовых лавок и один амбар^{408}.

На усадьбе у мясника должны были находиться загон либо крытое помещение для скота, а также погреб-ледник для хранения мяса. Шведский дипломат Иоганн Кильбургер описал русские ледники, имевшиеся не только в кабаках, но в каждом практически доме. В марте туда заносили колотый лед, заливавшийся водой, которая сразу замерзала, затем сверху все застилали соломой, чтобы летом лед быстро не таял^{409}.

Кто-то из мясоторговцев разорялся, а кто-то богател. Все это нашло отражение в письменных источниках XVI–XVII вв. В писцовой книге Торопца 1540 г. значится «Во дв(оре) Еска Захарьин да у него ж у лавчишка мясничья». Мясник из Великого Устюга Кузьма Емельянов сын Щука (Щучка) на протяжении двадцати лет повышал свое благосостояние: в 1579 г. он приобрел дворовое место на Горной улице, в 1596 г. — два пустых места во Фроловском приходе, в 1599 г. — лавку в Мясном ряду^{410}.

Мясницкий промысел считался грязным делом. Как свидетельствует чешский путешественник Бернгардт Таннер (1678 г.), кое-кто из московских мясников торговал в розницу тухлым, слегка подвяленным на солнце мясом, «отдающим тяжким запахом». Его употребляли на ходу с чаркой водки и чесноком люди, проходившие мимо таких мясных лавок^{411}. По причине неприятного запаха, исходившего из лавок, в Москве мясники проживали и торговали за пределами Торга, в районе современной Мясницкой улицы и Чистых прудов. У Мясницких ворот, рядом с кварталом московских мясников, располагалась Коровья площадка, куда пригоняли крупный рогатый скот. В Пискаревском летописце при описании московского пожара 1547 г. упоминается церковь «Флора святаго в Мясникех»^{412}. Около 1665 г. была составлена выпись из писцовой книги 1638/39 г., хранившейся в Земском приказе. В ней, в частности, описывалась Константиновская улица Москвы, где жили «Бронные слободы тяглецы и Патриарховы слободы крестьяня» и находился двор «Ивашки мясника Головки» длиной 17 сажен и шириной около 11,3 сажени. Рядом с ним в более узком дворе проживал мясник Максимка^{413}.

Некоторые мясоторговцы сами занимались забоем купленного скота. В сентябре 1674 г. мясники сибирского г. Тары Иван Белобородов и Петр Потанин били скотину на продажу, за что платили пошлины в таможне. С мясников взимали также полавочные деньги в размере одной гривны^{414}. В начале ноября 1674 г. в Таре «мясник Ивашко Белобородов купил на убой скотин у конного казака у Оски Шухова», а также у стрельца Кондрашки Федорова^{415}.

Для обозначения профессиональной деятельности мясников использовался глагол «мясничати», означавший «торговать мясом»: «А торгует де он в Нижнем, мясничает в Мясном ряду, а живет свои двором» (документ 1643 г.); «Дворишко Богдашка Евстифеева сына Малгина… мясничает» (переписная книга Ростова Великого XVII в.)^{416}.

Итальянец Амброджо Контарини, посетивший Московию в 1476–1477 гг., писал о продаже, наряду с другими товарами (зерном, сеном, дровами) огромного количества замороженного мяса (говядины, свинины) на льду Москвы-реки. Горожане обычно закупали зимой замороженное мясо впрок и хранили его в домашних погребах.

Мясники торговали обычно говядиной, свининой, бараниной. В древнерусском языке для обозначения крупного рогатого скота использовали слово «нута» («нутное стадо»)^{417}. Мясо на Руси продавали «частями», «косяками», «полтями». Князю И. Б. Черкасскому и И. Н. Романову, сосланным в 1602 г. повелением Бориса Годунова в Нижний Новгород, выдавали «в мясные дни по три части боранины да по три части говядины»^{418}. По приговору Боярской думы 13 октября 1620 г. были установлены суммы, которые следовало платить за домашний скот: «корова 2 рубли, бык 2 рубли, коза 10 алтын, свинья 2 гривны, овца 2 гривны». Согласно информации Кильбургера, отметившего дешевизну съестных припасов в России, в 1674 г. в Москве пуд говядины стоил 28 копеек, пуд свежего сала — 24 копейки, пуд соленого сала — 40 копеек, поросенок — 5–6 копеек, заяц — 3–4 копейки, овца — 30–36 копеек. По его словам, «в лавках во множестве имеются в продаже глухари, тетерки, рябчики, калькуттские куры (индейки. — В. П.), гуси, домашние и дикие утки, куры и голуби»^{419}. Курицу можно было купить за 3 копейки, пару цыплят — за 2 копейки, жирного гуся — за 9–10 копеек, пару голубей — за 2 копейки. Цены на дикую птицу варьировались: рябчик стоил 1 копейку, тетерка — 3 копейки, глухарь 8–9 копеек.

Мясники занимались также копчением мяса, первичной выделкой и продажей кожи. «Мясники Михайло Зимин с товарыщом поехали в Ярославль на 5-ти лошадех с кожами яловичьими своего мясничья промыслу» (1651 г.)^{420}.

По средам и пятницам, а также во время постов православные мясо не ели. В период Великого поста (конец февраля, март, начало апреля) мясники, оставив на время торговлю, очевидно, выезжали в сельскую местность либо в другие уезды для закупки скота. В постные дни они, подобно Кузьме Минину, могли торговать рыбой. Для хранения мяса, рыбы и сала в ледниках им приходилось закупать соль.

Таможенники взимали с местных жителей пошлину «по полуторе ж денге» как с мясной туши («стяга»), так и с коровы, привезенных на продажу. Пошлина с иногородних торговцев была на полденги выше. По размерам таможенной пошлины к «стягу» мяса или корове приравнивались: 10 «полоть», 10 баранов, 30 поросят, 20 гусей, 30 утят, 20 зайцев, 30 тетеревов (уставные таможенные грамоты Устюжны Железопольской 1544/45 и 1599 гг.)^{421}. Согласно уставным таможенным грамотам (Устюжны Железопольской 1544/45 и 1599 гг., Соли Вычегодской 1619 г.), мясникам полагалось отдавать таможенникам «с лавки на Рожество Христово по косяку мяса, а не люб косяк, ино за косяк денга»^{422}.

В деле о дозоре Нижегородского посада после пожара 1618 г. содержится интересная информация о местных мясниках — часть их разорилась, кто-то даже стал нищенствовать^{423}. Скот в Нижнем Новгороде в начале XVII в. обычно перегоняли животинные гонщики, связанные своим занятием с мясниками и также упоминающиеся в деле о дозоре Нижегородского посада и в поручной записи 1623 г.^{424}

Слово «мясник», помимо обозначения профессии, в XVII в. имело еще одно значение — «жестокий человек». Юрий Крижанич называл Ивана Грозного «не только жадным и беспощадным люд одерцем, но и лютым, жестоким, безбожным мясником, кровопийцем и мучителем»^{425}. В «Повести о видении во Владимире» рассказывается, как в ночь с 24 на 25 августа 1611 г. Мелании, молодой жене владимирца Бориса, по прозвищу Мясник (что, вероятно, указывало на свойства его характера), дважды явилась Богородица в благословляющей позе^{426}.

Но вернемся непосредственно к посадскому жителю мяснику Кузьме Минину, которому могли принадлежать на торгу Нижнего Новгорода одна либо несколько лавок и амбаров в Мясном ряду. Нам ничего неизвестно о его общественной активности до сентября 1611 г. Можно лишь предположить, что он участвовал в походе нижегородского регионального ополчения во главе с воеводой Алябьевым против «тушинцев» и их сторонников в 1608–1609 гг.

В Новом летописце, завершенном около 1635 г., а также в Ельнинском и Лобковском хронографах XVII в., Латухинской степенной книге (конец XVII в.), он почему-то именуется как «Козма Минин, рекомый Сухорук»^{427}. Ознакомившийся с Новым летописцем, В. Н. Татищев называл в «Истории Российской» одного из организаторов Второго ополчения Козьмой Сухоруковым либо Сухоруким^{428}.

Но, может быть, его перепутали с другим нижегородским посадским торговцем, носившим такое же имя и жившим в это же время? Двор «Кузьмы Захарьева сына Сухорука» (но не Минина!) впервые упоминается в Нижнем Новгороде в купчей 1602 г., а писцовой книге Нижнего Новгорода 1621–1622 гг. зарегистрированы дворы и торговые помещения в Мясном и Соляном рядах, принадлежавшие его ближайшим родственникам Сухоруковым^{429}. Однако нижегородец Кузьма Захарьевич Сухорук не имеет ничего общего (за исключением имени) с одним из предводителей Второго земского ополчения^{430}. Кстати, имя Захар не упоминается в поминальных записях рода думного дворянина Кузьмы Минича и его сына стряпчего Нефеда Минина^{431}.

