«Балканский фронт» холодной войны: СССР и югославско-албанские отношения. 1945-1968 гг.

Глава 7 Советский Союз и югославско-албанские отношения (1956–1961 гг.)

Для социалистического лагеря вторая половина 1956 г. была ознаменована рядом потрясений. В некоторых восточноевропейских странах стремление к радикальной десталинизации государства и общества, политической, экономической и социальной либерализации стало реакцией на решения XX съезда КПСС. Движения, выступавшие за проведение реформ, были наиболее мощными в Венгрии и Польше. Югославия, все еще не завершившая нормализацию отношений с восточноевропейскими странами и имевшая репутацию первой страны, воспротивившейся гегемонии СССР, заняла предельно независимую позицию в отношении всех этих событий и особенно венгерского кризиса[561]. Ввиду того что отношение Югославии к кризису в Венгрии отражалось и на ее связях с другими социалистическими странами, оно не могло не сказаться на отношениях с Албанией — самым бескомпромиссным, с идеологической точки зрения, членом восточного лагеря. Кризисные явления, имевшие место в социалистическом блоке, совпали по времени с Ближневосточным кризисом, вызванным национализацией Египтом Суэцкого канала. Югославия играла активную роль в урегулировании данной ситуации, что также в значительной мере сказывалось на ее отношениях с восточноевропейскими странами, которые старались по ближневосточному вопросу выступать единым фронтом[562]. Позиция югославского правительства по поводу происходившего внутри соцлагеря и на Ближнем Востоке косвенным образом отражалась и на состоянии отношений между Белградом и Тираной[563]. Наряду с этим, внимание албанской дипломатии, стремившейся к нормализации отношений с Афинами, было направлено на кипрскую проблему и все более острое противостояние между Грецией и Турцией. Этот вопрос волновал и Югославию, которую объединяли узы союзничества и с Грецией, и с Турцией. Конфликт ее союзников по Балканскому пакту серьезным образом сказывался и на ее отношениях с НРА.

Судя по имеющимся в нашем распоряжении источникам, во время визита в Югославию (22–29 октября 1956 г.) официальной румынской делегации во главе с Георге Георгиу-Дежем значительное внимание было уделено обсуждению ситуации в Венгрии. Совершенно неожиданно для румынских гостей Йосип Броз и Эдвард Кардель подвергли критике советскую экономическую доктрину и внешнеполитический курс Кремля, особенно его венгерское направление[564]. Тогда же Броз Тито открыто заявил, что не понимает политику албанского руководства, настаивавшего на сохранении существовавшего положения вещей и отрицавшего необходимость проведения постсталинских преобразований[565]. Тем не менее, переговоры произвели глубокое впечатление на членов румынской делегации. Спустя месяц в Бухаресте Деж в разговоре с советским послом Епишевым подчеркнул, что, по его мнению, югославы занимают неправильную позицию по отношению к Албании. Кроме того, Деж заявил, что намеревается обратиться к Тито — предложить свое посредничество[566].

Понимая, что советская политика ставит целью полное уничтожение в Венгрии движения, представлявшего угрозу для внутреннего устройства социалистического блока, албанское руководство приняло решение неукоснительно следовать советской политике в отношении Будапешта. Восьмого ноября 1956 г. на заседании по поводу 15-й годовщины основания КП Албании Ходжа в выступлении (9 ноября оно было напечатано в газете Zëri i Popullit), посвященном важным вопросам внутренней политики Албании и международной обстановки, остановился и на кризисе в Венгрии. Ответственность за происходившее в ней он возложил на международную реакцию и американский империализм, стремившихся, по его словам, упразднить в Венгрии социализм и реставрировать хортиевскую фашистскую диктатуру[567]. Ходжа подчеркнул, что албанский народ ненавидит «внешних врагов-империалистов, подготовивших заговор, обманувших честных трудящихся Венгрии» и развязавших контрреволюцию, направленную на восстановление «ненавистного режима графов, Ватикана, капиталистов, империалистов и лжедемократов»[568]. Хотя Югославия не упоминалась напрямую, в речи Ходжи можно было отчетливо различить аллегорические обвинения в ее адрес в связи с позицией по венгерским событиям, отношениями с Западом, а также ролью Белграда внутри социалистического лагеря.

13 ноября 1956 г., обращаясь к албанскому народному собранию, премьер Мехмед Шеху подчеркнул, что албанское правительство осуждает «империалистических агентов, антимарксистских антисоциалистических демагогов», использовавших недовольство части венгерских трудящихся, организовавших контрреволюционные банды, которым открыл дорогу «бандит и враг социализма Имре Надь, желавший восстановления капитализма»[569]. По словам оратора, произошедшее стало горьким уроком для всех, кто стремится к построению социализма, для всех марксистско-ленинских партий. Шеху не упустил момент, чтобы снова указать на то, что ход событий продемонстрировал правильность политического курса КПА, и партия, наученная венгерским опытом, повысит бдительность, чтобы в Албании «агенты империализма и капитализма» не проникли в ряды коммунистов[570]. На практике это означало, что АПТ и дальше будет придерживаться сталинистских принципов, исключавших возможность самореформирования и подразумевавших ужесточение системы внутренних репрессий с целью сохранения общественного строя в абсолютно неизменном виде. Во время того же выступления Шеху отметил, что основой албанской внешней политики является крепкий союз с СССР.

Позиция Югославии по венгерскому вопросу и реакция на нее Албании вызывали острые разногласия югославских представителей с советскими дипломатами в Белграде. 13 ноября 1956 г. Добривое Видич в разговоре с послом Фирюбиным[571] упомянул статью Ходжи в «Правде»[572], содержавшую ряд обвинений в адрес политики Белграда в отношении стран — членов соцлагеря[573]. Видич, отражая югославскую точку зрения, заметил, что утверждения Ходжи напрямую противоречили решениям XX съезда КПСС и, в первую очередь, теоретическим установкам, определявшим характер отношений между социалистическими странами. Белград тревожил тот факт, что статья Ходжи, опубликованная в «Правде», могла отражать позицию советского партийного руководства. Фирюбин, разнервничавшийся после слов Видича, постарался убедить его в незначительности «того, что публикует пресса». При этом советский представитель напомнил, что не обращает внимания на содержавшиеся в югославской прессе, особенно в «Борбе», критические материалы о советской политике в Венгрии, выходившие за подписью Добрицы Чосича и Тавро Алтмана. Видич ответил, что таковы взгляды писателей и журналистов, а не партийного руководства[574]. Разговор, завершившийся в дружеской атмосфере, четко очертил направления развития советско-югославских отношений, напрямую влиявшего и на отношения Югославии с Албанией.

Вскоре последовала реакция руководства Албанской рабочей партии на речь, произнесенную Брозом в Пуле, и ее тиражирование в югославских СМИ. 23 ноября 1956 г. на четвертой странице Zëri i Popullit была напечатана редакционная статья «К вопросу о недавней речи Йосипа Броза»[575]. В самом ее начале указывалось, что политические взгляды генерального секретаря СКЮ противоречат марксистско-ленинскому учению, принципам международной солидарности трудящихся и международного рабочего движения[576]. Не была обойдена вниманием и та часть выступления югославского лидера, в которой он оценил венгерские события как спонтанное и оправданное восстание, именуемое албанским изданием не иначе как контрреволюционный переворот. Откровенным намеком на позицию Югославии стали слова о «враге, с которого сорвана маска, который показал свое подлинное лицо». «Ясно, — продолжил автор редакционной статьи, — чего хотели те, кто скрывался за демагогическими лозунгами исправления ошибок ради достижения истинной демократии, полного национального суверенитета и благосостояния масс». Цитируемая статья содержала и личностную характеристику Броза, обвиненного в полном отказе от следования линии марксизма-ленинизма. Политика Ракоши откровенно защищалась, а Тито был брошен упрек в том, что, указав на ошибки многолетнего руководителя Венгрии, оратор не упомянул деятельность империалистов, реакционной эмиграции и остатков буржуазии. Автор текста оправдал обе советские интервенции, подчеркивая, что СССР выполнил свой интернациональный долг — во второй раз освободил венгерский народ и защитил мир во всем мире. «Ведь империалисты хотели превратить Венгрию в очаг войны и агрессии».

Югославское руководство было обвинено в том, что, укрыв Имре Надя в своем посольстве, оно вызвало праведный гнев венгерского и других народов социалистических стран, стремившихся к полному «разгрому попытки империалистического реванша».

