«Балканский фронт» холодной войны: СССР и югославско-албанские отношения. 1945-1968 гг.

Введение

В период Первой мировой войны сербско-российские отношения достигли кульминации. Российская поддержка Сербии в самом начале войны, огромная военная и материальная помощь, которую Сербия получала из России на протяжении первых двух лет конфликта, участие в боевых действиях плечом к плечу на Салоникском фронте и защита сербских интересов российской дипломатией — все перечисленное объясняет, почему Сербия искала опору в лице мощной Российской империи. Однако перемены, произошедшие в России в начале 1917 г., а также ряд событий, вызванных Февральской революцией, изменили прежний характер сербско-российских отношений[2]. Революционные события в октябре 1917 г., последовавший выход России из войны предопределили будущее отношений между сербским, а затем и югославским королевством с одной стороны и Советской Россией — с другой. Сербское правительство сочло противоречащим интересам Сербии заключение большевиками мира с Германией. Поэтому посланник в Петрограде Мирослав Спалайкович получил указание прервать контакты с новыми властями. Ввиду того что сербское правительство формально не признало советскую власть, можно констатировать, что двусторонние отношения так и не были установлены, хотя на практике они все-таки имели место.

До подписания договора в Брест-Литовске сербское правительство пыталось наладить связь с большевиками в интересах проведения политики объединения югославянских народов, а также с целью мобилизации добровольцев и их переправки на Салоникский фронт. Что касается советской стороны, то и она не была заинтересована в разрыве дипломатических отношений. Из-за немецкого наступления на Петроград посольство Сербии эвакуировалось, а в городе остался только поверенный в делах Радослав Йованович. На работе самого посольства негативно сказалась интервенция государств Антанты, поддержанная сербскими властями, а также деятельность коммунистов-югославян. В ноябре 1918 г. Россию покинула и военная миссия сербского королевства. Йованович, получивший от советских властей разрешение на использование дипломатических прерогатив, сосредоточился на репатриации югославских подданных и воспрепятствовании их участию в интервенции[3]. Изменение отношения советской власти к югославским дипломатам произошло в марте 1919 г. и было вызвано образованием Югославянского совета рабочих и крестьянских депутатов, заявившего о переходе под его контроль югославского консульства. В результате под угрозой оказалось и без того нестабильное положение югославских дипломатов. В течение последовавшего месяца Совет закрыл югославские дипломатические и консульские представительства. Таким образом, и формально разрыв дипломатических отношений состоялся 3 марта 1919 г. В качестве представителя при правительстве Колчака в Омске остался консул Иован Миланкович — последний югославский дипломат в России, покинувший ее в феврале 1920 г. Эвакуацию югославских граждан завершила военная миссия во Владивостоке во главе с секретарем Божидаром Пуричем. Так наступил конец югославскому дипломатическому присутствию в России. Сербский и русский народы вступили в XX в. в составе наднациональных политических образований, лишившись традиционных формальных межгосударственных связей.

Король Александр и правительство Югославии твердо стояли на позиции непризнания советской власти, а также поддерживали официальные отношения с русской эмиграцией и правительством в Омске. В предвкушении победы «белых сил» состоялось назначение на пост посланника Маты Бошковича, который в Париже ожидал развязки событий и выезда в Россию. Со своей стороны союзники Югославии подходили к проблеме куда более прагматично. Британская сторона, стремившаяся к налаживанию торговых связей с Москвой, предлагала главе югославского МИД Анте Трумбичу, находившемуся в Лондоне, встретиться с членами советской делегации именно в столице Соединенного Королевства. Сам Анте Трумбич по инициативе советских представителей встретился с ними 18 августа 1920 г. Спустя несколько дней сформированное в Белграде правительство во главе с Миленко Весничем потребовало от Трумбича прекратить переговоры с эмиссарами Москвы и незамедлительно вернуться в Белград[4]. По-видимому, из-за вмешательства Александра Карагеоргиевича, переговоры прервались, не успев начаться. Опасаясь того, что контакты с Советами спровоцируют рост коммунистического движения в стране, официальный Белград уже в самом начале прервал переговоры о возможном признании Советской России. Сыграли свою роль волнения и забастовки, организованные коммунистами.

Невзирая на прекращение переговоров, советская сторона, стремившаяся к преодолению международной изоляции, не отказывалась от намерения установить дипломатические отношения с югославским королевством. На руку ей была и инициатива Белграда, который с соответствующей целью направил в Эстонию собственного эмиссара — профессора Драголюба Илича, вернувшегося из России в начале 1920 г. Народный комиссар иностранных дел Чичерин в качестве ответа на этот шаг со стороны югославов 13 октября 1920 г. призвал к установлению крепких дружественных связей и обмену полномочными представителями[5]. Следовало, забыв прежние разногласия, приступить к переговорам по актуальным проблемам. Советы свое предложение повторили в декабре того же года.

В ходе двусторонних контактов наибольшее значение придавалось проблеме русских беженцев. Переговоры о репатриации осуществлялись при посредничестве представителей Лиги Наций. При этом югославское правительство отстаивало позицию, согласно которой русские в Югославии являлись политическими эмигрантами, оказавшимися в королевстве по воле обстоятельств, и они вправе были остаться, если это соответствовало их пожеланиям. Русские эмигранты, которые после победы большевиков в Гражданской войне в несколько этапов прибывали в новосозданное королевство Александра Карагеоргиевича, обрели там не только убежище, но и свое новое отечество. Из потока русских беженцев, насчитывавшего около 2 млн человек, около 44 тыс. оказались на территории Королевства сербов, хорватов и словенцев (с 1929 г. Югославия). Часть их продолжила путь в государства Центральной и Западной Европы, а около 27 тыс. прочно осели в Королевстве СХС, преимущественно в сербской среде.