Нижегородский историк А. Я. Садовский еще в 1916 г. доказал, что Кузьма Минин и Кузьма Сухорук — это разные люди, которых объединяет лишь общее имя^{432}. Но до сих пор в научно-популярной, справочной и учебной литературе можно встретить «Кузьму Минича Захарьева-Сухорука», «Минина (Захарьева-Сухорука) Кузьму Минича», либо «Кузьму Захаровича Минина» — притом что отца народного героя звали Миной, а не Захаром^{433}. Спорным остается лишь вопрос о наличии у Кузьмы Минина физического дефекта — сухорукости. С одной стороны, прозвище Сухорук, использованное по отношению к Кузьме Минину в ряде источников XVII в. (Новом летописце, Латухинской степенной книге, Ельнинском и Лобковском хронографах), не могло вроде бы возникнуть на пустом месте, но, с другой — непонятно, как человек с малоподвижной рукой (пусть даже левой) мог ворочать огромные мясные туши и рубить их топором, а в августе 1612 г., когда шло сражение за Москву, во главе нескольких конных сотен совершить налет на польско-литовское войско гетмана Ходкевича. В этой связи профессор Я. Орлов выдвинул в начале XIX в. маловероятное предположение о происхождении прозвища Кузьмы Минина: «Сей предизбранный муж был в воинской службе и получил рану, которая доставила ему прозвание Сухорукого. Находясь в отставке, возобновил наследственный промысел торговать мясом»^{434}.

Неправдоподобная версия содержится в книге нижегородского краеведа Д. Н. Смирнова «Очерки жизни и быта нижегородцев»: «По истечение нескольких лет (после 1602 года) Кузьма Захарьев Минин-Сухорук выделился среди посадских умом и смекалкой, приобрел вес и влияние, стал выбираться общиной на ответственные должности, требовавшие точной записи его имени в официальных бумагах. Тогда (возможно, что постепенно) стало отпадать его прозвище по приемному отцу (Захарьев), сменившись прирожденным именем и отчеством исключительно по фактическому отцу «Кузьма Минин» или «Кузьма Минин Сухорукий»^{435}.

Еще в XIX в., по мере роста общественного интереса к одному из национальных героев России, в народной среде стали распространяться разные (чаще всего недостоверные) слухи о Кузьме Минине и его происхождении. «В Балахне есть купеческая фамилия Мининых; говорят, она происходит от одного из братьев Козьмы», — отмечал писатель П. И. Мельников-Печерский^{436}. Версия о происхождении К. Минина из небольшого волжского города Балахны (недалеко от Нижнего Новгорода), бывшего центром добычи соли, получила распространение в научной литературе последней трети XX в. в результате публикаций И. А. Кирьянова и В. А. Кучкина. По их гипотезе, основанной на косвенных данных, в Балахне в конце XVI в. проживал предполагаемый отец Кузьмы Минина зажиточный посадский человек Мина Анкундинов, промышлявший добычей и торговлей солью^{437}. Согласно писцовой книге 1591 г. дворцовой Заузольской волости, «за балахонцем за посадским человеком за Минею за Онкундиновым» числились три деревни, принадлежавшие ему на праве собственности и дававшие дополнительный доход. В них имелись около 13 с половиной десятин пахотной земли, 26 с четвертью десятин перелога и 7 десятин хоромного леса. Проживавшие в деревнях подневольные работники Мины Анкундинова занимались сельским хозяйством. Его потомки в XVII в. владели в Балахне значительным состоянием — лавками, городскими дворами, соляными варницами.

По мнению И. А. Кирьянова и В. А. Кучкина, фамильное прозвище Мининых происходит от имени отца Кузьмы — Мины Анкундинова. В таком случае деда Кузьмы Минина могли звать Анкундином (Анкудином), а его самого правильнее было бы именовать Кузьмой Миничем Анкундиновым (либо, как тогда писали, Козьмой Мининым сыном Анкудиновым). Для XVII в. характерна неустойчивость фамилий и прозвищ русских горожан, в том числе представителей купечества. Нередко через одно-два поколения они менялись. Даже у живших в одно и то же время близких родственников из числа членов привилегированных купеческих корпораций гостей и Гостиной сотни порой встречаются разные фамилии. К примеру, Селезневы из Переславля-Рязанского именовались также Немчиновыми; часть потомков черносошных крестьян Усовых, ставших гостями и членами Гостиной сотни, прозывались Усовыми, другие же — Грудцыными; из одной семьи монастырских крестьян происходили Гурьевы и Назарьевы^{438}. Однако балахнинские Минины (Федор, Григорий Федорович, Клементий, Никита, Сергей) почему-то стойко держались за свою фамилию^{439}.

В последние годы в историографии стали все чаще высказываться сомнения в версии о балахнинском происхождении Кузьмы Минина, основанной на шатких предположениях и не выдерживающей верификации при сопоставлении имен в поминальных записях рода Кузьмы Минина и материалах о семье Мининых из Балахны^{440}. Очевидно, Кузьма Минин все-таки родился в семье нижегородского посадского человека по имени Мина, жил в Нижнем Новгороде и лишь по делам (в целях закупки соли, необходимой в большом объеме для мясницкого промысла) мог выезжать в Балахну. Мы не знаем и вряд ли когда-нибудь узнаем, чем занимался отец Кузьмы Минина, очевидно, принявший на склоне лет постриг под именем Мисаил, которое указано в поминальных записях рода Минина и его сына Нефеда. Возможно, он и завел мясной промысел. «На родине занятие Минина было мясная торговля, — писал один из первых его биографов Н. Чичагов. — Эта промышленность не считается в обществе почетною, но вспомнить должно, что даже те работы, кои своенравными поверьями включены в число унизительных, изменяют свой вид, когда наложат на них печать свою здравый ум, честность и благородство души»^{441}.

Мог ли рядовой нижегородский мясник, занимавшийся до сентября 1611 г. будничной работой на рынке и в домашнем хозяйстве, предугадать, что вскоре его жизнь кардинально изменится, что ему придется возглавить новое земское ополчение и взять на себя заботы о судьбах всей России!? И уж, конечно, простой посадский человек средней руки даже не помышлял стать думным дворянином и участвовать вместе с родовитой аристократией в управлении Российским государством. Но бурные события Смутного времени внесли коррективы в его повседневную жизнь. В литературе можно встретить предположения об участии Кузьмы Минина в боях нижегородцев под Балахной в 1608 г. и в вооруженных действиях восставших москвичей против интервентов в марте 1611 г. на Сретенке и Лубянке, где он якобы мог познакомиться с князем Дмитрием Пожарским^{442}. Но все это чистый вымысел. Эти предположения невозможно подкрепить никакими, даже косвенными свидетельствами письменных источников.

Земский староста и «выборный человек всею Землею»

В разгар Смуты, в начале июля 1610 г., после поражения русского войска от польской армии короля Сигизмунда III под Клушином, в Москве заговорщики-бояре свергли царя Василия Шуйского. Страной стала управлять Боярская дума (Семибоярщина), решившая пригласить на царский престол польского королевича Владислава, сына Сигизмунда III. В сентябре 1610 г. Москву занял польско-литовский гарнизон.

Отстоять Россию, ее национальные интересы и культурно-историческую идентичность способно было лишь мощное народное движение. В начале 1611 г. в Рязанской земле началось формирование Первого земского ополчения во главе с думным дворянином воеводой П. П. Ляпуновым. К дворянской рати Ляпунова присоединились казачьи отряды под командованием Д. Т. Трубецкого и И. М. Заруцкого, ранее действовавшие на стороне Лжедмитрия II. Еще до подхода ополчения к Москве, в марте 1611 г., здесь вспыхнуло восстание против иноземных интервентов.

Отряды Первого земского ополчения, сформировавшего в мае 1611 г. правительство во главе с И. М. Заруцким, П. П. Ляпуновым и Д. Т. Трубецким, осадили Москву уже после того, как интервенты жестоко подавили восстание. Тут, однако, произошло вероломное убийство казаками П. П. Ляпунова, и дворянские отряды ушли. Оставшиеся две с половиной тысячи казаков оказались не в состоянии освободить Москву. Тем временем под натиском поляков пал Смоленск, а в руках шведов оказались Новгородская земля и сам Великий Новгород. В Ивангороде, а затем в Пскове объявился еще один самозванец — Лжедмитрий III. Сепаратистские тенденции проявлялись и в Казани. Польско-литовские и шведские интервенты грабили русских горожан и крестьян, от них не отставали казачьи отряды. Кризис российской государственности достиг своего пика.