Югославская печать подверглась нападкам за то, что, публикуя материалы о кружке «Петёфи» и перепечатывая «контрреволюционные» венгерские статьи, она стимулировала контрреволюцию в Венгрии. Острой критике подверглось и титовское разделение коммунистов на сталинистов и несталинистов, а также его поддержка борьбы с культом личности, якобы продиктованная стремлением посеять рознь внутри социалистического и международного рабочего движения. Оценивая роль Югославии в международных отношениях, автор статьи критиковал ее за преувеличение собственного значения. Отдельный комментарий был посвящен югославской позиции в отношении Албании. Антисталинистский выпад Броза был воспринят как критика руководства АПТ. Кроме того, вербальной атаке подверглась и югославская печать, постоянно нападавшая на албанское государство и партию, которая «твердо защищала свою страну, народ, свободу, марксистско-ленинскую линию, дружбу с СССР» и служила главным препятствием «югославским империалистическим намерениям». Позиция Югославии была оценена как грубое вмешательство во внутренние дела Албании, названа антимарксистской и шовинистической. Подчеркивалось, что Албания приложила значительные усилия для нормализации отношений с ФНРЮ, но они не встретили поддержки и понимания югославской стороны. В статье было отмечено, что выступление И. Броза в Пуле, как одна из многих попыток вмешательства во внутренние дела Албании, по содержанию представляло особую опасность, ибо в нем содержался призыв к разгрому внутреннего устройства НРА и свержению ее правительства. В конце текста автор подтвердил приверженность партийного руководства прежнему курсу и решимость в будущем дать отпор любым тенденциям, которые могли бы привести к повторению венгерского сценария[577]. Редакционная статья в Zëri i Popullit положила конец попыткам югославско-албанской нормализации и ознаменовала начало нового этапа противостояния двух стран. Кроме того, был ясно озвучен отказ от изменения внешнеполитического курса, проведения внутриполитических реформ и либерализации общественной жизни.

26 ноября 1956 г. речь Й. Броза Тито в Пуле стала предметом обсуждения во время встречи в Тиране председателя правительства НРА Шеху и советского временного поверенного в делах Хошева[578]. Суммировав обвинения, опубликованные в албанской печати, Шеху подверг позицию Тито серьезной критике. Хошев в целом с ней согласился, оговорившись, однако, что считает ее слишком резкой, особенно в той части, которая касается отношения Белграда к событиям в Венгрии. Советский представитель довел до сведения Шеху, что, хотя позиции их стран принципиально совпадают, манера поведения албанского руководства не может быть одобрена[579].

На выступление Й. Броза Тито отреагировали и дипломаты стран соцлагеря, служившие в Тиране. Посол Болгарии одновременно и критиковал советскую интервенцию в Венгрии, и похвально отзывался о позиции СССР в данном кризисе. Посол Венгрии, пребывавший в панике, обратился к югославскому коллеге Милатовичу с просьбой о возможном представлении убежища, на что получил положительный ответ. Посол Польши хвалил Югославию, а также жаловался, что находится в Тиране в полной изоляции, так как албанцы запретили своим гражданам, являвшимся ранее студентами в университетах Польши, поддерживать любые контакты с посольством ПНР в Тиране. Он также жаловался, что албанка, работавшая до недавнего времени переводчиком при посольстве, уволилась, а советский посол его игнорирует[580].

В начале декабря, после возвращения в Тирану из Китая с непродолжительной остановкой в Москве Энвер Ходжа на заседании Политбюро ЦК АПТ заявил, что югославская теория о различных путях построения социализма ошибочна и заслуживает острой критики[581]. Участники заседания подчеркнули, что политика Белграда наносит вред всему миру социализма и служит препятствием дальнейшему развитию политических и партийных контактов между Югославией и Албанией. Руководствуясь данным представлением, Политбюро ЦК АПТ осудило югославское вмешательство во внутренние дела Венгрии, приведшее к многочисленным человеческим жертвам, разорению венгерского народного хозяйства и попытке дискредитации советского внешнеполитического курса[582]. Во время вышеупомянутого заседания Ходжа рассказал, что в Москве его проинформировали о связях Белграда с Западом, о его действиях, направленных против социализма. Решения Политбюро стали для Ходжи карт-бланшем на развязывание пропагандистской кампании против Югославии. В мемуарах Ходжа также вспоминал, что во время разговора в Тиране с советским послом он жестко критиковал СССР за попустительство Югославии[583]. Мы на основе доступных нам источников не в состоянии проверить достоверность подобных утверждений. Югославская сторона по своим разведывательным каналам получила решения Политбюро АПТ, о чем Тито 3 декабря 1956 г. оповестил Хрущева[584]. Обращение Тито к Хрущеву было мотивировано не только шагами, предпринятыми Ходжей, но и в целом отношением соцлагеря к Югославии в связи с ее позицией по венгерской проблеме. Хрущев в ответе, который последовал только 10 января[585], дал понять, что Кремль критиковал албанское руководство за решение Политбюро АПТ начать пропагандистскую кампанию против Югославии, указав, что принятие такого спорного документа наносит вред развитию югославско-албанских отношений.

Албанская сторона быстро отреагировала на это письмо (Москва разослала его всем руководителям коммунистических и рабочих партий социалистических стран), заявив, что информация о существовании документа с решением Политбюро ЦК КПА — фальшивка и дело рук «врагов социализма». Кроме того Хрущев отрицал, будто советское партийное руководство давало дважды проезжавшему через Москву с визитом в Китай Ходже какие-либо инструкции, которые могли бы негативно повлиять на отношения Югославии с Албанией и СССР. Советский лидер также использовал представившуюся ему возможность обвинить югославскую сторону в проведении разведывательной деятельности в странах народной демократии[586].

В ответном письме 1 февраля Тито отверг обвинения в шпионаже, заявив, что в Албании имеется много не согласных с политикой руководства АПТ и НРА, предоставляющих в распоряжение посольства ФНРЮ («югославских товарищей») соответствующие сведения. Тито также подчеркнул, что документ, о котором идет речь, подлинный, и что его легче объявить фальшивкой, чем взять на себя ответственность за него. Кроме того югославский руководитель намекнул, что Белграду известно о наличии у советского руководства важных югославских документов, но при этом он не обвиняет его в шпионаже[587]. Переписка Броза и Хрущева свидетельствовала не только о плохих отношениях между двумя балканскими государствами, но и о значительных разногласиях между югославскими и советскими верхами, что грозило эскалацией нового конфликта и ухудшением отношений ФНРЮ и СССР.

Вступив в новую стадию конфликта с Югославией, Албания одновременно стремилась укрепить свои связи со странами соцлагеря. При этом речь шла не только об СССР[588]. С целью усиления кадровой основы партии было принято решение увеличить число партработников, офицеров и студентов, направляемых для обучения в Москву. Там они должны были научиться вести борьбу с потенциальными либеральными тенденциями внутри Албании[589].

Советская сторона основательно изучила положение в АПТ, что позволило ей выработать стратегию в отношении Албании[590]. Первой страной, с которой власти Албании решили наладить более тесный контакт, стала Болгария, ближе всех расположенная и самая перспективная с точки зрения возможного политического и экономического сотрудничества. В январе 1957 г. в Тиране во время визита болгарской официальной делегации был подписан ряд двусторонних соглашений, в числе которых — соглашение о долгосрочном кредите, представляемом Болгарией, планы сотрудничества в социальной и культурной сферах, протокол о научном сотрудничестве на 1957 г. и договор о торговле на 1957 г.[591] 30 января 1957 г. албанский премьер Шеху детально проинформировал о прошедших переговорах советского поверенного в делах Шехова, который от имени СССР приветствовал подобный вид сотрудничества двух балканских государств[592]. Албанско-болгарское сближение было в интересах СССР с экономической и политической точки зрения. С одной стороны, оно служило внутренней консолидации соцлагеря после событий в Польше и Венгрии, а с другой — позволяло переложить часть бремени экономической помощи Албании на плечи Болгарии.

15 февраля в разговоре с послом ФНРЮ Велько Мичуновичем Н. С. Хрущев сказал, что после визита албанской делегации сам собирается в Тирану и на месте определит, как организовать помощь Албании в развитии ее народного хозяйства и, в первую очередь, его аграрной сферы[593]. Советский лидер отдельно упомянул заявление югославского руководства о том, что в его руки попал документ политбюро АПТ, отражавший его антиюгославские намерения. Хрущев, снова обвинив Югославию в шпионаже против Албании, утверждал, что бумагу югославам подбросила некая иностранная спецслужба через своего агента в Белграде. Мичунович, отрицая факт разведывательной деятельности, заявил, что если кто-то из албанского руководства ознакомил югославских товарищей с содержанием документа, с которым не согласен, то это не означает, что он агент югославской разведки. Вскоре, по-видимому, удовлетворенный ответом югославов о шпионаже против Албании, Хрущев перевел разговор на тему югославско-албанских отношений, подчеркнув, что СССР оказывает политическую и экономическую помощь Албании и хочет потепления отношений между ней и Югославией. Мичунович ответил, что, несмотря на конфликт, Югославия много сделала для укрепления албанской независимости, что не помешало Тиране развязать антиюгославскую кампанию. Хрущев не удивился и сказал, что лишь констатирует существующее положение вещей: СССР выступает за улучшение отношений между Югославией и Албанией, в то время как несогласие между ними вносит разлад и между ФНРЮиСССР[594].