Традиционное взаимное дружелюбие и близость сербского и русского народов, теплота сербского общества, духовное родство — все это стало причиной, по которой многие русские эмигранты выбрали Белград и Сербию постоянным местом жительства. Сербия и Югославия многим обязаны тем русским, кто трудился на ниве науки, культуры, здравоохранения, военной службы, промышленного производства, журналистики и т. д. Огромное количество памятников, художественных произведений и научных достижений служат свидетельством вклада, который русские люди самых разных сословий внесли в развитие своей новой среды обитания[6].

Советская сторона требовала от югославской направить официальный запрос о репатриации из России граждан Королевства СХС. При этом Москва использовала представившуюся возможность, чтобы снова поставить вопрос об установлении дипломатических отношений. Премьер-министр Никола Пашич при формулировании сербской дипломатической позиции опирался на общеизвестный и неоднократно озвученный тезис о благодарности России за помощь, предоставленную Сербии в ходе Первой мировой войны. Одновременно он указал, что югославское правительство не готово признать советскую власть без гарантии реализации принципа суверенитета народа, в частности народа русского[7]. Важное место было уделено и вопросу формирования института правительственных делегатов в дипломатическом статусе, которые занимались бы проблемами репатриации русских беженцев из Югославии, а также вопросами торговли между обеими странами. Первоначально Белград предложил представителю Советской России статус делегата Красного Креста. Советское же предложение предполагало создание временных представительств аналогично тем, какие Москва уже имела в тех государствах, которые еще не признали советскую власть. Подобные миссии, пользовавшиеся дипломатическими правами и привилегиями, решали бы и проблемы репатриации[8]. В 1924 г. правительство Советской России добилось исключительного успеха в деле преодоления международной изоляции: состоялось анонсированное еще в конце 1923 г. ее международное признание правительствами Великобритании, Италии и Франции. Это значительно облегчило положение Москвы на международной арене — сделало полноправным партнером в международных отношениях. Власти Королевства СХС испытывали мощное давление белградской общественности, а также авторитетных интеллектуалов из рядов Демократической партии, настаивавших на признании Советского Союза, что соответствовало бы политике великих держав — союзников Сербии по Первой мировой войне. Казалось логичным, чтобы после признания ими власти большевиков в России этот шаг повторили бы и государства — члены Малой Антанты. В этой атмосфере официальный Белград начал предпринимать действия в направлении установления дипломатических отношений с Москвой. С 6 марта 1924 г. МИД и остальные властные структуры королевства стали считать В.Н. Штрандмана исключительно делегатом по делам русских беженцев, находящихся в королевстве[9].

Многие увидели в этом решении предзнаменование скорого урегулирования спорных вопросов. Однако из Москвы поступали противоречивые сигналы. Хотя советское правительство официально признало территориальную целостность Королевства СХС, Коминтерн на I конгрессе (март 1919 г.) постановил, что его следует считать творением «западноевропейского империализма», подлежащим распаду. Советское правительство, пытаясь сгладить ситуацию, опубликовало декларацию по международным вопросам, в которой твердо заявило о необходимости федерализации королевства, желая избежать там гражданской войны в будущем. Несмотря на примирительный тон этого документа, создавалось впечатление, что имеет место неприкрытое вмешательство во внутренние дела суверенного государства. Это усугубило предубеждение Белграда в отношении Москвы[10].

В конце 1925 – начале 1926 г. югославское правительство попыталось вступить в контакт с Советами, прибегнув к посредничеству турецкого министра иностранных дела Араса[11]. Начавшиеся переговоры вскоре прервались из-за кампании в белградской прессе, обвинявшей Москву в подстрекательстве различных политических партий и организаций к свержению существующего государственного строя. Советское правительство категорически отвергло утверждения белградской прессы о вмешательстве во внутриполитическую жизнь югославского королевства.

Летом 1928 г. Чехословакия инициировала переговоры с советскими дипломатическими представителями о возможности коллективного признания СССР государствами — членами Малой Антанты. Кроме того, Советы откровенно сигнализировали югославской стороне о готовности к установлению дипломатических отношений с королевством[12]. Установление режима личной власти короля Александра в январе 1929 г., а также стремительные геополитические изменения в Европе наложили отпечаток на югославскую позицию по вопросу признания Советского Союза. Этот вопрос по требованию Чехословакии, полагавшей, что настало время найти его решение, снова был включен в повестку дня конференции министров иностранных дел Малой Антанты, состоявшейся в Белграде в том же году. В итоге ее участники постановили, что их прежняя консолидированная позиция не подлежит изменению. В первые годы авторитарного правления короля Александра, разумеется, не могло быть и речи о признании Советов. Однако эволюция личного режима и принятие югославской конституции, а также динамичные перемены в Европе, грозившие разрушением существовавшей системы международных отношений, обусловили известные изменения внешнеполитического курса Югославии. Инициатива Муссолини создать союз четырех великих держав подтолкнула государства Малой Антанты к поиску опоры на «другой стороне», что и привело к очередному их сближению с Советским Союзом. 4 июля 1933 г. участники Малой Антанты вместе с Турцией приняли советское предложение и подписали Конвенцию об определении агрессии[13]. Она стала первым документом, подписанным совместно с СССР, хотя указанные государства по-прежнему не имели с ним дипломатических отношений.

Большое значение имела конференция глав МИД стран — участниц Малой Антанты, состоявшаяся в Загребе в январе 1934 г.[14] На ней было принято решение об установлении отношений с Советским Союзом при наличии необходимых общих экономических и политических условий. В сложившихся обстоятельствах официальный Белград решил не препятствовать союзникам в принятии соответствующих решений, однако сам предпочел на время воздержаться от официального признания Советского Союза. Начавшийся процесс застопорился после гибели короля Александра. Советский Союз, несмотря на отсутствие дипломатических отношений с Югославией, ответил на призыв французского правительства и горячо поддержал проект Конвенции о международной борьбе против терроризма.