В условиях продолжавшейся гражданской войны, иноземной интервенции, социального брожения, наличия нескольких центров власти, анархии, хаоса спасти Российское государство от полного развала могла лишь патриотическая деятельность народных масс. Но ее нужно было как-то инициировать. Патриарх Гермоген, находившийся в Московском Кремле под домашним арестом, разослал в 1611 г. по городам России грамоты с призывом подниматься на борьбу против интервентов, за сохранение православной веры. Подобного рода грамоты исходили также из Троице-Сергиева монастыря.

Эти призывы не остались безответными в посадских общинах Поволжья, отличавшихся большей организованностью в сравнении с сельскими мирами. Посадские люди привлекались в качестве ополченцев в Нижнем Новгороде и других городах еще зимой 1608–1609 гг. Не исключено, что среди них был и Кузьма Минин.

Роль посадских общин в период междуцарствия 1610–1612 гг. повсюду значительно выросла. В феврале 1611 г. костромичи направили в Вологду «для доброго совета», наряду с представителями дворянства, посадского человека Игнатия Исакова, а вологодцы прислали в Кострому дворянина Захария Перфирь-ева и посадского человека Полиекта^{443}. К ярославским отпискам на грамоту П. П. Ляпунова от 7 марта 1611 г. приложили руку земский староста Ярославля Григорий Никитников, два земских целовальника Милюта Иванов и Василий Кузьмин, 21 посадский человек, в том числе не раз уже упоминавшийся Василий Лыткин^{444}.

Формировавшиеся в 1611 г. городские ополчения нуждались в огнестрельном и холодном оружии, порохе и свинце^{445}. Без сбора дополнительных средств нельзя было привлечь небогатых служилых людей из числа дворян, стрельцов и казаков. Отряды ополченцев следовало обеспечивать также провиантом и фуражом.

Центром формирования земской рати осенью 1611 г. стал Нижний Новгород. Согласно Пискаревскому летописцу конца первой четверти XVII в., «некий торговой человек от простых людей, имянем Козьма, прозвище Минин, смышлен и язычен» в Нижнем Новгороде «почал советовати с своею братьею с нижегородцы з гостьми и с торговыми людьми, и со всякими: како бы им пособити Московскому государьству»^{446}. Использованное здесь по отношению к нему слово «некий» подчеркивает тот факт, что до 1611–1612 гг. имя Минина было известно лишь узкому кругу нижегородцев, а писавшие позже авторы почти ничего не знали о его происхождении и социальном положении.

Составитель Полной редакции Нижегородского летописца (80-е гг. XVII в.) весьма лаконично говорит о создании и действиях Второго земского ополчения: «В лето 7120-м году. В Нижнеи Новгород пришел князь Димитрий Михайлович Пожарской. И в Нижнем нижегородские жители всяких чинов выбрали нижегородца посацкого человека добра Козму Минина в полк ко князю Димитрию Пожарскому. И в Нижнем Новегороде они собрали ратных людей много. И с посацких людей они имали пятую денгу ратным людем на жалованье. И собрали ратных людей из Нижнего к Москве для очищения Московского царства от Литвы злых еретиков»^{447}.

Имя Кузьмы Минина семнадцать раз упоминается при описании событий 1611–1612 гг. в «Повести о победах Московского государства», написанной во второй половине 20-х гг. XVII в. Автор этого сочинения, считавший заслугой Минина хорошее денежное обеспечение дворянских отрядов, удостоил его самыми превосходными эпитетами: «доброприветный», «добролюбный муж», «благоразсудный», «добромысленный»^{448}. Начинается же рассказ о создании Второго ополчения со слов: «Бысть же 120 (1612) году в Нижнем Новеграде некий муж благолюбив и добросмыслен зело, именем Козма Минин, от посацкаго чина земским старемнииством почтен бысть в Нижнем граде»^{449}. Выражение «земским старемнииством почтен бысть» означало избрание Минина 1 сентября 1611 г. земским старостой, о чем прямо сказано в «Книге о новоявленных чудесах Преподобного Сергия Радонежского» келаря Троице-Сергиева монастыря Симона Азарьина, по словам которого, Минин был «ремеством же мясник», и «всем градом избраша его в земския старосты и предаша ему строение всего града, да исправляет и разсуждает земские росправы, яко же обычай есть»^{450}.

В «Сказании» Авраамия Палицына повествуется, как в Нижнем Новгороде, «избравше всему воиньству начальника, стольника и воеводу князя Дмитрея Михайловича Пожарсково, к нему же избравше для земские казны сбору ис посадских людей Козму Минина»^{451}.

Земские старосты, выбиравшиеся торгово-ремесленным населением из собственной среды, с 50-х гг. XVI в. играли ключевую роль в местном самоуправлении. Эту выборную должность не мог занять приказной человек. Материалы приходо-расходных книг земских старост Балахны 1617/18 г., опубликованные недавно С. В. Сироткиным, позволяют хорошо очертить круг финансово-хозяйственных забот выборного главы посадской общины^{452}. В функции земских старост, занимавших на иерархической лестнице управления городом третью ступень (после воеводы и дьяков), входили раскладка и сбор налогов, помощь в организации переписей податного населения, судопроизводство, вопросы благоустройства, строительства мостовых и мостов, распространение официальной информации властей^{453}. Земские старосты отвечали за финансово-хозяйственное обеспечение воеводского двора, губной избы, дозорщиков. Земская казна пополнялась за счет подворной раскладки и откупов за топку бани, варку сусла, площадное письмо. М. Б. Булгаков называет даже период с середины XVI в. до 1613 г. «золотым веком» земского самоуправления^{454}. Роль земских старост значительно выросла в условиях хаоса и наличия нескольких центров власти в Смутное время.

В Нижнем Новгороде, поданным 1621 г., оброк с лавок, амбаров и прочих торговых помещений поступал в земскую избу^{455}. Функции казначея выполнял ларечный целовальник. Младший персонал земской избы составляли дьячки, сторожа, ходоки. Временно привлекались к земской службе мирские счетчики и посыльщики (челобитчики)^{456}.

В земской избе хранилась вся документация. Старосты и их помощники, земские целовальники, чаще всего выполняли свои обязанности бесплатно и даже отвечали личным имуществом за выполнение жильцами своей сотни или слободы разного рода государственных повинностей. Лишь в редких случаях за особые заслуги они получали жалование в натуральной (например, отрез сукна) либо денежной форме^{457}. Старосты распоряжались земским имуществом. В расходной книге нижегородского Благовещенского монастыря 1603–1604 гг. есть запись о закупках продовольствия, сальных свечей, скота, в том числе «в Нижнем у земских старост у Ивана Шила с товарыщи земских лошадей 4 мерина»^{458}. Выборную должность земского старосты в Нижнем Новгороде в начале XVII в. занимали одновременно два-три человека, пользовавшихся доверием горожан.

Одни земские старосты заботились о мирских нуждах и ради общего блага шли даже на материальные жертвы, а другие, наоборот, корыстно пользовались служебным положением и вели себя заносчиво^{459}. Иногда эта должность, во время Смуты особенно, могла привести к беде. Согласно дозорной книге Ростова Великого 1619 г., местного земского старосту Алексея (Олешку) Ошнина «литовские люди» засекли до смерти, а «тело его собаки съели»^{460}. Порой возникали конфликты между земскими старостами, выражавшими интересы посадского мира, и воеводами, злоупотреблявшими властью. Старостам приходилось постоянно лавировать между городской верхушкой (богатыми купцами, членами трех привилегированных государственных купеческих корпораций — гостей, Гостиной и Суконной сотен), с одной стороны, и рядовыми торговцами и ремесленниками (тяглецами черных сотен), с другой.

П. И. Мельников сообщил Н. И. Костомарову информацию о жалобе в феврале то ли 1612-го, то ли 1614 г. бортников Толоконцевского монастыря на нижегородских посадских старост Андрея Маркова и Кузьму Минина Сухорука, «по дружбе и посулам» передавших толоконцевские владения Печерскому монастырю. «Если верить этому документу, — писал Н. И. Костомаров, — то Минин, как русский человек того времени, не изъят был от пороков кривосудия и посуловзимательства»^{461}. Совершенно напрасно Н. И. Костомаров, основываясь на неверной информации, допустил умысел Минина в каких-то злоупотреблениях в период его пребывания на выборной должности земского старосты Нижнего Новгорода. Впервые это оспорил И. Е. Забелин^{462}. В действительности, согласно отписке печерского архимандрита Рафаила патриарху Филарету и челобитной монастырской братии на имя царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета (документы датируются 1629–1633 гг.), «во 120 (1612. — В. П.) году нижгороцкие земские старосты Петр Григорьев да Федор Марков то Толоконцовскую пустынку у печерских старцов отняли, а царьские грамоты не послушали, и приказали ведати тое Толоконцовскую пустынь бражником чернцу Маркелу да чернцу Авраму, для своей корысти…»^{463}. То есть все было не так, как у Костомарова, да и Минин тут ни при чем.