Под влиянием Кремля албанцы публично заявили о намерении сблизиться с Западом и, в частности, восстановить дипломатические отношения с США и Великобританией[595]. Новый поворот албанского внешнеполитического курса был напрямую связан с недавними переменами в СССР, который стремился к большей открытости с Западом, усилению собственного влияния на Ближнем Востоке и нормализации отношений с Югославией, чтобы компенсировать дипломатический и политический ущерб, нанесенный особой позицией ФНРЮ во время венгерского кризиса.

Во время того же визита албанской делегации в Москву Хрущев старался сгладить противоречия между Тираной и Белградом. 17 апреля 1957 г. на приеме в Георгиевском зале Кремля советский лидер, игравший роль миротворца, в присутствии журналистов и дипломатов подозвал югославского посла Мичуновича, чтобы тот поговорил с Ходжей. Албанский вождь, заявив Мичуновичу о желании развивать дружественные отношения с Югославией на основе марксизма-ленинизма, перешел к жалобам на поведение в Тиране югославского посланника Арса Милатовича, который, как сказал Ходжа, занимался разведывательной деятельностью, посещал запрещенные для югославских дипломатов в Албании территории и поддерживал контакты с оппозиционными албанскими деятелями[596]. Мичунович в острой форме отверг обвинения, заявив, что хорошо знаком с Милатовичем, который не является врагом НРА. Упорство, с которым собеседники придерживались своих позиций, продемонстрировало, что инициированная Хрущевым попытка примирения провалилась[597]. Судя по позднейшим воспоминаниям Энвера Ходжи, Хрущев заблаговременно планировал организовать такую встречу, так как албанский лидер в более ранних беседах с ним жаловался на официальный Белград, открытый шпионаж со стороны его дипломатов, югославский ревизионизм, а также на попытки с помощью противников Ходжи свергнуть правительство[598].

Пребывание в Москве албанской делегации повлияло на отношении Тираны к Белграду. Очевидно, по указанию Кремля албанцы за несколько дней до отъезда в Москву приостановили антиюгославскую кампанию в своих СМИ. Взяв паузу в идеологическом противостоянии, руководство АПТ и НРА, тем не менее, одновременно приступило к критике югославской внешней политики и педалированию спорных международных проблем[599]. По возвращении из Москвы Ходжа и Шеху объявили, что албанское правительство будет придерживаться политики добрососедства, основанного на принципах мирного сосуществования, марксизма-ленинизма и пролетарского интернационализма[600]. Была озвучена потребность в улучшении отношений с ФНРЮ. При этом неоднократно повторялось, что именно Белград, ответственный за нынешнее усугубление двусторонних противоречий, должен сделать первый шаг к их урегулированию. Вместе с тем свою примирительную риторику албанское руководство не спешило воплотить в практические шаги[601].

Югославская сторона позитивно отреагировала на заявления Шеху и Ходжи, расценив их как хорошую основу для начала нового диалога. Девятого мая 1957 г. посланник Арсо Милатович во время приема по поводу возвращения на родину посла КНР заявил в разговоре с помощником албанского министра иностранных дел Нести Насе, что положительно оценивает развитие событий и надеется, что идеологические расхождения не станут препятствием для развития межгосударственных отношений. Дипломаты выразили мнение, что следует развивать сотрудничество и совместно преодолевать возникающие разногласия, основываясь на общности интересов двух стран[602].

Дипломатические представители восточноевропейских стран в Тиране по-разному оценили вышеописанные заявления албанского руководства. Болгары выступили с примирительных позиций, заявляя, что обе стороны одинаково виноваты во взаимном охлаждении[603]. Вследствие резких перемен в соцлагере, а также ввиду неоднозначного отношения к Албании восточноевропейские государства увеличили свое дипломатическое присутствие в этой стране. Одной из предпосылок этого было, разумеется, и серьезное изменение югославско-албанских отношений, и вероятные последствия этого для ситуации внутри всего восточного блока[604].

Пришедшееся на вторую половину 1957 г. потепление между Югославией и восточноевропейскими странами было недолговременным. Уже осенью наметилось новое противостояние с СССР, постепенно сказывавшееся на отношениях Югославии и с другими государствами. На их негативный характер влияли отказ Белграда в ноябре 1957 г. в Москве подписать Декларацию совещания представителей коммунистических и рабочих партий социалистических стран о положении в социалистическом блоке и отношениях между партиями, обсуждения проектов Устава и программы Союза коммунистов Югославии (весна 1958 г.), а также сами решения VII съезда СКЮ и выступления его делегатов (апрель 1958 г.). В этих условиях незначительное улучшение отношений с Албанией, которые могли в любой момент обостриться, грозило трансформацией партийно-идеологической склоки в межгосударственный конфликт. Кроме того предыдущие разногласия отнюдь не были преодолены, а на горизонте уже появились новые. В этой ситуации для Югославии выходом в очередной раз стало укрепление связей с Западом, а также активизация внешнеполитической деятельности по консолидации государств, не состоящих в каких-либо блоках, и объединению их в Движении неприсоединения[605].

Один из аспектов обострения отношений с Югославией проявился в начатой в Албании на рубеже 1957–1958 гг. «антиревизионистской» кампании, поводом для которой стал отказ руководства СКЮ присоединиться к Декларации двенадцати компартий. Как ежедневно сообщала албанская пресса, декларация прорабатывалась и на уровне первичных партийных организаций АПТ. Во время этих обсуждений говорилось о важности борьбы с ревизионизмом, необходимости тесных связей компартий при руководящей роли КПСС в международном коммунистическом движении. В борьбе с ревизионизмом основной упор делался на укреплении рядов с опорой на СССР[606]. Данная кампания была напрямую направлена против югославских коммунистов, упорно отрицавших руководящую роль СССР, отстаивавших свою самостоятельность и право принятия решений по вопросам югославской внутренней и внешней политики.

Дипломатические службы восточноевропейских стран по-разному реагировали на начало нового противостояния. 14 марта болгарский посол в Тиране Атанасов в разговоре с югославским коллегой резко раскритиковал политику Югославии в отношении Албании, заявив, что нельзя ожидать от албанцев, чтобы они относились к югославам так же, как и к болгарам, с которыми они плодотворно сотрудничают. Исправить ситуацию, по мнению Атанасова, могла бы встреча на высшем уровне[607]. Болгарский торговый атташе Станчев в разговоре с секретарем югославского посольства Урошевым утверждал, что Белград перегибает палку и преувеличивает прегрешения албанцев, от которых, в принципе, сложно добиться взаимности, так как они все больше зависят от СССР[608]. Похожей позиции придерживались и сотрудники посольства ГДР в Тиране, впрочем, они жаловались на то, что на практике их отношения с Албанией сводились к сфере экономики[609]. Совсем иначе высказался посол Чехословакии Телух, который рассказал Милатовичу, что Энвер Ходжа сказал ему, что хотел бы дружить с Югославией. Телух, сомневавшийся в искренности слов албанского руководителя, опасался общего ужесточения политики восточного блока по отношению к Югославии[610]. Похожим образом рассуждали и остальные чехословацкие дипломаты в Тиране, подчеркивая, что албанцы действуют крайне неуклюже и неискренне. Но Югославии, тем не менее, следовало бы, по их мнению, продемонстрировать добрую волю и сделать первый шаг по пути ослабления конфликта[611]. Венгры, в отличие от пессимистически настроенных чехословацких дипломатов, ожидали югославско-албанского потепления и перехода от деклараций к конкретным шагам, направленным на улучшение двусторонних отношений[612]. Румынские представители демонстрировали полную незаинтересованность и отказывались комментировать югославско-албанский конфликт[613].