После смерти короля Александра наступил новый этап югославской политики в отношениях с Москвой. Будучи убежденными антикоммунистами, принц Павел вместе с новым премьер-министром и главой МИД Миланом Стоядиновичем отвергали формальное признание СССР, отказывались от контактов с советской дипломатией и одновременно все отчетливее дистанцировались от совместного курса Малой Антанты. В то же время князь Павел и Стоядинович не могли игнорировать растущее влияние СССР на международные отношения. Поэтому они в обход Малой Антанты, при посредничестве Турции, направили Советам послание, смысл которого состоял в следующем: хотя не существует какого-либо конфликта между Москвой и Белградом, условия для взаимного признания еще не сложились. В ответ Советы выразили сожаление, подчеркнув, что в будущем не намерены принимать каких-либо решений, направленных против Югославии и ее интересов. Со своей стороны, югославские официальные лица заявили, что Белград не присоединится к какому-либо пакту, враждебному СССР. По их утверждениям, вопрос нормализации югославско-советских отношений лишен остроты, однако признание не может состояться по той причине, что советское представительство стало бы поддерживать политическую оппозицию в Югославии[15]. Тайные контакты Стоядиновича с Советами хоть и не привели к долгожданному признанию, однако вывели югославско-советские отношения на уровень взаимопонимания и постепенного согласования позиций. Несмотря на отсутствие дипломатических отношений с Советским Союзом, в июле 1936 г. югославское правительство после продолжительных переговоров подписало в Монтрё Конвенцию о режиме проливов, которая имела для СССР приоритетное значение. Безотносительно того, что указанное многостороннее соглашение помимо югославов и советских представителей также подписали турецкие, болгарские, румынские, британские, французские, греческие и японские дипломаты, важным шагом в направлении нормализации двусторонних отношений можно считать сам факт признания СССР равноправным, заслуживающим доверия партнером[16].

Политический кризис в Европе, вызванный Мюнхенским соглашением о присоединении пограничных земель Чехословакии, населенных немцами, к нацистской Германии, изменение баланса сил между великими державами, а также усугубление внутриполитических проблем вынудили князя Павла и югославскую дипломатию вернуться к проблеме установления отношений с СССР. Антагонизм интересов великих держав подталкивал князя Павла, не скрывавшего своего неприятия сближения с СССР, к поиску новых путей ведения внешней политики. Однако начало Второй мировой войны, советское вторжение в Польшу через две недели после нападения на нее гитлеровской Германии и особенно советско-финская война заставили югославскую сторону замедлить движение навстречу Москве. Опасения югославских властей подогревали и западные союзники, в частности британцы, опасавшиеся, что установление дипломатических отношений с Советским Союзом обернется усилением традиционных русофильских настроений в Югославии.

Переговоры об установлении дипломатических отношений активизировались после окончания советско-финской войны. В конце апреля — самом начале мая при участии югославского посла в Анкаре была достигнута договоренность как о визите торговой делегации Югославии в Москву, так и о процедуре обмена нотами между правительствами о взаимном признании. Югославская делегация прибыла в Москву в середине мая 1940 г. После подписания экономических соглашений стороны приступили к обсуждению будущего двустороннего сотрудничества, а также возможности приобретения Югославией в СССР дефицитного сырья и необходимого ее армии вооружения и военного снаряжения[17]. Вслед за этим последовала ратификация заключенных договоров, а 24 июля 1940 г. состоялось официальное установление дипломатических отношений между Югославией и Советским Союзом. Падение Франции летом того же года вынудило Белград, опасавшийся возможной итальянской и германской агрессии, сделать выбор в пользу СССР как стратегического союзника, способного гарантировать безопасность Югославии. Советский Союз не отказался удовлетворить просьбу югославской стороны о предоставлении военной помощи. Однако декларативная готовность оказать ее наталкивалась на ряд затруднений.

Некоторые обещания, данные Москвой югославской стороне, остались невыполненными по ряду причин: во-первых, опасение вызвать нежелательную реакцию со стороны Берлина, во-вторых, недоверие в отношении поведения Югославии на международной арене и, в-третьих, сомнение в том, что югославская армия способна оказывать продолжительное сопротивление вероятному агрессору. В обстановке серьезных осложнений отношений с германским рейхом Советы смотрели на Балканы, и на Югославию в частности, как на предмет будущих советско-германских договоренностей с целью разграничения сфер влияния и переноса сроков германского нападения на СССР. Когда новое югославское правительство, сформированное после военного путча 27 марта 1941 г., запросило срочной помощи, Советы колебались — давать ли согласие на подписание советско-югославского пакта. Быстрый разгром югославской армии Германией не вызывал у них сомнений. Само заключение Договора о дружбе и ненападении, состоявшееся за несколько часов до германской агрессии, не имело практического смысла и носило скорее демонстративный характер. Стремясь ни в коем случае не провоцировать Берлин, советская дипломатия на протяжении скоротечной Апрельской войны воздерживалась от официального осуждения германского вторжения. Теми же соображениями был вызван разрыв дипотношений СССР с Югославией, последовавший 8 мая 1941 г. под предлогом, что с ее правительством утрачена связь[18].