В пространном девятом чуде «Книги о новоявленных чудесах преподобного Сергия Радонежского» Симона Азарьина (редакция 1654 г.) повествуется о неоднократном «явлении чюдотворца Сергия Козме Минину и о собрании ратных людей на очищение государству». Видения посещали нижегородского мясника во время уединения, во сне. Сергий Радонежский призывал Кузьму Минина собирать казну для ратных людей и идти с ними «очистить з Божией помощию Московское государство от безбожных поляков и прогонят еретиков»^{464}.

В Нижнем Новгороде осенью 1611 г. действовали воеводы князь Александр Андреевич Репнин и Андрей Семенович Алябьев, олицетворявшие легитимную местную власть. Сбор войска входил в функции воевод. И занявшись формированием народного ополчения, земский староста Кузьма Минин, как полагает А. А. Кузнецов, «бросил вызов власти и влиянию легитимных лидеров», «преступил через социально-политические нормы», «пошел против законного порядка вещей, дерзко замахнувшись на державное», и стал в некотором роде самозванцем^{465}.

Согласно «Повести о победах Московского государства», Минин, пригласив смоленских дворян в Нижний Новгород из Арзамаса, устроил им торжественную встречу «со многою честию — честными иконами и со всем собором», а затем отдал на содержание ратных людей две трети своего имущества и по такому же принципу собирал деньги с жителей Нижнего Новгорода, Балахны, Костромы^{466}.

У богатых горожан средства приходилось порой выбивать с угрозами, когда обращения и просьбы не действовали. Так было в Ярославле, например, когда денежный взнос в ополченческую казну отказывался внести именитый купец Г. Л. Никитников. 6 ноября 1614 г. датируется «память» из Разрядного приказа (Устюжская четверть) о выдаче денег стольнику Ивану Ивановичу Плещееву взамен взятых у него ранее К. Мининым на раздачу жалованья ратным людям в Нижнем Новгороде^{467}.

Нужны были не только деньги, но также продовольствие, одежда, оружие, фураж для лошадей. На вооружении у русских воинов в начале XVII в. находились сабли, боевые топоры, бердыши, копья, пики, луки со стрелами, пистолеты, пищали, самопалы. Шарообразные пули отливались из свинца. В качестве боевых снарядов при стрельбе из пушек использовались каменные, железные, свинцовые, медные ядра^{468}. Оружие постоянно нуждалось в ремонте, поэтому в походе ополченцев должны были сопровождать кузнецы и оружейные мастера. Осенью, зимой и весной от холода воинов спасали овчинные полушубки, требования о поставках которых направлялись в разные российские города еще руководителями Первого земского ополчения 1611 г.^{469}

Из наказной памяти окольничего воеводы И. П. Головина Покровскому девичьему монастырю (19 июля 1611 г.) можно узнать о продовольственном содержании провинциальных стрельцов в Смутное время. Двум нижегородским стрелецким сотникам требовалось на один день выдавать «по два хлеба по осми денег, да по два колача по две денги человеку, да на сто да пятьдесят человек шестдесят хлебов по алтыну; да в мясной день давати двум сотником туша баранья, а стрельцом на сто на пятдесят человек шесть туш бараньих, а в постные дни давати хлебов и колачей по тому ж, а против баранов давати сметя рыбой»^{470}. Приходилось думать и о том, где размещать на ночлег ратных людей.

По мере расширения масштабов патриотической деятельности Минина должность земского старосты, чьи функции заканчивались за пределами Нижнего Новгорода, уже перестала соответствовать уровню одного из руководителей Второго ополчения. И пришлось дьякам, участвовавшим в нем, изобрести словосочетание «выборный человек», не входившее тогда в перечень чинов Российского государства. С таким обозначением Минин не раз упоминается в актовых документах 1612 г.

В Разрядной книге 1550–1636 гг. под 7120 (1611/12) г. помещена краткая запись о создании и действиях Второго ополчения: «А в Нижней пришли смольяне и иных городов служилые люди и, советовав с нижегородцы с выборным человеком с Кузьмою с Мининым, выбрали воеводу князя Дмитрея Михайловича Пожарского, и, пришод в Ерославль, собрався с людми, пришли под Москву и стали табором у Орбацких и Чертольских ворот»^{471}. Фактически Минин, выполняя функции казначея, был хозяйственным руководителем Второго земского ополчения и созданного затем в Ярославле земского правительства — «Совета всея земли». Выписка из Нижегородской платежной книги о неокладных доходах, поступивших для уплаты жалованья воинам (апрель 1612 г.), начинается с такой преамбулы: «Да в приходе ж неокладных доходов, которые взяты по приговору князя Василья Ондреевича Звенигородцково, Ондрея Олябьева, да Ивана Ивановича Биркина, да диака Василья Семенова, да выборного человека Кузьмы Минина, да нижегородцких земских старост и всех нижегородцов посадцких людей ратным людем на жалованье, которые пошли из Нижнего с столником и воеводою с князем Дмитром Михайловичем Пожарским, да с выборным человеком с Кузьмою Мининым для Московского очищенья, у всяких людей, покаместа нижегородцкие денежные доходы в сборе будут»^{472}. В конце грамоты, направленной от имени Второго земского ополчения 7 апреля 1612 г. из Ярославля в Соль Вычегодскую Строгановым, приписано: «В выборного человека всею землею, в Козьмино место Минино князь Дмитрий Пожарский руку приложил»^{473}. Скорее всего, эта запись свидетельствует о неграмотности либо полуграмотности Кузьмы Минина.

В более поздней соборной грамоте 1613 г. высшего российского духовенства, адресованной Строгановым, указывалось, «как царского величества стольник и воевода князь Дмитрей Михайлович Пожарской учал сбираться с ратными людми идти под Москву, на польских и литовских людей, и вы все православные христиане в те поры ему, да выборному человеку ото всего Московского государьства Кузме Минину, денгами и всякими запасы на ратные люди подмогали и к нему безпрестани присылали, и тем ратных людей против польских и литовских людей воздвигли и охрабрили…»^{474}. Митрополит Казанский Ефрем, митрополит Ростовский и Ярославский Кирилл, архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий, келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын и другие церковные иерархи, подписавшие грамоту, с укоризной пеняли на то, что «московские гости и торговые люди наперед сего пожалели малого и ратным людем на жалованье денег не дали, и они, за грех всего православного християнства, увидели на себя без ратных людей конечное разорение и погибель и животов своих всех отбыли»^{475}.

В Житии архимандрита Троице-Сергиева монастыря Дионисия Зобниновского повествуется о рассылке троицких грамот в 1611 и 1612 гг. «на Рязань, и на Север, и в Ярославль, и в Нижней Новгород князю Димитрею Михайловичи) Пожарскому и х Кузме Минину, и в понизовские городы, и ко князю Дмитерю Тимофеевичю Трубецкому, и к Заруцкому под Москву…»^{476}. В хронографе, который был составлен в царствование Алексея Михайловича, рассказывается, как «Дмитрей Тимофеевич Трубецкой да князь Димитрей Михайлович Пожарской, да нижегородец выборной посацкой человек, Козма Минин паки собравшеся со многим руским воиньством приходят к царствующему граду Москве на изгнание безбожныя латиносродные литвы, и осадиша литовских людей в Москве…»^{477}.

Уже к весне 1612 г. за Мининым закрепилось звание «выборный человек всею землею», которое, конечно, считалось значительно выше уровня земского старосты Нижнего Новгорода. Тем не менее имя Кузьмы Минина отсутствует в ряде документов первой половины 1612 г., исходивших от Второго земского ополчения. Например, в грамоте, отправленной из Нижнего Новгорода на Вычегду, перечисляются только «Дмитрей Пожарской, Иван Биркин, Василей Юдин»^{478}. Вместе с тем «выборной человек Козма Минин» упоминается в грамоте Д. М. Пожарского в северские города (июнь 1612 г.)^{479}.

Услышав весть о посылке в начале 1612 г. И. М. Заруцким казаков в Суздаль и Ярославль, Минин и Пожарский сразу же направили туда нижегородские отряды ратных людей, а вскоре в конце февраля — начале марта и сами во главе всего ополчения двинулись через Балахну и Кострому к Ярославлю, где им предстояло провести более четырех месяцев^{480}. Там сформировалось новое правительство — Совет всея земли, одним из руководителей которого стал К. Минин. При нем создавались приказы — Поместный, Посольский, Разрядный, велась дипломатическая переписка, готовился поход на Москву. Совет всея земли пополнялся новыми людьми — представителями титулованной знати, служилого дворянства, белого духовенства, горожан, черносошных и дворцовых крестьян. Фактически Ярославль стал на время политическим центром страны.