Анонсированный визит советского лидера Н. С. Хрущева в Албанию послужил поводом для временного прекращения антиюгославской кампании, развернутой в прессе и выступлениях партийных лидеров с февраля 1958 г. Статьи, разоблачающие югославский ревизионизм, уступили место восхвалению результатов советской помощи Албании. Только в комментариях о достижениях албанского народного хозяйства нашлось место для утверждения, что они стали лучшим ответом «адской клевете западных империалистов и их прислужников — белградских ревизионистов». Впервые за несколько месяцев в юмористическом еженедельнике Hosteni, известном антиюгославскими карикатурами, не оказалось ни одной, высмеивающей официальный Белград и югославское руководство[614]. Причин прекращения антиюгославской риторики было много. Решающее значение имели предстоящий визит советского лидера в Албанию и ясно определенная позиция Москвы по этому вопросу. К числу других, менее существенных, но многочисленных причин следует отнести также результаты Женевской конференции (И мая — 13 июля)[615], ослабление позиций Кремля среди стран третьего мира, а также неэффективность самой антиюгославской кампании и высокая вероятность того, что в результате дальнейшего противостояния всплывут проблемы, решать которые советскому руководству совсем не хотелось. Кроме того благодаря антиюгославской кампании к ее объекту было привлечено избыточное внимание, что в дальнейшем могло иметь для Белграда положительные последствия. Югославия увеличила влияние в Азии и Африке, примирительно высказывалась о Советском Союзе, а также сама по себе занимала важное место в политике Кремля на Балканах[616].

В мемуарах Н. С. Хрущев подчеркнул, что югославско-албанская дуэль, развернувшаяся на страницах прессы, наносила огромный урон всему социалистическому лагерю[617]. По его словам, албанские правители были еще до его визита предупреждены, что советские представители не потерпят антиюгославских выпадов и высказываний на митингах, которые будут организованы в Албании во время пребывания Первого секретаря ЦК КПСС в стране. Подобные выступления, считал Хрущев, не только не способствовали бы умиротворению, но вызвали бы эскалацию конфликта с Югославией на политическом и идеологическом уровне. Поэтому албанцы, которых заранее попросили быть сдержанней, вели себя соответственно, чтобы не обидеть как-либо представителей государства, на которое равнялись и от помощи которого зависели[618]. Таким образом, при подготовке к приему советского лидера Тирана приостановила непосредственные нападки на Югославию. Это обстоятельство отметили в посольстве ФНРЮ в Тиране, сообщив об этом в Белград. По мнению югославов, негативным следовало считать лишь прозвучавшие во время визита утверждения о том, что в 1948 г. СССР освободил Албанию, что уже само по себе оказывалось болезненным выпадом и ясным образом свидетельствовало о том, что позиция Тираны в отношении Югославии существенным образом не изменилась[619].

Наряду с этим другие восточноевропейские дипломатические представители отметили, что их страны начали менять прежний негативный подход в отношении Югославии. Тем не менее, вопреки очевидному прекращению антиюгославской кампании всеми странами советского лагеря албанское партийное и государственное руководство продолжало отказываться от любых контактов с югославскими представителями в НРА[620]. Визит Хрущева в Албанию помимо прочего преследовал цель продвижения идеи создания безядерной зоны на Балканах. Она должна была стать ответом на строительство американских баз в Италии и Греции, вызывавшее протесты в этих странах. По югославскому вопросу Хрущев и Ходжа высказались за поддержание дружественных отношений между Югославией и Албанией на основе взаимного невмешательства во внутренние дела, равноправия и уважения суверенитета. Впервые за последние 15 месяцев эти тезисы не сопровождались пассажами, осуждавшими югославскую ревизионистскую политику. Однако, как считали югославские эксперты, внимательно проанализировавшие ход и итоги визита советского лидера, и само по себе частое употребление словосочетания «современный ревизионизм», без непосредственного упоминания Югославии, свидетельствовало, что в Тиране по-прежнему осуждали югославские принципы строительства социализма. На практике это актуализировало ряд спорных проблем в отношениях между Югославией и Албанией[621].

Хрущев в мемуарах вспоминал о непростых беседах по югославскому вопросу с албанскими руководителями: им никак не удавалось прийти к согласию в определении положения в ФНРЮ[622]. Советская сторона решительно отвергла албанские утверждения, что Югославия не является социалистической страной. Хрущев подчеркнул, что югославы — коммунисты, но придерживаются иных теоретических установок[623]. На практике советское руководство стремилось смягчить конфликт между Тираной и Белградом и заставить албанцев следовать советскому курсу в отношениях с Югославией.

Албанско-советская декларация, принятая по итогам визита советской делегации во главе с Хрущевым, была составлена с оттенком некоего советского покровительства в отношении НРА, хотя содержащиеся в ней идеи дружбы с Белградом на основе взаимного уважения, равноправия и невмешательства были озвучены с расчетом на албанцев[624]. Таким образом, СССР показывал, что за Албанией стоит именно он.

Что бросалось в глаза, так это то, что данные формулировки четко разделяли межгосударственные и межпартийные отношения. Югославская дипломатия надеялась, на то, что югославско-албанские отношения поставлены под строгий контроль Москвы и это будет способствовать их потеплению, но тезис о верности выводов московского совещания лидеров коммунистических и рабочих партий социалистических стран с участием ИКП и ФКП (ноябрь 1957 г.), осудивших ревизионизм, мог послужить оправданию антиюгославской кампании в случае ее возобновления в будущем[625]. В этой области также наблюдались некоторые изменения. После принятия представителями коммунистических и рабочих партий социалистических стран Московской декларации консолидация в рядах всех компартий, ставшая залогом единства социалистического лагеря, считалась достигнутой. Данное утверждение послужило сигналом к приостановлению кампании против Югославии, проводившейся под лозунгом антиревизионизма, а также к переориентации противостояния с межгосударственного уровня на партийно-идеологический, подразумевавший отказ от грубости и применение более тонких и интеллигентных методов борьбы[626]. Под влиянием СССР Албания постепенно вносила изменения в свою политику на югославском направлении, но не настолько, чтобы принципиально изменить прежнюю позицию по отношению к соседнему государству.

Итак, хотя кампания против Югославии стала менее явной, она не была полностью прекращена. Албанцы и дальше настаивали на том, что югославский призыв к сотрудничеству балканских государств неискренен, что Югославия принижает роль и значение Албании, не желая признавать в ней равного партнера[627]. Белград обвинялся в том, что по-прежнему вмешивается во внутренние дела Албании, обучает и засылает на ее территорию группы диверсантов и шпионов из албанских политических эмигрантов, перед которыми поставлена задача дестабилизировать ситуацию на севере страны. Беспрестанно повторялись претензии, будто Югославия не желает решать некоторые из межгосударственных вопросов, имевших отношение к проблемам мелиорации в приграничных районах, гражданства, контактов албанских граждан со своим посольством в Белграде. Особенно серьезным был упрек в том, что Югославия поддерживает греческие территориальные претензии, что ее печать не осуждает греческую политику, а называет «политикой активного сосуществования». Югославия якобы была заинтересована в нестабильности и конфликте между двумя соседними странами, что совершенно не соответствовало реальным внешнеполитическим усилиям Белграда, направленным на нормализацию отношений Тираны и Афин[628].

Осенью 1959 г. албанская кампания против Югославии вновь набрала обороты. Все более явные разногласия с СССР и все более очевидная переориентация на КНР актуализировали те проблемы, которые под давлением Москвы были временно законсервированы[629]. В результате вновь зазвучали антиюгославские заявления, которые раздавались из уст не только партийных и государственных руководителей, но и ораторов на партийных собраниях местного уровня в низовых партийных организациях. Одновременно были усилены и меры полицейского надзора за дипломатами в Тиране[630]. И. Броз Тито, реагируя на подобные действия албанских властей, отрицал наличие у него каких-либо агрессивных антиалбанских намерений[631]. Представители режима Ходжи, декларативно выступая за улучшение отношений с Югославией, на практике делали все, чтобы их ухудшить. К концу года адресуемый Югославии поток обвинений в недружественном поведении несколько иссяк. Причиной послужило не смягчение отношения к Белграду, а новый значительный более серьезный вызов. Отвлечься от Югославии албанцев заставили разногласия с СССР, ставившие под сомнение будущее Албании и ее народа, полностью зависимого от советской экономической и военной помощи.

В конце 1959 г. последствия политико-идеологических противоречий между СССР и Югославией сошли на нет, а межгосударственные связи стабилизировались и стали медленно укрепляться[632].