Пауза в дипломатических отношениях между Югославией и СССР была непродолжительной. Сразу после 22 июня 1941 г. югославское правительство выступило с заявлением о полной солидарности с Великобританией, которая признала СССР своим военным союзником[19]. Новые обстоятельства, сложившиеся после вступления Советского Союза в войну и упомянутого заявления югославского правительства в эмиграции, сделали актуальным вопрос восстановления отношений между Югославией и СССР. Его предвестником стало обращение В. М. Молотова к советскому народу, состоявшееся в первый день Великой Отечественной войны. При перечислении жертв фашистской агрессии нарком иностранных дел отдельно упомянул сербский народ, что можно считать первым официальным советским заявлением, осуждающим нападение нацистской Германии на югославское королевство. Вновь установив отношения с Югославией[20] и признав ее своим военным союзником, советское правительство опосредованно признало и ядро антифашистского движения сопротивления, которое начало формироваться вокруг полковника Драголюба (Дражи) Михайловича в мае 1941 г. Однако наряду с официальными контактами с югославским правительством, располагавшимся в Лондоне, Советы в самой оккупированной Югославии делали ставку на своих идеологических союзников — югославских коммунистов, которые после нападения Германии на СССР приступили к организации вооруженного антифашистского движения в Юго-Восточной Европе, порой и за рамками территорий, входивших в межвоенный период в состав королевской Югославии. Наблюдая за событиями в Югославии, Москва, руководствуясь соображениями военной целесообразности, выступала за совместное ведение боевых действий обоими антифашистскими движениями. Поддерживая официальные отношения с королевским правительством в эмиграции, что подразумевало уважение к государственному строю Югославии, и действуя с оглядкой на союзников, советское руководство поддерживало югославских коммунистов в их борьбе с оккупантами, но при этом старалось сдерживать рост их идеологически мотивированных революционных устремлений.

Такая тактика Москвы заставила руководство компартии Югославии на время отказаться от революционных лозунгов немедленной смены власти, изменения общественных отношений и установления в Югославии государственного строя советского типа. Начало гражданского противостояния в Югославии не было приоритетным для Москвы в период масштабных военных действий на территории СССР. Поэтому советское руководство стремилось дистанцироваться от событий на территории Югославии. С другой стороны, поощряя вооруженные вылазки югославских коммунистов, Москва надеялась изменить баланс сил в стране в их пользу, постоянно при этом критикуя эмигрантское правительство в Лондоне за его благосклонное отношение к сторонникам генерала Михайловича. Советская пропаганда все настойчивее преподносила командира четников как коллаборациониста. С лета 1942 г. партизанское движение под руководством КПЮ пользовалось все более активной протекцией СССР, что привело к обострению противоречий между ним и югославским правительством в эмиграции. В августе 1942 г. последовало официальное заявление[21] о поддержке партизан, однако жизненная необходимость рабочих отношений с союзниками по антигитлеровской коалиции вынуждала советское руководство поддерживать необходимый уровень отношений с правительством в изгнании. Этим объясняется как придание правительством СССР югославскому представительству в Москве более высокого ранга посольства, так и прямой запрет руководству КПЮ на осуществление революционных перемен, которые готовили югославские коммунисты. Советы настояли на отказе от планов формирования в Югославии Национального комитета освобождения как параллельного высшего общеюгославского органа власти наряду с лондонским эмигрантским кабинетом. Решение вопроса «режима в Югославии» следовало отложить до окончания войны. Руководство югославских коммунистов, в основном, пошло навстречу требованиям Москвы — их главного покровителя на международной арене.

В результате изменения ситуации на полях сражений в Европе летом 1943 г. (на Восточном фронте, в Италии и в Средиземноморье), постепенного приближения советских победоносных армий к Балканам, а также активизации переговоров об открытии западными участниками антигитлеровской коалиции второго фронта в Европе против нацистской Германии актуальность приобрел вопрос о том, какое из югославских движений сопротивления заслуживает поддержки великих держав — союзников в борьбе с фашизмом и нацизмом. Более высокая военная активность партизан (во главе с КПЮ) в сравнении с Равногорским движением (генерала Михайловича) обусловила международное признание их в качестве воюющей стороны на Тегеранской конференции 1943 г. Одновременно с этим СССР стал оказывать более интенсивное давление на партизанское руководство (югославских коммунистов), принуждая его следовать советскому внешнеполитическому курсу, который отличала готовность к поиску компромисса с союзниками. Москва не сомневалась — компромиссная политика служит гарантом того, что из внутриюгославского конфликта победителем выйдет Народно-освободительное движение во главе с КПЮ, перед которым откроются все возможности на международной арене. Прибытие советской военной миссии в расположение партизанского Верховного штаба в феврале 1944 г., а затем и отъезд в Москву югославской военной миссии в апреле того же года сделали возможным предоставление советской военной помощи партизанскому движению во главе с КПЮ, которая обсуждалась с 1941 г.

Однако в отношениях между командованием партизан и советской стороной нередко возникали неприятные моменты. Их причиной становилось то, что Советы в интересах предупреждения или преодоления тех или иных противоречий с союзниками по антигитлеровскому военному союзу — Великобританией и США — заставляли югославских коммунистов идти на определенные политические уступки. Заручившись поддержкой Москвы, Йосип Броз Тито, возглавлявший КПЮ и партизанское движение, вступил в переговоры с британцами о международном признании будущей югославской власти. Свою позицию в ходе переговоров Тито координировал с Советами. При этом югославская сторона была убеждена, что приход Красной армии на Балканы предопределит исход противостояния в Югославии. Подписание 16 июня 1944 г. на о. Вис соглашения с председателем королевского правительства Иваном Шубашичем, а также встречи Тито и Черчилля в Неаполе 12–13 августа происходили на фоне детального согласования лидером югославских партизан и Москвой предпринимаемых ими шагов.