И в Нижнем Новгороде, и в Ярославле, и чуть позже в Москве у руководителей Второго земского ополчения нередко возникали проблемы, связанные с местническими порядками. Цеплявшиеся за них чванливая титулованная аристократия и служилое провинциальное дворянство проявляли недовольство тем, что во главе такого важного государственного дела стоит человек низкого социального происхождения, простой мясоторговец из Нижнего Новгорода. Да и происходившему из обедневшего княжеского рода Д. М. Пожарскому приходилось мириться с десятым местом в перечне лиц, от имени которых исходили обращения и прочие документы «Совета всея земли». Но, идя на формальные уступки, Пожарский и Минин по-прежнему держали в своих руках управление всеми делами (как военными, так и гражданскими). Под их руководством последовал поход Второго земского ополчения на Москву, разгром у ее стен 22–24 августа 1612 г. польского войска гетмана Ходкевича, объединение двух земских ополчений и освобождение в начале ноября Кремля от интервентов и их пособников.

Вечером 21 августа Ходкевич, подойдя к столице России с запада, занял первоначально Поклонную гору. Его войско, спешившее на помощь осажденному польско-литовскому гарнизону Москвы, насчитывало от 12 до 15 тысяч человек (в их число входили и 4 тысячи запорожских казаков атамана Ширая); при нем был огромный обоз с провиантом. У засевших в центре Москвы поляков запасы продовольствия были практически исчерпаны, и их надежды на продолжение борьбы были связаны только с прорывом Ходкевича. Утром 22 августа Ходкевич, переправившись через Москву-реку у Новодевичьего монастыря, напал на отряды Второго земского ополчения, которым под сильным натиском противника пришлось передвинуться к Арбатским и Чертольским воротам Белого города^{481}. Попытка поляков оказать поддержку наступавшему Ходкеви-чу путем вылазки из Кремля потерпела неудачу. А к Минину и Пожарскому подоспели из Замоскворечья пять конных сотен. К ним присоединилось столько же казаков из Первого земского ополчения. Сражение продолжилось с новой силой. Ходкевич, вынужденный отступить обратно к Поклонной горе, в ночь на 23 августа отправил на прорыв к Китай-городу и Кремлю отряд из 600 воинов и обоз из 400 возов, которых, однако, отогнали ополченцы. 23 августа военные действия переместились главным образом в Замоскворечье, и весь следующий день шли с переменным успехом. Несколько раз из рук в руки переходил Клементовский острожек на Ордынке, располагавшийся менее чем в 2 километрах от Кремля и оборонявшийся казаками Трубецкого. Ополченская конница Минина и Пожарского, не выдержав натиска врага, ретировалась из Замоскворечья на левый берег Москвы-реки, а пешие ополченцы были выбиты из укреплений Земляного города.

24 августа Ходкевич стал решительно оттеснять ратников Второго ополчения, но руководитель Первого ополчения князь Д. М. Трубецкой не поспешил к ним на помощь. Тогда, согласно Псковской 1-й летописи (список Оболенского), «христолюбивей Козма прииде в полк князь Дмитреев Трубецкого, и начат со слезами молити ратных о любви, да помогут друг другу, и обещеваше им великие дары»^{482}. Вот как в более пространной форме передает обращение «добромысленного» Кузьмы Минина к казакам Трубецкого автор «Повести о победах Московского государства»: «Той бо Козма видев их на другой стране реки Москвы стоящих и не помогающих. Он же, поезжай по брегу Москвы-реки, со слезами вопияше к ним, рекуще сице: «О братие, христианстии народи! Видите велию помощь божию православному и богособранному воинству христианскому и победу на противных врагов и разорителей православной христианской вере и святых божиих церквей, на полских людей. А вы, праздны стояще, кую честь себе получите и кую славу обрящете, единоверным помощи учинити не хощете, и божию помощь учинити не хощете, и вражде-злобе работаете? Ныне бо от единоверных отлучаетеся, впредь к кому прибегнете и от кого себе помощи чаете, презревше велию сию помощь божию православным Христианом на супостаты Московскаго государства?»^{483}. Увещевания Минина и присоединившегося к нему келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына подействовали^{484}.

Объединившись, «яко лвы ревуща», конные и пешие отряды из двух ополченческих ратей двинулись против польско-литовских интервентов. Весь день на окраинах Москвы не прекращались ожесточенные схватки, гремели пищальные выстрелы, раздавался лязг холодного оружия. В решающий момент сражения на исходе 24 августа Минин, согласно Новому летописцу, сам показал воинскую доблесть: «Дню же бывшу близко вечера, Бог же положи храбрость в немощнаго: приде бо Кузма Минин ко князю Дмитрею Михайловичю и просяще у нево людей. Князь же ему глаголаше: «емли ково хощеши». Он же взя рохмистра Хмелевскаго да три сотни дворянския, и перешел за Москву реку, и ста против Крымсково двора. Тут же стояху у Крымсково двора рота Литовская конная да пешая. Кузма же с теми сотнями напустиша впрямь на них. Они же быша Богом гонимы и, помощию Пречистые Богоматери и Московских чюдотворцов, не дождався их, побегоша к табарам Хаткеевым, рота роту смяху. Пехота же, видя то, из ям и ис кропив поидоша тиском к табарам. Конныя же все напустиша. Етман же, покинув многие коши и шатры, побежа ис табар. Воеводы же и ратные люди сташа по рву древяного города, коши же и шатры все поимаша». Охваченные наступательным порывом ополченцы хотели даже преодолеть ров, но были остановлены военачальниками, говорившими, что «не бывает на один день две радости»^{485}.

В результате неожиданной и дерзкой атаки трехсот с лишним русских воинов под командованием Минина и Хмелевского в направлении Крымского двора разгромленная польско-литовская рота обратила в паническое бегство и основные силы Ходкевича, отошедшего к Донскому монастырю, где интервенты в ожидании нового натиска ополченцев провели бессонную ночь, не распрягая даже лошадей. Утром следующего дня, 25 августа, прославленный литовский гетман, потерявший значительную часть обоза и около полутора тысяч воинов, вынужден был отступить от Москвы. А ратники двух земских ополчений уже совместными усилиями продолжили осаду центра столицы России, где упорно оборонялся польско-литовский гарнизон, оставшийся практически без запасов продовольствия.

После этой блистательной победы началось организационное объединение двух земских ополчений. Когда Трубецкой предложил Пожарскому и Минину проводить совещания в его лагере, предводители Нижегородского ополчения, помнившие о судьбе воеводы Прокопия Ляпунова, отказались, опасаясь «казачья убойства». В конце концов, договорились съезжаться, чтобы заниматься общим «земским делом», на нейтральной полосе, у реки Неглинной^{486}.

В конце сентября 1612 г. в ответ на предложение о капитуляции шляхтичи, командиры польско-литовского войска, пренебрежительно относившиеся к простолюдинам, входившим в состав русских земских ополчений, писали: «…Лучше ты, Пожарский, отпусти к сохам своих людей. Пусть хлоп по-прежнему возделывает землю, поп пусть знает церковь, Кузьмы пусть занимаются своей торговлей, — царству тогда легче будет…»^{487}. По иронии судьбы, не пройдет и двух месяцев, как спесивым шляхтичам придется, забыв о гоноре, сдаваться на милость победителей, в том числе бывшего нижегородского торговца Кузьмы Минина.

22 октября 1612 г. русские ополченцы взяли приступом Китай-город. А 26–27 октября (по ст. ст.) произошла капитуляция польско-литовского гарнизона Кремля, оголодавшего и потерявшего человеческий облик.

Опасаясь насилия со стороны казачества, участвовавшего в Первом земском ополчении, московские бояре, сидевшие в Кремле в осаде, обратились не к Трубецкому, а к Пожарскому и Минину, дабы «пожаловали их, приняли без позору»^{488}. Точно так же поступило в момент капитуляции и польско-литовское командование. По информации Иосифа Будилы, командира польско-литовского гарнизона, имущество у пленных после капитуляции гарнизона Кремля 7 ноября 1612 г. принимал Кузьма Минин, стремившийся не допустить разграбления его казаками^{489}.

Кое-кто из посадских торговых людей, подобно Минину, также проявил себя в годы Смуты на военном поприще. Например, торговец Федор Федулов командовал псковскими ратными людьми, изгнавшими в 1614 г. шведов из Гдова^{490}. Но все это единичные случаи. Чаще всего роль купечества сводилась к выделению денежных средств на содержание ополченцев.