Уровень албанско-советских отношений, напротив, стремительно снижался. Советы все больше критиковали албанское партийное руководство за идеологическую косность и неумелое управление народным хозяйством, а албанцы искали выход во все более плотной ориентации на Китай, с руководством которого их объединяла схожесть идеологических установок и усугублявшиеся разногласия с Москвой. Югославия, в свою очередь, с одной стороны, стремилась не оставлять без ответа албанские выпады в свой адрес, а с другой — прилагала усилия к нормализации отношений с восточным блоком, что неминуемо приводило к уменьшению весьма интенсивного политического и экономического сотрудничества с Западом.

Советские представители старались убедить югославских собеседников, что не поощряют антиюгославскую пропаганду Тираны, а сами испытывают неудобства от проблем с албанским партийным руководством. Они советовали югославам сделать жест доброй воли и направить в Тирану посла как демонстрацию готовности развивать добрососедские отношения[633]. В Белграде же, напротив, полагали, что в атмосфере частых и жестких обвинений нет смысла направлять посла, которому бы пришлось регулярно покидать мероприятия в знак протеста против того, что говорится о его стране, Белград же не отвечает на каждодневные выпады албанцев, чтобы не подогревать конфликт. Подобное терпение было высоко оценено советскими представителями, которые выразили недоумение относительно причин неприязни албанцев к югославам. В ответ югославские собеседники предположили, что, вероятнее всего, дело в чувстве вины после ликвидации выдающихся албанских партийных руководителей в первые послевоенные годы. В случае нормализации отношений между Тираной и Белградом данный вопрос был бы неминуемо поднят[634].

Москва регулярно информировала Белград о развитии своего конфликта с Албанией. При этом поначалу советское руководство надеялось на скорое урегулирование противоречий при посредничестве Пекина, который хотя и поддерживал Тирану, но не безоговорочно. Со своей стороны югославские дипломаты в беседах с советскими коллегами рекомендовали великим державам держать дистанцию с Албанией. Что касается улучшения югославско-албанских отношений, то не только Белград, но и Тирана должна продемонстрировать свою добрую волю в этом вопросе[635].

За разрывом советско-албанских дипломатических отношений, произошедшим 9 декабря 1961 г., в Югославии следили с особым вниманием. Советник посольства ФНРЮ в НРА и временный поверенный в делах Бойко Здуич, руководствуясь соображениями безопасности, сразу перебрался в Охрид и передал в ГСИД, что Советы начали возвращать в СССР служащих диппредставительства, а советский генерал, находившийся в Тиране в качестве представителя ОВД, уже уехал. Здуич сообщал о тяжелом положении в Албании, о военной мобилизации и выдвижении войск к греческой и югославской границам. Он просил Белград прислать ему в помощь какого-нибудь опытного дипломата, а также школьного учителя из Титограда для детей югославских дипломатов, так как Советы закрыли свою школу в Тиране[636]. Югославское правительство не поддержало действия Кремля, полагая, что разрыв дипломатических отношений с международной точки зрения выглядит как неуместная, нецивилизованная мера. Югославская дипломатия также полагала, что западное общественное мнение не упустит представившейся возможности развязать кампанию против СССР, посчитав его аргументы неубедительными, в частности утверждение, будто Албания подрывала целостность восточного блока. В итоге Москву обвинили в использовании силы в международных отношениях с целью подчинения своей воле одной из самых маленьких и слабых стран в мире[637]. Югославская позиция основывалась на том предположении, что советский конфликт с Албанией подстегнет интерес к ней со стороны Запада. В частности, Греция попробует реализовать озвученные ранее претензии. Советские представители ответили, что в случае такого развития событий СССР все-таки выступит в защиту Албании[638].

Столкновение Албании и Советского Союза породило ряд политических проблем. При этом речь шла не только об идеологических противоречиях и конфликте по линии Москва — Тирана. В описываемых событиях важную роль играл Китай, стремившийся выйти из прежде единого блока. При этом, добиваясь самостоятельности, Китай выступал с предельно бескомпромиссных, радикальных идеологических позиций. Данное обстоятельство также усугубляло отношения между Албанией и СССР, еще с середины 1950-х годов обремененных рядом менее значительных противоречий. КНР стала новым покровителем Албании, что хоть и усилило ее позицию в противостоянии с Советским Союзом, но повлекло за собой разрыв со всем восточным блоком. Фактический выход Албании из ОВД в 1961 г. и сближение с Китаем привлекли внимание западных держав к положению Албании, а также к новой геостратегической ситуации на Балканах. Особую заинтересованность выразила Греция, долгие годы находившаяся в состоянии острого конфликта с соседней державой, а также Италия, видевшая в новом обострении возможность реализации старых интересов на территории Албании.

В результате советско-албанского конфликта Югославия оказалась в весьма специфическом положении. С одной стороны, она стремилась к нормализации отношений с СССР, а с другой — критиковала его за контрпродуктивные шаги на албанском направлении, выглядевшие анахронизмом. Западные державы следили за реакцией Белграда, ожидая от него прояснения собственной позиции. Югославскими планами относительно Албании больше всех интересовались Италия и Греция, каждая исходя из собственных соображений. Со своей стороны югославское правительство старалось не реагировать на придирки и оскорбления Албании. При этом поддерживавший Тирану Пекин также крайне жестко разоблачал югославский вариант построения социализма. В ситуации соперничества великих держав Югославия старалась держаться в стороне. Двусторонние контакты с Албанией были сведены к минимуму. Поддерживался лишь ограниченный товарообмен. Не прекращая антиюгославской пропаганды, албанское руководство часто, имея в виду свой конфликт с СССР и его союзниками, пыталось пойти на сближение с Югославией. Белград отвергал подобные инициативы, не желая ни поддерживать режим Ходжи, ни портить отношения с СССР, а также с Западом, в котором албанское руководство совершенно не видело надежного и серьезного политического партнера. Ориентация на Китай, самоизоляция от соседних государств, стран и восточного, и западного блоков на долгие годы обусловили исключительно плохие отношения Албании с Югославией, которая, присоединившись к странам третьего мира, все откровеннее лавировала между Востоком и Западом.

Глава 8 СССР, Югославия, Албания и потрясения в социалистическом содружестве (1959–1961 гг.)

Вначале 1960-х годов последствия идеологического и политического конфликта, возникшего между Югославией и Советским Союзом в 1958 — начале 1959 г.[639], постепенно сглаживались, а межгосударственные отношения стабилизировались. В то же время началось резкое ухудшение советско-албанских отношений. В СССР все больше критиковали курс руководства АПТ и его ошибки в управлении национальной экономикой, а албанцы все сильнее сближались в идеологическом и политическом отношении с Китаем. Югославия, с одной стороны, пыталась противостоять жесткой антиюгославской кампании албанцев, а с другой — снова нормализовать свои отношения со странами восточного блока, что неизбежно влекло за собой сокращение весьма интенсивного политического и экономического сотрудничества с западными странами.

Подготовка к совещанию представителей 81 коммунистической партии в Москве и к IV съезду придала особый импульс антиюгославской кампании в Албании. Постоянно подчеркивалось, что главной задачей внешней политики НРА является борьба против югославского влияния в социалистическом движении. Позиция Албании в этом вопросе была идентична позиции Китая. Такое положение дел блокировало любую югославскую инициативу, направленную на улучшение двусторонних отношений[640]. К тому же албанское правительство последовательно пыталось сохранить существующую степень изоляции от ФНРЮ. Югославская дипломатия старалась реагировать только на самые тяжкие обвинения, в остальном сохраняя сдержанность и отстраненность. Результатом всего этого стали практически полностью замороженные двусторонние отношения. В области культуры были прекращены все виды сотрудничества. Существующие соглашения по сотрудничеству в области транспортного сообщения, использования водных ресурсов и торговли были или заблокированы, или сталкивались при реализации с рядом проблем и трудностей. Одновременно был предпринят ряд дискриминационных мер по отношению к персоналу югославского посольства в Тиране[641]. Имелись также и определенные проблемы при реализации подписанного ранее договора о торговле. Главный товар югославского импорта из Албании — хромовая руда — поставлялась в значительно меньших объемах, чем предусматривалось в договоре, поэтому югославская сторона приняла решение приостановить импорт хрома из Албании до окончательного решения спорного вопроса. Это решение Белграда стало причиной ряда новых проблем в двусторонних отношениях. Албанцы пытались переложить собственную вину за неисполнение договорных обязательств на югославов, обвиняя их в отказе от импорта руды в одностороннем порядке, тем самым, в нарушении подписанного контракта[642]. Помимо этого правительство ФНРЮ не удовлетворяли скромные возможности албанского экспорта, ориентированного исключительно на сотрудничество с восточноевропейскими странами. А Югославии предлагались товары, которые больше нигде не находили спроса или которые из-за близости границы рентабельнее всего было бы экспортировать именно в ФНРЮ. Албанцы настаивали на экспорте в Югославию как можно большего количества хромовой руды, желая этим создать устойчивую валютную основу для импорта югославских товаров[643]. Однако вследствие политического конфликта экспорт хрома в Югославию, как указывалось выше, был вообще приостановлен[644]. Отношения двух стран находились в шаге от полного коллапса. Все более отчетливо проявлялись признаки будущего конфликта. Несмотря на это, в 1960 г. было подписано несколько двусторонних договоров, которыми регулировались отдельные вопросы, связанные с проблемами повседневной жизни граждан. С югославской стороны в августе 1960 г. был ратифицирован договор о профилактике инфекционных заболеваний в приграничных районах[645], а в середине того же месяца — о торговле в 1960 г.[646]