Тайный отъезд Йосипа Броза Тито в Москву в сентябре 1944 г. стал поворотным моментом в югославско-советских отношениях. Достигнутое соглашение об участии Красной армии в военных действиях на территории Югославии, фиктивно одобренное НКОЮ, стало прологом длительного периода влияния СССР на общественно-политическую ситуацию в Югославии, а также восприятие Югославией советской модели развития государства. Кроме того, в военном отношении достигнутые договоренности имели следствием не только совместное ведение боевых действий партизанами и частями Красной армии, но и выход партизанского движения из стратегического окружения, в котором ему прежде приходилось действовать. Теперь партизаны, при прямой поддержке Красной армии, сражались на общих с остальными союзниками фронтах. Это повлияло и на британского премьера Черчилля, который, находясь в октябре того же года в Москве, в ходе переговоров со Сталиным согласился на проведение совместной политики в отношении Югославии с целью объединения всех сил для борьбы с немцами. Внутренние проблемы страны надлежало решить посредством объединения королевского правительства с народно-освободительным движением. Таким образом партизанское движение заручилось решающей поддержкой Москвы в битве за Сербию и заложило прочный фундамент послевоенного революционного преобразования общества. Триумфом советской политики в отношении Югославии, осуществлявшейся в координации с западными союзниками, стало формирование правительства, в которое вошли представители НКОЮ и лондонского кабинета. Это событие венчало усилия по легализации фактического положения вещей в Югославии, в которой политическая власть перешла в руки коммунистов, добившихся абсолютной легитимности на международной арене. Временное правительство, в котором доминировали коммунисты, служило надежным гарантом как установления и укрепления советского влияния в Югославии, так и послевоенного преобразования общества (а лучше: послевоенного изменения общественного устройства). Поводом для следующего визита Йосипа Броза Тито в Москву в апреле 1945 г. — накануне завершающих операций по освобождению Югославии — стало подписание Договора о дружбе и сотрудничестве. Его значение состояло не только в том, что он стал вершиной военного союзничества, но и в том, что он намечал пути дальнейшего сотрудничества Советского Союза и Югославии — его важнейшего союзника на Балканах.

Главным фактором сближения двух стран служила гегемония коммунистических партий в каждой их них. В отличие от Советского Союза, где власть компартии предусматривалась конституцией, положение в Югославии было иным. Там облик партии по-прежнему определялся межвоенной моделью существования и функционирования нелегальной и преследуемой политической организации. Впоследствии этот диссонанс стал одной из причин разразившегося конфликта. У обеих партий имелись традиционные связи. До 1943 г. Коммунистическая партия Югославии представляла собой секцию Коминтерна, а ее членам надлежало во всем поддерживать Советский Союз. Идеологической подоплекой такого отношения служил пролетарский интернационализм в сочетании с императивным лозунгом защиты Советского Союза. Для югославских коммунистов единственным критерием приверженности подлинному интернационализму являлось отношение к СССР и его государственному строю, возникшему в результате Октябрьской революции 1917 г. и последовавших преобразований. Все негативные явления советской действительности ими игнорировались или трактовались как следствие «троцкизма», интриг империалистов и врагов СССР. На подобных идеологических основах после войны отстраивалось полностью обновленное и преображенное югославское государство, во всем опиравшееся на Москву. СССР югославскими коммунистами воспринимался уже не как одинокий «остров социализма» в империалистическом окружении, а как одна из наиболее могущественных мировых держав, без участия которой не решается ни одна важная международная проблема[22].

В первое послевоенное время Югославия и Советский Союз, вопреки некоторым затруднениям, недоразумениям и взаимным противоречиям, сумели заложить прочное основание будущего политического, экономического и военного сотрудничества. Богатый опыт и политическая мощь позволили Москве навязать Белграду собственную политическую и экономическую модель. Заключенные договоры между Москвой и Белградом стали вехами на пути взаимного сближения — формирования общего политического, военного, экономического и идеологического блока. В период послевоенных противоречий и размежеваний Югославия вступила как союзная держава из числа победителей в войне, овеянная ореолом жертвы и борца против фашизма и гитлеризма, но в то же время находящаяся в идеологической и политической орбите СССР. Внешняя политика Белграда следовала в фарватере Москвы, а внутреннее развитие Югославии сводилось к воспроизведению советских образцов. Советское влияние в Югославии проявлялось по-разному. Несмотря на то что нередко звучали разногласия относительно характера политики Югославии на Балканах, ее роли в событиях в Албании и гражданской войне в Греции, а также по проблеме создания Балканской федерации и Триестскому вопросу, Белград на международной арене следовал курсу, указанному Москвой.

Разоренная, экономически и демографически истощенная послевоенная Югославия, приготовившись к предстоящим коренным общественным преобразованиям, обратила свой взор на СССР как на своего естественного покровителя, защитника ее интересов на международном поприще, помощника в деле трансформации общества и государства. Со своей стороны, Запад в ситуации обострения отношений с Советским Союзом и начала холодной войны воспринимал Югославию как наиболее значимого сателлита СССР. Регулярная коммуникация советского и югославского партийного руководства поддерживалась через постоянное югославское партийное представительство в Москве и оба посольства. Однако определяющее значение для отношений двух партий, а следовательно, и двух государств, в которых эти партии являлись ведущими, а по сути, единственными политическими силами, имели встречи на высшем уровне, состоявшиеся во время приездов Тито в Москву в 1945 и 1946 г. Ту же роль сыграли визиты делегаций, представлявших ведущие югославские политические, экономические, военные, культурные и профсоюзные организации, а также консультации Карделя и Молотова в ходе Парижской мирной конференции. Кроме того, участились, на чем особенно настаивал Сталин, и специальные двусторонние консультации, посвященные внешнеполитическим шагам Югославии. Советская сторона требовала координации действий в обсуждении проблем, напрямую не касавшихся СССР, но оборачивавшихся для него новыми обязательствами перед другими членами международного сообщества, прежде всего, ведущими западными державами.

В Югославии почитался культ советских руководителей, идеализировалась ситуация в СССР, прославлялись успехи советского государства и непобедимость его армии, переводилась советская литература и учебники, произведения русских писателей печатались невиданными тиражами, демонстрировались советские фильмы, регулярно публиковались репортажи о жизни в СССР и фотографии советских вождей. В Белграде появилось Общество югославско-советской дружбы, а советское культурное влияние бросалось в глаза на каждом шагу.