С сентября 1612 г. и до выборов нового царя в феврале 1613 г. во главе земского правительства фактически находился триумвират в составе Трубецкого, Пожарского и Минина. Хотя почти все обращения в этот период делались от имени дуумвирата — Трубецкого и Пожарского, без хозяйственно-организаторской деятельности Минина объединенный Совет всея земли обойтись не мог. В грамоте, доставленной 11 ноября 1612 г. на Белоозеро и информировавшей об объединении двух ополчений, говорилось: «…У бояр и воевод у князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого да у столника и воеводы у князя Дмитрея Михайловича Пожарского, розряды были розные, а ныне, по милости Божьей и по челобитью и по приговору всех нас, стали они в единачестве и укрепилися на том, что им да выборному человеку Кузьме Минину, Московского государства доступать и Российскому государству добра хотеть во всем безо всякия хитрости…»^{491}. Минин упоминается в еще одной грамоте того же времени, направленной всему населению Белоозера.

Правда, чаще всего по политическим либо местническим соображениям имя Минина вообще ни в какой форме не указывалось в грамотах Второго ополчения (например, в отписке Д. М. Пожарского в Вологду из Москвы 9 сентября 1612 г., а также в грамоте, отправленной 11 ноября 1612 г. Д. Т. Трубецким и Д. М. Пожарским в Соль Вычегодскую Строгановым)^{492}. Князь Д. Т. Трубецкой чуть позже не пожелал видеть имя простолюдина Кузьмы Минина среди лиц, подписавших ему жалованную грамоту на владение Важской землей. В глазах феодальной аристократии и даже приказных дьяков Минин по-прежнему оставался посадским человеком. В грамоте, вошедшей в статейный список похода польского короля Сигизмунда и повествующей по-русски, но на полонизированной латинице о ситуации в Москве в конце 1612 г., говорилось: «А делает всякие дела князь Дмитрий Трубецкой, да князь Дмитрий Пожарской, да Куземка Минин». Автором грамоты С. Ф. Платонов считал дьяка Ивана Грамотина, который передавал информацию, полученную от попавшего в плен к полякам смоленского сына боярского Ивана Философова. Примечательно, что далее в тексте грамоты, в отличие от Минина, даже Федор Андронов и Важен Замочников названы не пренебрежительно бытовыми, а полными именами^{493}.

Как отмечает Б. М. Пудалов, к началу 1613 г. «вероятно из-за «низкого» происхождения Минина и враждебного отношения к нему казаков, контролировавших в тот период Москву, его влияние ослабело: он исполнял финансовые поручения и наблюдал за имуществом, конфискованным у разных лиц»^{494}. Косвенным подтверждением версии о том, что Минин был противником избрания на царство Михаила Федоровича, Пудалов считает отсутствие его имени в списках участников избирательного Земского собора 1613 г. и среди лиц, подписавших принятую на этом соборе Утвержденную грамоту, а также среди членов московского посольства, направленного в Кострому к избранному царю^{495}. Скорее всего, для Кузьмы Минина более предпочтительной кандидатурой на царский трон казался его соратник Д. М. Пожарский, если только тот действительно выдвигал свою кандидатуру. После избрания на царство Михаила Федоровича бразды правления от Совета всея земли перешли к царскому правительству. И чиновный статус Минина, оказавшегося в неопределенном социальном положении, заметно снизился. Звание «выборного человека всей земли» в чиновной структуре Московского царства отсутствовало.

Думный дворянин Кузьма Минин

В Утвержденной грамоте Земского собора 1613 г. об избрании царем Михаила Федоровича Романова «ото всего Московского государства выборной человек Кузма Минин» упоминается вслед за боярином Д. Т. Трубецким и стольником Д. М. Пожарским как один из организаторов освобождения Москвы «от полских и от литовских людей», но в конце документа Пожарский почему-то не расписался за своего неграмотного соратника^{496}. С избранием царем Михаила Федоровича деятельность правительства Трубецкого — Пожарского — Минина прекратилась. Героев освободительной борьбы стали быстро оттеснять подальше от трона их завистники и недоброжелатели из числа знати, ничем не отличившейся во время борьбы с интервентами. Тем более что Пожарский выступал против избрания царем Романова. Правда, новый царь не мог не отметить заслуги руководителей Второго земского ополчения: во время коронации 11 июля 1613 г. Дмитрий Пожарский стал боярином, а на следующий день была объявлена царская милость и Кузьме Минину. Как записано в дворцовой Разрядной книге 1613 г., «июля в 12 день, на свой государев ангел, пожаловал государь в думные дворяне Кузьму Минина; сказывал думное дворянство Кузьме Миничю думной розрядной дьяк Сыдавной Васильев»^{497}. Но должность казначея, руководившего Казенным приказом, досталась не ему, а Н. В. Траханиотову. Как справедливо отметил В. Н. Козляков, после воцарения Михаила Федоровича Романова «Кузьма Минин явно потерялся среди привилегированных государевых слуг, бояр, стольников и дворян»^{498}.

Но как бы то ни было, Минин получил с высоким думным чином право на законных основаниях именоваться с отчеством. Став, однако, Кузьмой Миничем, он утратил фамильное прозвище по имени отца. Не мог он, да и не хотел, именоваться Мясником, тем более что недоброжелатели указывали на его низкое происхождение. Лишь у его сыновей, особенно отказавшихся от отцовского дела, название его ремесла могло путем прибавления притяжательного форманта —ов приобрести форму фамилии: мясник — Мясников, кузнец — Кузнецов, сапожник — Сапожников и т. д. В результате член Боярской думы Кузьма Минич, подобно царю Михаилу Федоровичу, именовался по личному имени и отчеству, но без фамилии.

Пожалование Минина 12 июня 1613 г. чином думного дворянина — случай, безусловно, исключительный, но не единственный в Смутное время. Такой же почести — именоваться с отчеством, подобно феодальной аристократии, — как мы знаем, удостоились чуть раньше от Василия Шуйского купцы Строгановы. Чин думного дворянина считался третьим «по чести» в Боярской думе, после чинов боярина и окольничего. На этот чин обычно могли претендовать только представители родовитого дворянства. В Смутное время, кроме посадского человека Кузьмы Минина, его получили также: от Лжедмитрия I — стрелецкий голова и дипломат Григорий Иванович Микулин и Гаврила Григорьевич Пушкин (предок А. С. Пушкина), ставший одним из персонажей пушкинской трагедии «Борис Годунов»^{499}; от Василия Шуйского — воевода, предводитель рязанского дворянства П. П. Ляпунов, от имени польского короля Сигизмунда III, отца королевича Владислава, — Ф. Андронов и Г. Л. Валуев. В «бархатном литовском ящике» архива Посольского приказа в 1626 г. хранился также «лист Гаврила Хрипунова, велено быти в думных дворянех, прислан во 120 (1612) — м году июня в 10 день»^{500}.

В декабре 1614 г. Минин значится в списке думных чинов (вслед за окольничими) в грамоте польским панам по вопросу о назначении с обеих сторон съезда для заключения мира между Россией и Речью Посполитой^{501}. Правда, теперь его имя в списке официальных лиц, подписавших послание, оттесняется подальше, на девятнадцатое место, а фамилия Д. М. Пожарского стоит одиннадцатой.

Когда возникла необходимость сбора «запросных денег» для уплаты жалованья ратным людям, Минин, как свидетельствуют записи в приходо-расходной книге Разряда 1614/15 г., активно занялся этим делом: 28 сентября 1614 г. он сдал в Разрядный приказ 480 рублей 5 алтын, 22 января 1615 г. — 100 рублей, 1 марта 1615 г. — 44 рубля и 20 алтын^{502}.

Сохранились известия о вкладах Минина в Троице-Сергиев и Троицкий Калязин монастыри. Как отмечено во вкладной книге Троице-Сергиева монастыря,» 7120 (1612) — го году сентября в 29 день дал вкладу Кузьма Минин мерин бур сросл за 16 рублев»^{503}. Его сын Нефед 10 марта 1631 г. пожертвовал монастырю 50 рублей. Согласно вкладной и кормовой книге Троицкого Калязина монастыря (1653 г.), Козма Минин в 7121 (1613) г. дал вкладом «ризы камка бела, кармазин; оплечье камка таусинна, сажено жемчугом и канителью… да стихарь камка бела…»^{504}.