Явно недовольное крахом своих попыток выдавить Югославию с Ближнего Востока и расшатать ее позиции, которых югославское руководство постепенно и с большим трудом добивалось, албанское правительство изменило политику в отношении арабских стран. Тирана чаще стала критиковать египетского лидера Гамаля Абдель Насера и его политику по отношению к восточному блоку, дипломаты из арабских стран подвергались оскорблениям[647]. Албания открыто обвиняла арабов в сговоре с Югославией, что вызывало бурное ответное негодование арабских дипломатов. Результатом стало сведение албанско-арабских отношений исключительно к формально-протокольным, без наполнения их экономическим, политическим или культурно-просветительским содержанием[648]. Вместе с тем НРА, избегая повторения ситуации с Египтом и опасаясь, что новые независимые африканские государства будут проводить ту же политику в отношении восточного лагеря и сблизятся с Югославией, отказалась от их признания[649]. Албанское руководство определилось с позицией по поводу проведения Белградской конференции неприсоединившихся стран (сентябрь 1961 г.). Албанские дипломаты охарактеризовали ее как попытку Югославии разрушить «антиколониальный и антикапиталистический лагерь»[650].

Албанское партийное руководство продолжило свои обычные нападки на Югославию, лишь немного изменив риторику. В приветственной телеграмме к XX съезду голландской коммунистической партии Э. Ходжа снова подверг критике Югославию. Он объявил ее главной проблемой в социалистическом движении, опаснейшим врагом, нарушающим единство лагеря социалистических стран своими крайне ревизионистскими позициями[651]. 12 августа 1960 г. в выступлении на митинге в честь визита в Тирану делегации ФКП во главе с Морисом Торезом Ходжа подтвердил оценку политики Югославии как главного врага восточного блока[652]. Примечательно, что в его речи не упоминались ни Хрущев, ни обычные славословия в адрес Советского Союза. Югославские дипломаты, до сих пор не владевшие в полной мере информацией о конфликте между Албанией и СССР, полагали, что дело лишь в изменении стилистики обращения к массам под влиянием Москвы, критиковавшей чрезмерное выпячивание албанцами своих связей с Советским Союзом[653].

Обострение отношений между Югославией и Албанией протекало параллельно с развитием конфликта между Албанией и Советским Союзом. В сентябре 1960 г. возобновились инциденты на югославско-албанской границе. Такой способ радикализации двусторонних отношений привлек внимание дипломатов восточноевропейских стран, которые подчеркивали явное отдаление Албании от советского лагеря, все большую роль Мехмета Шеху в определении ее внешнеполитического курса и непонимание, как ситуация будет развиваться в дальнейшем. Но, по их мнению, отсутствие Ходжи на конференции коммунистических партий в Бухаресте явно свидетельствовало о наличии проблем и кризисе в отношениях между Албанией и остальными странами восточного блока[654]. Югославские дипломаты старались отслеживать очередной поворот албанской политики в отношении СССР. До них быстро дошла информация о том, что из Политбюро ЦК АПТ была исключена Лири Белишова, ранее два года обучавшаяся в Советском Союзе и единственная из всей албанской руководящей верхушки выступавшая за продолжение сотрудничества Тираны с Москвой[655]. Донесения свидетельствовали о том, что Ходжа, Шеху и Капо едины в прокитайских взглядах и что свой конфликт с советским руководством они распространяют и на другие восточноевропейские страны, отказываясь от всяких официальных контактов с ними. Эти сведения дополняла информация о том, что Китай передал в дар Албании около 50 тысяч тонн пшеницы и обещал дополнительную экономическую помощь. Все это еще больше убеждало албанское руководство в правильности избранного курса[656].

Отношения двух стран активизировались в октябре 1960 г. Албанская делегация три недели находилась с визитом в Китае, где был подписан ряд двусторонних договоров о культурном сотрудничестве, а также соглашение о китайской экономической помощи. Албанию посетила китайская военная делегация и провела переговоры о возможности сотрудничества в этой сфере[657].

Югославская дипломатия, в особенности ее служба внешней разведки, маскировавшаяся под вывеской Координационного отделения ГСИД ФНРЮ, отметила полное отдаление Албании от Советского Союза и ее сближение с Китаем. Это, по ее мнению, объяснялось сутью советско-китайского конфликта. Поэтому было принято решение разместить в европейской прессе несколько статей, в которых бы раскрывались позиции Белграда по вопросу советско-албанского конфликта и албанско-китайского сближения, а албанскую политику планировалось представить как логичное следствие крайних сталинистских позиций ее руководства, от которых, по сути, они никогда и не отказывались[658]. Главным проводником такой политики предполагалось объявить Энвера Ходжу, ликвидировавшего все старое партийное руководство. В статьях не следовало использовать югославские источники, в противном случае проблема изменения албанского внешнеполитического курса вышла бы за рамки советско-китайского конфликта и привлекла бы внимание широкой общественности, а кроме того, привела бы к более четкому разграничению взглядов или даже расколу в албанском руководстве. В то же время через югославские СМИ должны были транслироваться сообщения и комментарии об авантюристской политике Албании, угрожающей миру на Балканах[659].

Подобные заметки появились в газетах Le Monde и Manchester Gurdian, действительно вызвав среди западной общественности интерес к НРА и ее международному положению, а также к политике албанского руководства. По мнению британских дипломатов, истоки антиюгославской кампании следовало искать не в самой Албании, а в Китае, использовавшем напряженные отношения Тираны с Белградом как благоприятную почву, на которую хорошо ложились жесткие идеологические позиции руководства КПК[660]. С точки зрения англичан, речь шла не просто об идеологической борьбе, но о «систематической кампании по вытеснению Югославии из лидеров третьего мира»[661]. Так, Китай предпринял попытку ослабить ее влияние на развивающиеся государства Азии и Африки во время подготовки Первой конференции Движения неприсоединения в Белграде, проведение которой должно было реализовать югославские планы по оформлению широкого и организованного движения стран, не примкнувших ни к одному из блоков.

Новый югославско-албанский конфликт получил дополнительный импульс в результате съезда АПТ в феврале 1961 г. На этом форуме албанские лидеры выдвинули новые обвинения против Югославии. В ответ последовала острая реакция югославского правительства[662]. И. Броз Тито в тот момент совершал большое турне по странам Дальнего Востока, но, несмотря на это, события в Тиране оставались в центре его внимания. По его мнению, следовало не ограничиваться статьями в СМИ, но и опубликовать уже подготовленную к тому времени «Белую книгу» об албанских враждебных действиях против Югославии, что вскоре и было сделано. Одновременно с этим в прессе зазвучали еще более решительные отповеди албанским претензиям[663]. Через несколько дней Тито поручил Карделю изучить вопрос целесообразности сохранения дипломатической миссий ФНРЮ в Тиране и миссии НРА в Белграде, а также вопрос о полной приостановке албанского транзита через территорию Югославии, за исключением случаев, когда это предписывалось международными конвенциями. Югославский лидер категорично высказался против разрыва дипломатических отношений, но потребовал снизить их уровень до минимального[664]. Югославская дипломатия строго действовала так, чтобы не дать повод для обвинений Белграда в насильственных действиях по отношению к Албании.

В ноябре 1960 г. на конференции представителей 81 коммунистической партии в Москве Энвер Ходжа выступил с обширным докладом, в котором изложил позиции Албании по вопросам мирного сосуществования стран с различным общественно-политическим устройством, различных форм строительства социализма, критики культа личности и, конечно, югославского ревизионизма[665]. Основные положения доклада вызвали обструкцию большинства представителей коммунистических партий — участников совещания. В ответ Энвер Ходжа и Мехмет Шеху покинули конференцию. Итоговые документы совещания от имени АПТ подписал оставшийся в Москве Хюсни Капо. Таким образом, выражение согласия руководства АПТ со взглядами большинства присутствовавших на совещании делегаций было достаточно формальным. Сразу же после этого советская сторона начала постепенно сворачивать сотрудничество с Албанией: были отозваны советские специалисты, приостановлено предоставление кредитов, прекращено обучение албанских студентов в советских высших учебных заведениях[666]. Так же поступили и другие восточноевропейские страны. Все они, за исключением Венгрии, ограничили экономическое сотрудничество с Албанией[667].