Прямое советское экономическое и культурное влияние проявлялось в Югославии по-разному. В СССР отправились 467 студентов, создавались совместные общества, в стране работали советские специалисты, а югославские офицеры обучались в советских военных учебных заведениях. Политическая и идеологическая общность Югославии и Советского Союза обусловила характер двусторонних экономических связей. В конце войны Югославия в экономическом отношении полностью зависела от СССР, рассчитывая на его помощь при осуществлении индустриализации страны. Основа послевоенных экономических отношений была заложена в результате подписания в апреле 1945 г. вышеупомянутых договоров, в которых, впрочем, преобладала политическая составляющая. Предоставление НКОЮ валютного кредита, поставки зерна и товаров народного потребления в конце войны предопределили характер будущих отношений в сфере экономики. Большая часть советской помощи была трофейного происхождения[23], однако трудно переоценить ее значение для экономики Югославии, разоренной за время войны. Тем не менее, югославская сторона этим не довольствовалась и хотела, чтобы экономические связи стали регулярными и упорядоченными. Уровень ожиданий югославов заметно превышал возможности разрушенной советской экономики и, следовательно, объемы той помощи, которую СССР, мобилизуя все свои ресурсы, предоставлял «новой Югославии». Следует учитывать, что во всем мире в то время наблюдался дефицит всех видов продуктов производства и транспортных средств, поэтому нельзя было и рассчитывать на более масштабные поставки. Товарообмен осуществлялся в соответствии с годовыми торговыми соглашениями, а также отдельными договорами. Большую роль в случае его реализации сыграл бы и заключенный в 1947 г. Инвестиционный договор, согласно которому СССР должен был предоставить Югославии для выполнения ее пятилетнего плана товаров на 135 млн долларов. Подписывая межгосударственные соглашения, советское правительство стремилось укрепить как двусторонние экономические связи, так и собственное влияние в Югославии. Она получала из СССР металлы, нефть, резину, газетную бумагу, твердые виды топлива. По предложению Белграда были созданы двусторонние хозяйственные общества, которым в недалеком будущем суждено было стать предметом разногласий между правящими элитами двух стран.

Югославия принимала уготованную ей Советским Союзом роль государства, пользующегося особым уважением со стороны прочих членов социалистического лагеря. Однако она не могла смириться с собственным вассальным положением в двусторонних отношениях, в рамках которых фактически не признавался автохтонный характер югославской революции, недооценивался ее вклад в победу над фашизмом, а также отвергалась ее потребность в автономном внутреннем развитии. Хотя новые политические, военные и экономические договоры предвещали развитие сотрудничества, уже в начале 1947 г. проявились первые признаки серьезного кризиса югославско-советских отношений. Обусловленный несколькими факторами, он грозил перерасти в серьезный конфликт, который оказал бы долговременное негативное воздействие на связи двух стран. Прежде всего, Белград не мог или не хотел понимать, что помощь Москвы, несмотря на ее добрую волю, не безгранична и определяется скромными материальными возможностями советского общества, перенесшего тяжелейшую войну и огромные потери. При этом обе стороны старались, чтобы имевшиеся проблемы не бросались в глаза сторонним наблюдателям и ничто не нарушало бы сложившийся образ их союзничества. Однако в дальнейшем кризис постепенно выходил за рамки, в которых его можно было контролировать, и нарастал, принимая размеры серьезного и глубокого конфликта, контуры которого четко проступили в конце 1947 г.

Провал югославско-советских переговоров по экономическим и военным вопросам, состоявшихся в Москве в 1948 г.[24], стал прелюдией к началу конфликта в безоблачных, казалось бы, межгосударственных и межпартийных отношениях. Ряд накопившихся внешнеполитических разногласий, связанных с планами Белграда по вводу югославских войск в Албанию, характером помощи греческому партизанскому движению и советскими попытками навязать практику обязательного согласования всех внешнеполитических шагов вели к постепенному взаимному отдалению. Югославское стремление к самостоятельности вступило в противоречие с советской решимостью укрепления дисциплины в социалистическом лагере, к которому побуждало обострение отношений с Западом. Решение югославского Политбюро «взять собственную судьбу в свои руки»[25] представлялось ему болезненным, но вынужденным и единственно возможным. Обмен посланиями, состоявшийся в течение весны 1948 г., поднял со дна на поверхность весь осадок накопившихся противоречий предыдущих лет. Югославской стороне ставилось в вину следующее: медленное строительство государственных институтов по советскому образцу; аграрная политика; массовость коммунистической партии, которую, якобы, наводнили «враждебные элементы»; ряд других шагов партийного руководства и явлений, присутствовавших в югославском обществе. Руководство югославской компартии отказалось идти на попятную и отправить делегацию в Бухарест на совещание партий, входящих в Коминформ в июне. Резолюция «О положении в коммунистической партии Югославии», принятая на этом совещании, открыла масштаб конфликта между Белградом и Москвой. Жестко отвергнув критику со стороны Москвы, Белград вступил на путь продолжительного политического, экономического и пропагандистского противостояния. К эскалации конфликта привели взаимные острые обвинения. В Югославии волна репрессий прокатилась по сторонникам резолюции Информбюро, русофилам, людям, симпатизирующим СССР, а также представителям русской эмиграции. Снизился уровень дипломатических отношений, а в обеих столицах за дипломатами была установлена тотальная слежка. Вскоре последовал разрыв договоренностей в области экономики и культуры. Атмосфера страха перед вероятным советским вторжением привела к сосредоточению войск в приграничных территориях и частым приграничным инцидентам. Союзники СССР по соцлагерю воспроизводили его политику в отношении Югославии[26].