Разумеется, Кузьме Минину, оставившему навсегда свой прежний мясницкий промысел, нужно было как-то обеспечивать семью. Он вел торговлю; во всяком случае, нам известен один из его приказчиков «Кузьминской человек Минина Петр Матвеев сын татарин», ставший в 1623 г. вкладчиком Троице-Сергиева монастыря^{505}. Но думному дворянину требовался более стабильный источник доходов в виде крупного земельного владения с зависимыми крестьянами. Царь Михаил Федорович первоначально пожаловал Минину дворцовое село Ворсма Нижегородского уезда, о чем упоминается в более поздних актовых источниках. В челобитной князя Ивана Борисовича Черкасского царю Михаилу Федоровичу (1618 г.) новый владелец села Ворсмы напоминал, что «то сельцо Ворсма было во дворце; и как ты, государь, пожаловал тем сельцам Ворсмою в поместье Кузьму Минина…»^{506}. На 1618 г. поместье Ворсма включало, наряду с селом, 14 деревень и 7 пустошей, а также «двор боярский, двор приказщиков, 2 двора поповских, двор дьяконов, 2 двора Пономаревых, келья проскурницына, 21 келья нищих старцов, 114 дворов крестьянских, а людей в них 117 человек, 107 дворов бобыльских, а людей в них то ж, 52 двора пустых, пашни церковные 25 четвертей, да крестьянские пашни 53 четверти в поле, а в дву по тому ж, да перелогом и лесом поросло пашни в селе жив деревнях и пустошах и в отхожей пустоши в Кожевине 1940 четвертей, сена 1912 копен»^{507}. При перечислении доходов с поместий и вотчин в платежной книге 1629 г. Нижегородского уезда отмечалось, что «боярина князя Ивана Борисовича Черкасского с вотчины, что было за думным дворянином за Кузмою Мининым, с села Ворсмы с деревнями» взято за год один рубль 13 алтын и 3,5 деньги^{508}. Поскольку царская жалованная грамота не сохранилась, можно лишь предположить, что пожалование состоялось, скорее всего, во второй половине 1613 г.

Село Ворсма сильно пострадало в Смутное время. 9 декабря 1608 г. в пятнадцати верстах от него нижегородская рать во главе с воеводой А. С. Алябьевым разгромила отряд мятежников, состоявший из казаков, служилых людей и местных крестьян^{509}. «…От мордвы и от черемисы и от воровских казаков, и то де сельцо Ворсма было выжжено разорено, крестьяне многие посечены, а достальные крестьяне все разорены и развоеваны»^{510}. Посему село не приносило достаточно доходов, и Минину, очевидно, пришлось обращаться по этому поводу к царю. Во всяком случае, 20 января 1615 г. Михаил Федорович «пожаловали есмя думного своего дворянина Кузьму Минича за его, Кузьмину, многую службу» вотчиной в селе Богородицком Нижегородского уезда с девятью деревнями, перешедшими затем по наследству к его жене и сыну^{511}.

В мае 1615 г. Кузьма Минин вынужден был вновь обратиться с челобитной к царю, прося освободить своего сына, братьев и крестьян от подсудности нижегородским властям. Его прошение было удовлетворено 31 мая 1615 г. За исключением случаев «татиного разбойного дела», Михаил Федорович приказал судить близких Кузьмы Минина в столице: «…В Нижней Новгород боярину и воеводам нашим князю Володимеру Ивановичу Бахтеяру-Ростовскому да Борису Ивановичу Нащокину, да дьяку нашему Ондрею Варееву. Бил нам челом думной наш дворянин Кузма Минич, что живет он на Москве при нас, а поместья де и вотчинка за ним в Нижегородском уезде, и братья его и сын живут в Нижнем Новегороде, и им деи, и его людем и крестьяном, от исков и от поклепов чинится продажа великая: и нам бы его пожаловати, братью его и сына и людей и крестьян, ни в чем в Нижнем Новегороде судити не велети; а велети их судити на Москве»^{512}. Думается, что, находясь на службе в Москве, Минин не имел возможности часто бывать в своих поместье и вотчине.

Помимо вотчины в Богородицком, думному дворянину Кузьме Миничу, очевидно, был пожалован двор в Нижегородском кремле, который затем перешел к его сыну: в писцовой книге Нижнего Новгорода 1621 г. значится «двор стряпчего Нефедя Кузмина сына Минина с огородом, а по скаске нижгородцов посадских выборных людей то место бывало государево дворовое»^{513}.

В мае 1615 г., когда царь Михаил Федорович отправился на богомолье в Троице-Сергиев монастырь, «на Москве Государь оставил: бояр князь Ивана Васильевича Голицына, князь Володимера Тимофеевича Долгорукаго, да окольничих: князь Данила Ивановича Мезецкаго да Федора Васильевича Головина, Кузму Минина, думной дьяк Сыдавной Васильев»^{514}. Эта правительственная комиссия с участием Минина и управляла всеми делами в столице во время отсутствия царя.

1616 г. датируется «Книга, а в ней писаны бояре, и окольничие и думные люди с денежными оклады, а стольники, и стряпчие, и дворяне московские, и диаки, и жильцы и из городов дворяне…», составленная в московском столе Разрядного приказа. В документе упомянуто только два думных дворянина: «Дворяне в Думе: Сокольничей и думной дворянин Таврило Григорьевич Пушкин, денежной ему оклад 120 рублев. Кузма Минин, денежный ему оклад 200 рублев, а поместьем не верстан»^{515}. Думается, человеку дела, выходцу из посадских низов, было не очень комфортно заседать вместе с родовитыми аристократами, особенно с теми, кто в период польско-литовской интервенции находился в ином лагере. На обороте л. 37 одного рукописного сборника из собрания П. М. Строева, перешедшего затем к М. Н. Погодину (Рукописный отдел Российской национальной библиотеки. Древлехр. Погодина, № 1957) скорописью XVIII в. сделана надпись: «дворянин в думе Козма Минич — сей Козма Миненин (sic!) был нижегородской прежде мясник»^{516}.

В 1615–1616 гг. Среднее Поволжье и Прикамье были охвачено восстанием под предводительством Джан-Али (Еналея русских источников). Оно началось с выступления марийцев (черемисы) и татар, к которым присоединились башкиры, удмурты и чуваши. В осаде оказались многие русские города и остроги: от Мурома на западе и до Сарапула на востоке. Для подавления антиправительственных выступлений Москва направила значительные воинские силы, включавшие отряд служилых татар во главе с князем Баюшевым из Свияжска. Восстание было подавлено, а его руководитель казнен, хотя отдельные очаги сопротивления сохранялись еще на протяжении трех лет. Отдельные отголоски так называемой еналеевщины можно встретить даже в письменных источниках XVIII в.^{517}

Явно в связи с «еналеевщиной» в декабре 1615 г. были «посланы в Казань для сыску, что черемиса заворовала, боярин князь Григорей Петрович Ромодановской, да думной дворянин Кузма Минич, да дьяк Марко Поздеев»^{518}. Возвращаясь из этой поездки, Минин и умер (не позже весны 1616 г.), о чем весьма лаконично сообщает Столяров хронограф: «Кузьмы Минина едучи к Москве, на дороге не стало»^{519}. Свидетельства князя Г. П. Ромодановского и дьяка М. Поздеева о последних днях жизни Кузьмы Минина до нас, к сожалению, не дошли.

Впервые Татьяна Минина упоминается в качестве вдовы в грамоте царя Михаила Федоровича от 5 июля 1616 г.: «Пожаловали есмя думного нашего дворянина Кузьмину жену Минина, вдову Татьяну, с сыном Нефедьем, мужа ее вотчиною в Нижегородском уезде селом Богородицким с деревнями»^{520}.

Семья Кузьмы Минина

Видимо, не все у семьи Минина после его смерти складывалось гладко с нижегородскими властями. Во всяком случае, 31 октября 1616 г. царем была удовлетворена жалоба Нефеда Минина на притеснения. В тексте грамоты упоминаются наряду с вдовой и сыном братья Кузьмы Минина: «И велели ей (вдове. — В. 77.) тою вотчиною владети по нашей жаловалной вотчинной грамоте, каков наша жаловалная вотчиная грамота на ту вотчину дана мужу ее Кузьме, и крестьяном ее слушать велели во всем…» Один из братьев покойного Кузьмы, Сергей Минин, принял грамоту 19 января 1617 г. в Нижнем Новгороде, о чем свидетельствует запись на ее обороте^{521}.

В июне 1620 г. воевода, боярин П. П. Головин и дьяк В. Юдин прислали из Нижнего Новгорода в Москву для Приказа Большого дворца «с наемщиком з Безсоном Мининым», очевидно, братом Кузьмы Минина, 12 пудов и 28 гривенок оброчного меда, собранного с мордвы и бортников Нижегородского уезда^{522}.

Как уже говорилось, сын Минина Нефед владел в кремле двором, доставшимся ему в наследство от отца. Неподалеку от него, на той же улице, указан «двор Якова Пустобоярова, а сказали: был за посадцким человеков за Безсоном Мининым, а место бывало не тяглое, а Безсон Минин с посадцкими людми в тягле был, ныне обнищал»^{523}. Кропотливому историку-архивисту С. В. Сироткину удалось обнаружить документ о сестре Кузьмы Минина — бедной старице Софье, бывшей в апреле 1654 г. монахиней Московского Зачатьевского монастыря. Сведения о ней сохранились в расходной книге патриаршего Казенного приказа, из средств которого по именному указу патриарха ей выделили пять рублей^{524}.