Уже в начале 1961 г. началась дискриминация советских представителей в НРА со стороны правительства. Особые проблемы возникли в связи с военно-морской базой в бухте Влёрского залива[668]. На нескольких подводных лодках с совместным советско-албанским экипажем участились проверки личного состава советских военнослужащих, конфликты и различные инциденты[669]. В мае 1961 г. в Москве было принято решение вывести свои вооруженные силы из Албании. 4 июня 1961 г. советские корабли покинули албанские территориальные воды. В составе ВМФ НРА остались только четыре советские подлодки[670]. С этого момента отношения Тираны и Москвы развивались в совершенно других условиях: Албания фактически вышла из Варшавского пакта[671].

Новые акценты появились и в албанской пропаганде: советского лидера Хрущева начали причислять к главным современным ревизионистам[672]. В перечне врагов Албании и международного рабочего движения он прочно занял первое место, потеснив И. Броза Тито[673]. Югославская дипломатия обращала большое внимание на развитие советско-албанского конфликта и старалась получить максимум информации, опасаясь возможности ухудшения ситуации. Инцидент с выводом из Албании советского флота вызывал особое беспокойство. Нередко, сталкиваясь со своеволием, высокомерием, отсутствием идеологической гибкости, а иногда даже примитивным поведением албанского руководства, Югославия опасалась возможной эскалации конфликта, больших потрясений внутри социалистического лагеря, а также возможности дестабилизации политических отношений на Балканах[674].

Вспышка советско-албанских противоречий повлияла также на отношения между Албанией и Югославией. Белград проявлял готовность в условиях интенсификации конфликта между СССР и Албанией снова начать сотрудничество с Тираной на базе существующих договоров, что обозначило бы некоторое югославское присутствие в этой стране. Но с учетом неизменного антиюгославского тона албанского правительства, дальнейшего развития отношений не предполагалось[675]. Вопреки декларативным заявлениям в печати и по радио, нападок на Югославию становилось все больше, их пик пришелся на сентябрь 1961 г.[676]

Вместе с тем албанцы пытались инициировать улучшение отношений с рядовыми дипломатами, ссылаясь на заявления президента Тито о необходимости их нормализации. В соответствии с изменившейся ситуацией во взаимоотношениях между Албанией и государствами восточного блока подчеркивалось право каждой страны строить социализм исходя из своих специфических условий, даже в том случае, если она не входит в советский лагерь[677]. Кроме того, имея в виду связи Югославии с западными странами, открыто говорилось, что получение кредитов на Западе не может быть основанием для обвинений какого-либо государства в отходе от социализма. Более благожелательным стало отношение к югославским дипломатическим работникам в Тиране[678]. Хотя албанское правительство и предпринимало попытки разными способами втянуть Югославию в свой конфликт с СССР, югославские дипломаты старались держаться в стороне. В качестве контрмеры албанцы указывали на различные действия правительства ФНРЮ, несшие угрозу национальной безопасности НРА (негативные статьи югославской прессы об Албании, предоставление убежища Панайоту Пляку, аресты в Югославии албанских эмигрантов и перебежчиков). Албанская сторона при этом продолжала публиковать негативные комментарии в СМИ и карикатуры на президента Тито, активизировала разведывательную деятельность в Югославии, агитировала за саботаж. Особую остроту в отношения внес протест югославов в связи с выступлением Мехмета Шеху с критикой в адрес Югославии на заседании Народного собрания НРА и поддержка этого выступления на митингах, которые можно было увидеть в албанских городах[679].

СССР периодически информировал югославскую сторону о состоянии своих отношений с Албанией. На первых порах в Москве выражали надежду на преодоление возникших трудностей. Оптимизма добавляло то обстоятельство, что Китай также не демонстрировал безоговорочной поддержки албанцев. Это давало основания предполагать, что в определенный момент Пекин может сыграть роль посредника в примирении сторон.

Генштаб албанских вооруженных сил опасался, что Югославия могла воспользоваться выходом НРА из восточного блока и осуществить нападение на территорию Албании самостоятельно или при содействии Греции. Этот страх не имел оснований. Югославские дипломатические и военные представители каждый раз упорно повторяли, что их страна выступает за сохранение независимости Албании. Тем не менее, в Тиране было принято решение усилить свои военные формирования в северной части страны, тем самым укрепив безопасность границ с Югославией. По оценке Второго управления Генштаба ЮНА, эти изменения были связаны с резким снижением обороноспособности страны после прекращения отношений со странами советского лагеря и необходимостью предотвращения югославской интервенции в случае, если она последует[680]. В итоге был сформирован отдельный корпус со штабом в Буррели, который возглавил генерал Мехмет Брдови, бывший ранее командиром мотомеханизированных частей. В состав этого корпуса, по югославским сведениям, вошли четыре пехотные бригады в Шкодере, бригада в Кукесе, незадолго до этого сформированные бригады в Буррели и Пешкопии и горный батальон в Подградеце. Кроме того, в Белграде имелась информация о срочном изменении планов мобилизации в Албании, введении новой системы обучения личного и резервного состава, создании ряда военных складов. Также были созданы отдельные территориальные батальоны, состоявшие из резервистов, а на севере Албании проведены мобилизационные учения[681].

Столкнувшись со все большей самоизоляцией Албании и ограничительными мерами в отношении югославских дипломатов, в Белграде было решено собрать соответствующую информацию о тенденциях во внешней политике этой страны, опасаясь возможного влияния такого ее внешнеполитического курса на дальнейшее развитие югославско-албанских отношений. Для этого была организован постоянный обмен информацией и аналитическими материалами между Государственным секретариатом иностранных дел и Вторым управлением Генштаба ЮНА[682] о советско-албанском конфликте и его возможном влиянии на югославско-албанские отношения[683].

Реакцией на отдаление Албании от восточного блока стал усилившийся интерес к событиям, происходящим в этой стране, со стороны Греции и Италии[684]. Представители этих стран предпринимали попытки через югославских коллег получить актуальную информацию о ситуации в Албании. Согласно инструкциям из Белграда, югославские дипломаты решительно отвергали всякую возможность обмена информацией. В качестве условия любых разговоров на этот счет они требовали ясной декларации со стороны итальянцев, что те не имеют никаких агрессивных намерений в отношении Албании[685]. Албанский вопрос стал одним из важнейших в югославско-итальянских отношениях начала 1960-х годов. В 1960–1961 гг. итальянская сторона не упускала удобного случая, чтобы затронуть его в контактах с югославами. В качестве примера можно привести визит Кочи Поповича в Рим в декабре 1960 г. и поездку итальянского министра иностранных дел Антония Сеньи в Белград в июне 1961 г. Сеньи выразил заинтересованность в возможности непосредственно получать информацию о позиции Югославии, состоянии дел в Албании[686]. Эта заинтересованность итальянцев возрастала параллельно с развитием советско-албанского конфликта и усилением влияния на Тирану Китая. Так же итальянцы вели себя и в контактах с представителями Греции[687]. В разговорах и с одними, и с другими они подчеркивали, что выступают за сохранение территориальной целостности Албании. Югославская дипломатия весьма сдержанно делилась взглядами на происходящее в Албании, постоянно подчеркивая нежелание вмешиваться во внутренние процессы соседней страны. Итальянцы полагали, что вероятность нормализации отношений между Албанией и Югославией мала[688]. В своих прогнозах они видели два варианта эволюции внешней политики НРА: или расширение сотрудничества с Западом, что неизбежно происходило бы через Италию, или возобновление отношений с Югославией. Второй вариант представлялся возможным, но маловероятным[689]. Интересовала итальянцев и позиция Белграда в случае возможной интервенции в Албанию со стороны Запада или с Востока. Считалось, что в Югославии это восприняли бы как прямую угрозу, что повлекло бы ответные действия в том или ином виде[690]. Ситуация вокруг Албании усложняла и югославско-греческие отношения, разжигая подозрения греков относительно истинных замыслов Белграда в этой стране[691].