Первые перемены к лучшему для обеих сторон наступили после смерти Сталина в 1953 г. Летом того же года в СССР стала открыто обсуждаться возможность нормализации отношений с Югославией. Эту цель преследовала тайная переписка партийного руководства двух стран, начатая летом 1954 г. после завершения перетасовки высшей советской номенклатуры[27]. В конце мая – начале июня 1955 г. в Белграде состоялась встреча делегаций правительств СССР и Югославии, результатом которой стало принятие Белградской декларации, определившей рамки будущего двустороннего сотрудничества. Запущенный процесс нормализации вскоре принес заметные изменения в политической, экономической и культурной сферах. Она получила новый импульс летом 1956 г., когда в Москву с государственно-партийным визитом прибыла делегация югославского руководства. Московская декларация, подписанная в конце переговоров, зафиксировала согласие обеих сторон, достигнутое при обсуждении как международной обстановки, так и отношений между двумя государствами и их партиями. Позитивная тенденция была нарушена в конце 1956 г.[28] Ближневосточный кризис осени 1956 г., по которому позиции обеих сторон во многом оказались едиными, совпал с венгерскими событиями, ставшими предметом острых разногласий между Москвой и Белградом. ФНРЮ, поначалу поддержавшая советское вторжение в Венгрию[29], осудила жестокость средств, с помощью которых СССР подавил восстание. Неудивительно, что в следующем году взаимодействие двух государств протекало неровно.

Начало 1957 г. прошло под знаком взаимных обвинений, озвученных в конце предыдущего года, что не помешало позднее перейти к укреплению экономических и политических связей и даже к обсуждению восстановления военного сотрудничества, прерванного в 1948 г. Тем не менее, несмотря на продемонстрированную добрую волю, СССР отказался пойти навстречу просьбам югославского руководства о поставках современного вооружения[30]. Условием соглашения по этому вопросу Москва назвала отказ Белграда от западной военной помощи. Не принес ожидаемых результатов и состоявшийся осенью 1957 г. визит прославленного маршала и министра обороны Г. К. Жукова. Тем не менее, югославская сторона полагала, что и в военной области будет достигнута нормализация. Взаимными шагами на пути к ней стали удовлетворение Белградом требований Москвы относительно признания ГДР и обещание советского руководства помочь в строительстве комбината по производству алюминия в Югославии. Однако хотя ФНРЮ анонсировала отказ от западной военной помощи, в конце 1957 г. на горизонте показались контуры нового межгосударственного и межпартийного конфликта. К нему привели разногласия, связанные, во-первых, с подготовкой конференции компартий в Москве в 1957 г. и, во-вторых, с программой и уставом Союза коммунистов Югославии, которые предстояло утвердить на его съезде в Любляне. Хотя противостояние протекало в сфере политики и идеологии, оно наложило отпечаток и на прочие аспекты югославско-советских отношений[31].

Югославско-советские отношения оставались «замороженными» вплоть до 1961 г. К примирению Советский Союз подтолкнули, во-первых, позиция Югославии, озвученная в ходе Белградской конференции внеблоковых государств, во-вторых, конфликт СССР с Китаем, а затем и Албанией и, в-третьих, новая волна противоречий с Западом. Хорошими отношениями с западными странами не могла похвастать и Югославия, которая поэтому благосклонно отнеслась к намерениям советской стороны наладить двусторонние отношения. Югославии, прекратившей получать западную военную и экономическую помощь, снова была необходима поддержка. Кроме того, она жизненно нуждалась в международном партнере, который мог бы помочь ей в модернизации вооруженных сил. В 1962 г. Югославию с визитами посетили: глава советского МИД А. А. Громыко (в апреле) и формальный глава советского государства Л. И. Брежнев (в сентябре). Первый визит завершился констатацией взаимных намерений преодолеть имеющиеся противоречия[32]. Озвученная во время визита Брежнева готовность обеих сторон руководствоваться реальным положением вещей для дальнейшего развития югославско-советских отношений стала залогом начала нового этапа двустороннего сотрудничества, начавшегося с поездки в СССР в конце того же года И. Броза Тито. Благожелательная атмосфера, установившаяся в отношениях двух стран, сделала возможным заключение новых экономических и военных соглашений. В первой половине 1960-х годов Югославия значительно более активно использовала статус наблюдателя в работе комиссий СЭВ, когда в развитии всей этой организации решающую роль играл сам Н.С. Хрущев. Однако вопреки сформулированному в Москве стремлению «принять в члены СЭВ все социалистические страны»[33], югославы воздержались от вступления, а затем сохраняли дистанцию и в отношении разрабатывавшейся во второй половине десятилетия ее Комплексной программы социалистической экономической интеграции[34].

Поставки новейшего вооружения и военного снаряжения служили проявлением как высочайшего межгосударственного доверия, так и убежденности СССР в необходимости наращивать собственное присутствие в Югославии. Взаимное сближение Югославии и Советского Союза после 1962 г. происходило в атмосфере масштабных международных кризисов — Берлинского и Кубинского. В странах третьего мира также имелись собственные очаги нестабильности и болезненные точки. Предметом разногласий в данный период оставались, во-первых, внеблоковый характер внешней политики Югославии, критикуемый Советским Союзом, и, во-вторых, приверженность Белграда собственному пути построения социализма. Несмотря на существование серьезных разногласий, связанных, прежде всего, с восприятием Москвой и Белградом происходившего в социалистическом лагере, к сближению их подталкивали объективные международные обстоятельства. А именно: обострение отношений между СССР и США, вызванное событиями на Ближнем Востоке; эскалация военных действий во Вьетнаме, выраженное негативное отношение администрации Джонсона к коммунизму и государствам, выступавшим под его лозунгами.

В последующие годы общая восходящая тенденция положительного развития всех аспектов югославско-советских отношений продолжала укрепляться. Неизменно растущая внешняя задолженность Югославии, истощение золотовалютных запасов, попытки проведения денежной и экономической реформ, усилия повысить производительность народного хозяйства — все перечисленное побуждало Белград к развитию более тесных экономических отношений с СССР в первой половине 1960-х годов, когда наблюдался ускоренный экономический рост. Взаимное недоверие, царившее в 1962 г., сомнения и неуверенность, время от времени проявлявшиеся в 1965 г., сменились неуклонным ростом хозяйственного и военного сотрудничества, а также регулярными консультациями, происходившими на высшем государственном уровне[35]. После 1948 г. двусторонние отношения никогда не были такими доверительными, как во время Ближневосточного кризиса, разразившегося в июне 1967 г. Во второй половине года Югославия до такой степени сблизилась с СССР и странами восточного блока, что стала считаться неформальным членом Варшавского пакта. К этому ее подтолкнуло как стремление любыми путями помочь арабским союзникам справиться с последствиями нанесенного им Израилем поражения, так и опасения за собственную национальную безопасность, возникшие после того, как стала очевидной неэффективность политики неприсоединения, никак не защитившей арабские страны, ее придерживавшиеся. Приняв участие во всех четырех конференциях, которые организовал Советский Союз с целью поддержки арабов, Югославия отказалась в пользу СССР и его союзников от ранее декларировавшегося принципа равноудаленности во внешней политике[36].