Какова была дальнейшая судьба вдовы Кузьмы Минина Татьяны Семеновны и их сына Нефеда? Сын вскоре переехал в Москву, где в чине стряпчего пребывал при царском дворе и даже получил ранение в сентябре 1618 г., при отражении похода польского королевича Владислава на Москву. Во время двух бракосочетаний царя Михаила Федоровича (в 1624 г. — с М. В. Долгорукой, а в 1626 г. — с Е. Л. Стрешневой) он участвовал в свадебных церемониях в качестве фонарщика, носившего ритуальный фонарь перед молодоженами, что считалось немалой честью^{525}. Не раз ему приходилось встречаться с соратником отца князем Д. М. Пожарским, бывшим, кстати, на обеих свадьбах Михаила Федоровича дружкой царственного жениха.

В Государственном историческом музее хранится в подлиннике память (запись) Нефеда Кузьмича Минина о предоставлении свободы одному из крестьян села Богородицкого Федору Колеснику. В модернизированном правописании его опубликовал И. Е. Забелин: «Нынешнего году 123 [1615] бил нам челом крестьянин села Богородцкова Федка Колесник, что выпустил его Кузма Минич из-за себя. И нынеча житии он на Богородском прикащика (?). И нынеча ево матушка наша Татьяна Семеновна пожаловала велела ему житии в Богородском, кто ево пожалует на подворье, без боязни со всеми его животами, с животиной и с хлебом с молоченым и стоячим, опришно тово, что он здал пашню с хлебом. А память писал яз Нефедко Кузмин сын Минина по матушкину велению Татьяны Семеновны. А пойдет с Богородцкова, ино також ево выпустил совсем. А у памяти печать наша Кузмы Минина». Забелиным дано описание оттиска перстневой печати Кузьмы Минина: «Печать из черного воска перстневая с изображением античного характера человеческой фигуры, сидящей в кресле, в правой руке высоко держащей чашу древней формы вроде блюдца на поддоне. Внизу с той же правой стороны от фигуры стоит кувшин античной формы»^{526}. Содержание и датировка документа вызывают вопросы. Почему память составлена от имени Татьяны Семеновны Мининой, а не самого вотчинника Кузьмы Минина? Объяснение можно найти в том, что Кузьма Минин при жизни успел дать лишь устное указание об отпуске крестьянина и в письменной форме освобождение было оформлено уже после его смерти, то есть не ранее конца весны 1616 г.

Стряпчий «Нефед Кузьмин, сын Минин» присутствовал в царском дворце во время приемов иностранных послов, выполнял и другие придворные поручения. В одном из документов 1625 г. упоминается некая Матренка Белошейка, сосланная из Москвы в Ярославль за воровство (разврат) по делу «Нефедья Минина». Последний, будучи женатым, вероятно, вступил в любовную связь с этой женщиной, отличавшейся легкостью поведения и в ярославской ссылке. Умер он бездетным между 1 сентября 1632 г. и апрелем 1633 г., владея до смерти отцовской вотчиной в Нижегородском уезде и приобретенным подмосковным имением. После его кончины село Богородицкое и двор в Нижнем Новгороде были отданы боярам, князьям Ивану Борисовичу и Якову Куденетовичу Черкасским. Ранее в нижегородском доме Кузьмы Минина поместили на житье сосланную несчастную невесту царя Михаила Федоровича — Марью Хлопову. Вдове же Нефеда Минина Анне и матери Татьяне выделили небольшое прожиточное поместье, из-за которого они вели несколько лет судебные споры с другим на него претендентом — стольником Д. И. Плещеевым.

Оставшись без мужа и сына, Татьяна Семеновна Минина постриглась под именем Таисии и передала причту Спасского собора «на пропитание» для поминания своих родителей торговую лавку «в Нижнем Новегороде в большом в шапошном ряду», в свою очередь полученную ей в 1635 г. в заклад за 64 рубля от трех братьев — Кузьмы, Афанасия и Григория Чапуриных, нижегородских посадских людей^{527}. Скончалась она около 1640 г., и «после Татьянины Кузьмины жены Минина» ее прожиточное поместье в Луховском уезде было передано другим владельцам.

Вдова же Нефеда Минина Анна вышла замуж за помещика Андрея Ивановича Зиновьева, и в последний раз ее имя упоминается в документе (1644–1645 гг.) о продаже подмосковной вотчины, доставшейся в наследство от первого мужа. За полученные деньги она, по-видимому, и заказала поминания рода «Мефодия Козмина сына Минина» в Успенском соборе Московского Кремля.

Род Кузьмы Минина (Минина) записан в нескольких синодиках XVII столетия. В Нижегородской областной библиотеке хранится синодик Спасского собора Нижегородского кремля, составленный после 1689 г. на основе более ранних поминальных записей. Одна из них, включающая 32 имени, начиная с Кузьмы и заканчивая его вдовой Татьяной, гласит: «Род думного дворянина Космы Минина. Дано по душе его и по родителем его к Спасу на вечное помяновение в Болшом шапочном ряду лавка о два замка. Космы. Инока Мисаила. Димитрия. Симеона. Домники. Варвары, Иродиона. Григория. Климента. Нины. Иакова убиеннаго. Фомы. Акулины. Никифора уб[иеннаго]. Симеона. Александра. Трофимауб[иеннаго]. Прокопия мл[аденца]. Дарии мл[аденца]. Екатерины мл[аденца]. Иоанна мл[аденца]. Иоанна в ж[ивых]. Феодора мл[аденца]. Флора. Аввакума уб[иеннаго]. Лукиана. Иоанна. Сергия. Мизаила. Феодосии. Мефодия. Схим[ницы] Татианы»^{528}.

В одном из списков (№ 67) Успенского синодика XVII в., хранящемся в Отделе рукописей Государственного исторического музея, есть краткая поминальная запись: «Козмы. Михаила, Сергиа. Симеона схим[ника]. Еврема. Мисаила. Татианы. Мефодиа»^{529}. Помимо хорошо известных имен Кузьмы Минина, его жены Татьяны и сына Нефеда, мы находим здесь еще пять: Михаил, Сергий, Симеон, Ефрем, Мисаил. Очевидно, это другие дети Мининых. Один из рода Мининых, как видим, принял монашескую схиму с именем Симеон.

В еще одной более ранней рукописи (№ 65) синодика XVII в. Успенского собора автору удалось обнаружить пространную поминальную запись: «Род Нефеда Козмина сына Минина. Козму, Миха[и]ла. Сергия. Татьяну. Инока схим[ника] Ефрема. Мисайла. Инока схим[ника] Мисайла. Сергия. Инока схим[ника] Никифора. Феодосию. Соломанию. Романа уб[и]е[наго]. Иякова убиенаг[о]. Мефодиа»^{530}. Здесь мы видим пять новых имен — Никифора, Феодосии, Соломонии, а также убитых Романа и Якова. Кому из Мининых они принадлежат, неизвестно. Может быть, овдовевшая и вышедшая вторично замуж Анна Зиновьева (Минина) включила в перечень лиц для поминания не только родню своего первого мужа Нефеда, но и каких-либо своих родственников?

Император Николай I, будучи осенью 1834 г. в Нижнем Новгороде, предложил городскому голове, купцу 1-й гильдии Федору Петровичу Переплетчикову, заняться поисками потомков Кузьмы Минина^{531}. Однако прямых потомков разыскать так и не удалось.

Род самого Кузьмы Минина пресекся со смертью Нефеда, но в Нижнем Новгороде могли сохраниться потомки его братьев Бессона (Безсона) и Сергея. Менее достоверно предание о наличии у Кузьмы сестры — Дарьи Мининой.

Итак, мясоторговец Кузьма Минин до сентября 1611 г. относился к числу черных посадских людей среднего достатка Нижнего Новгорода. 1 сентября того же года (или чуть позже) он был избран одним из двух нижегородских земских старост, а затем, став уже во главе Второго ополчения, в документах 1612–1613 гг. упоминался как «выборный человек». За огромные заслуги в июне 1613 г. он удостоился чина думного дворянина и был введен в Боярскую думу. По характеру он, судя по поступкам, был твердым, решительным и справедливым человеком.

Память о нем при первых Романовых — царях Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче сохранялась преимущественно в церковной сфере. 22 октября, во время праздника иконы Казанской Божией Матери, с особым торжеством отмечавшегося, обычно звучало имя князя Дмитрия Пожарского и упоминался, очевидно, Кузьма Минин (хотя документальных свидетельств на сей счет в нашем распоряжении нет). Именно в этот день в 1612 г. ратники Второго ополчения, осеняемые взятой в поход иконой Казанской Богоматери, приступили к штурму укреплений Китай-города. В честь иконы в 1636 г. на Красной площади возвели каменный собор, разрушенный ровно через триста лет и ныне заново построенный на том же месте.