События в Чехословакии в 1968 г. нарушили гармонию двусторонних отношений. Их ухудшение наступило после того, как Югославия в острой форме осудила как советскую политику по наведению «дисциплины» в рядах руководства восточноевропейских стран, так и само вторжение в Чехословакию. В том, как действовал СССР, Белград увидел угрозу собственной «независимости и безопасности». Что касается Москвы, то она критиковала самые разные аспекты югославской внутренней и внешней политики: самоуправление; экономические и общественные реформы; общественную роль СКЮ; меры по повышению обороноспособности (периодические мобилизации, маневры, принятие концепции общенародной обороны); приверженность политике неприсоединения; характер отношений и с Западом, и со странами соцлагеря[37]. Однако с весны 1969 г. стало заметным советское стремление к урегулированию ситуации и возобновлению прерванных переговоров по различным вопросам европейской безопасности, что стало прямым следствием эскалации советско-китайского конфликта, обострения противоречий с Западом, а также появления ряда внутренних проблем. Вопреки подозрениям, что СССР попытается призывами к проведению консультаций на высшем уровне завуалировать собственную попытку ограничить и поставить под контроль югославский внешнеполитический потенциал, руководство СФРЮ считало необходимым достижение ясности в отношениях с СССР. Югославское руководство подталкивали следующие обстоятельства: обострившийся внутренний кризис; дробление единого югославского экономического пространства; рост национализма и самостоятельности республик. Что касается советской стороны, то для нее новое сближение с Югославией представляло собой один из аспектов предпринятого изменения внешнеполитического курса. В дальнейшем двусторонние отношения определялись неизменной потребностью поддерживать баланс между необходимым уровнем близости двух стран и сохранением особого положения и роли Югославии.

Нормализация отношений с СССР, которая совпала с установлением глобальной политической атмосферы разрядки, а также решением югославского руководства строить новую модель национальной безопасности в рамках достижения безопасности общеевропейской, создала благоприятную атмосферу в двусторонних отношениях. Плотное сотрудничество в течение Ближневосточного кризиса 1973 г., а также советская поддержка целостности Югославии во время «хорватской весны» 1971 г. упрочили двусторонние связи и открыли перспективу дальнейшего развития политического, экономического и военного сотрудничества. В этот период постоянно увеличивался товарооборот между двумя странами, что во многом способствовало росту уровня жизни югославского населения[38]. Тем не менее, конец 1970-х годов принес новые испытания югославскому руководству. Страх в связи с гипотетическим политическим и военным давлением, которое мог бы оказать СССР на Югославию, лишившуюся И. Броза Тито с его международным авторитетом, развеял сам Советский Союз. Еще во время острой фазы болезни Тито, а также в ходе кулуарных переговоров, сопровождавших прощание с ним, советская сторона недвусмысленно дала понять, что Москва будет отстаивать целостность и независимость Югославии[39]. В условиях всеобщего замешательства и откровенных опасений за будущее страны, охвативших югославское государственное и партийное руководство, сигналы, поступавшие из Москвы, действовали ободряюще. Однако общественные и экономические процессы, протекавшие в обеих странах, диссонировали с достигнутым политическим взаимопониманием. Рост югославского внешнего долга, падение производства, увеличивающаяся зависимость от импорта, который становилось все тяжелее оплачивать, растущая напряженность в отношениях между республиками югославской федерации, а также общая невозможность поддержания минимального политического единомыслия и дисциплины внутри федерации — все перечисленное сводило на нет возможности Югославии на международной арене. Со своей стороны, Советский Союз все глубже погружался в пучину экономического кризиса, который побуждал к проведению экономических реформ и поиску новой модели отношений с западным миром.

Визит нового советского лидера-реформатора Михаила Горбачева (март 1988 г.) дал повод возобновить старую дискуссию о существе взаимных отношений, прерванную в 1948 г., и подчеркнуть совпадение взглядов на будущее сотрудничество[40]. В совместной декларации, опубликованной к концу переговоров, подчеркивалась необходимость широкого сотрудничества при уважении общепринятых и нашедших свое подтверждение принципов. В то время оба государства испытывали серьезный системный кризис. В свете решимости советского руководства проводить политику внутренних преобразований и урегулировать отношения с Западом, особенно в связи с объединением Германии, Югославия выпала из числа внешнеполитических приоритетов Москвы. Изменившаяся международная роль Советского Союза осталась непонятой югославским союзным руководством, которое столкнулось с внутренним кризисом, крахом коммунизма, все более настойчивыми требованиями восстановления многопартийности, набиравшими силу националистическими движениями, откровенными призывами к распаду федерации. Переключение внимания СССР на внутренние проблемы, вывод советских войск из Европы и сближение с Западом происходили параллельно с эскалацией югославского кризиса и гражданской войной. В отсутствие надежной опоры Югославии в лице СССР решение о ее судьбе принимали западные государства, которые, не задумываясь, встали на сторону тех, кто желал раздела страны. Попытка югославских военных заручиться поддержкой советского военного руководства и осуществить путч, предотвратить дезинтеграцию государства провалилась[41]. Кровавая гражданская война в Югославии и подписание договора о роспуске СССР положили конец эпохе югославско-советских отношений и открыли новую страницу отношений между сербским и русским народами.