Британские дипломаты считали, что югославско-албанские отношения ухудшились еще больше вследствие конфликта между Тираной и Москвой[692]. По их мнению, причин для беспокойства не было, так как югославская сторона не демонстрировала намерений вторгнуться на территорию Албании. Югославское руководство приветствовало бы любой новый режим в этой стране, но не собиралось организовывать переворот. К тому же англичане считали, что югославы твердо выступают за сохранение независимого албанского государства и не собираются вмешиваться в его внутреннюю жизнь[693]. Учитывая тот авторитет, который Великобритания имела на Западе, а особенно ее влияние в НАТО, при обсуждении проблем Балкан ее позиции имели большое значение и напрямую влияли на создание позитивного образа Югославии в глазах западных дипломатов и представление как о стране, которая не имеет агрессивных намерений в отношении Албании, что также помогало более четко провести грань между югославской и советской позицией по этому вопросу.

В конце 1961 г. албанское правительство предприняло попытку со своей стороны повлиять на улучшение отношений с Югославией, используя заявления Энвера Ходжи в Гирокастре и Броза Тито в Скопье. Тирана смягчила критику югославской позиции по вопросу сотрудничества с социалистическим лагерем. Мехмед Шеху прекратил свойственные ему нападки, подчеркивая лишь необходимость борьбы против современных ревизионистов, которые проводят закулисные переговоры с Западом. Однако ряд спорных вопросов сохранился. Албанское правительство не желало отправлять своего посланника в Белград, пока того же не сделает правительство ФНРЮ, которое в свою очередь настаивало, чтобы первый шаг предприняла Тирана, так как югославский посланник там подвергся дискриминации, в то время как албанский посланник в Белграде проводил пресс-конференцию в целях расширения антиюгославской кампании. Проблемой оказался и отказ албанцев предоставить кинозал для демонстрации югославских фильмов, а также засылка шпионов из НРА на территорию ФНРЮ. Албанцы пытались опровергнуть эту информацию, настаивая на том, что они не рассматривают Югославию в качестве враждебной стороны и не ожидают нападения с ее территории. Кроме того они оправдывались тем, что и Югославия ранее предпринимала подобные действия. Временный поверенный в делах ФНРЮ в НРА Бойко Здуич сообщил МИД НРА о поимке на югославской территории нескольких албанских агентов, предлагал Тиране прекратить подобную деятельность[694]. В то же время некоторые албанские партработники среднего и низшего звена нередко заявляли, что страна подвергается внешней угрозе со всех четырех сторон[695]. Несмотря на заметное смягчение критики Тираны в адрес Югославии и ее лидеров, она продолжалась. При этом албанские политики часто упоминали о заговоре Хрущева — Тито против албанского социализма. Вновь и вновь осуждались советская и югославская модель социализма одновременно с неизбежными в таких случаях панегириками Китаю и его революционным завоеваниям[696].

Учитывая глубину конфликта, югославская дипломатия не предпринимала никаких серьезных инициатив по нормализации отношений с Албанией, но правительство ФНРЮ использовало его для улучшения отношений с СССР и его союзниками[697]. Поэтому Югославия не солидаризировалась с политикой восточного блока в этом конфликте, но и не дистанцировалась от нее. Подчеркивалась необходимость развития добрососедских отношений, но без каких-либо дружеских проявлений к албанским руководителям. Большое внимание уделялось тому, чтобы ни одна югославская акция или заявление не могли быть истолкованы как проявление поддержки режима Энвера Ходжи[698]. Кроме того, большое значение придавалось сбору информации и анализу сведений об албанской политике в отношении Югославии. Несмотря на усилия со стороны югославов, не были решены проблемы, связанные с соглашением о ремонте кораблей в портах; с выполнением конвенции о взаимной правовой помощи, а также соглашения между ветеринарными службами; делимитацией реки Бояна; возвращением Югославии принадлежавшей ей виллы-резиденции в городе Дуррес; уходом за могилами погибших во время Первой мировой войны воинов королевской Сербии, похороненных на военных кладбищах в Албании; улучшением статуса и отношения к югославскому дипломатическому персоналу в Тиране; подтверждением права собственности на участок земли и здание дипломатического представительства СФРЮ в Тиране; возвращением албанской задолженности, накопившейся за период до 1948 г.; судьбой участников эстафеты Тито, арестованных в районе Скадарского озера; репатриацией югославских граждан, а также статусом югославских национальных меньшинств в Албании[699]. Отдельную проблему представляли спекуляции в западных СМИ, согласно которым Югославия активно действовала в направлении ликвидации режима Энвера Ходжи и установления в Албании власти Панайота Пляку, что на самом деле полностью противоречило политике, проводимой Югославией.

Вопреки крайне напряженной ситуации в двусторонних отношениях, в августе 1961 г. был подписан новый протокол о торговле между ФНРЮ и НРА, что демонстрировало желание продолжить экономическое сотрудничество[700]. Несколько улучшило ситуацию согласие албанской стороны на предложение Югославии о разрешении текущих проблем управления водными ресурсами в приграничных территориях. Это подразумевало изменения в подходе Тираны к спорным вопросам между двумя странами.

Таким образом, советско-албанский конфликт повлек за собой ряд политических сложностей. Он не был просто идеологическим спором. Значительную роль играла КНР, руководство которой проводило все более независимую политику, направленную на выход из единого до тех пор блока социалистических стран, с тем чтобы самостоятельно выступать с крайне жестких и радикальных позиций. Это дополнительно ухудшало отношения между СССР и Албанией. В Китае Албания нашла нового патрона, усилив тем самым свое положение в противостоянии с Советским Союзом, однако это означало конфликт и с другими участниками восточного блока.

Выход Албании из советского лагеря и ее сближение с Китаем вызвали большой интерес западных стран, которые пытались оценить ее положение в новом раскладе сил на Балканах. Особый интерес проявляла Греция как сосед, с которым НРА находилась в долгом и остром конфликте, а также Италия, видевшая в возникшем конфликте шанс реализации ее старых планов в отношении Албании.

В атмосфере конкуренции великих держав Югославия стремилась держаться в стороне. Ее отношения с Албанией были сведены к экзистенциальному минимуму. Между Тираной и Белградом сохранялся лишь ограниченный товарообмен. Хотя, несмотря на антиюгославскую пропаганду, албанское правительство предпринимало попытки на фоне конфликта с СССР сблизиться с Югославией. Подобные инициативы в Белграде отвергали, так как считали, что таким образом будет оказана косвенная поддержка режиму Ходжи и испорчены отношения не только с Советским Союзом, но и с западными странами, считавшими Албанию страной совершенно неприемлемой и не внушающей доверия для любого серьезного политического сотрудничества. Постепенное и открытое сближение Албании с Китаем и ее самоизоляция в отношении соседних стран, восточного и западного блоков, и одновременно все большее сотрудничество Югославии со странами третьего мира и ее лавирование между Востоком и Западом на много лет обусловили чрезвычайно напряженное состояние югославско-албанских отношений.

Глава 9 СССР, Югославия и Албания перед вызовами кризиса 1968 г.

После нормализации отношений с Советским Союзом, состоявшейся в конце 1961 – начале 1962 г., Югославия поддерживала тесные отношения со странами — участницами ОВД. В процессе нормализации налаживались близкие политические и экономические связи, при этом в военно-техническом отношении Югославия во многом полагалась на СССР и его союзников. Интенсификация контактов, начатая в течение 1964 г., достигла пика во время ближневосточного кризиса 1967 г., когда Белград, стремившийся обеспечить военную и дипломатическую поддержку арабским союзникам, столкнулся с полной неэффективностью Движения неприсоединения. Кроме того, опасаясь, что приближение эпицентра межблокового противостояния к Средиземноморью поставит под угрозу ее национальную безопасность, СФРЮ приняла участие во всех четырех конференциях лидеров социалистических государств, являвшихся одновременно и встречами руководителей стран — членов ОВД, на которых обсуждались варианты оказания помощи арабским странам, понесшим тяжелые потери в ходе войны с Израилем[701]. Таким образом, Югославия превратилась в неформального члена Варшавского пакта. Ее отношения со странами — участницами этого союза, во главе которого стоял СССР, поднялись до уровня периода с первых лет после Второй мировой войны и до начала конфликта 1948 г. Военно-техническое сотрудничество с Советским Союзом, поставлявшим Югославии наиболее сложные системы вооружений и военного снаряжения, делало Югославию полностью зависимой от Варшавского пакта[702].

Но в конце августа 1968 г., когда состоялась интервенция пяти членов ОВД в Чехословакию, страх перед возможным советским вмешательством во внутренние дела Югославии, который ее руководство испытывало со времени конфликта 1948 г., особенно усилился. Объяснения Москвы, что речь идет о легитимных действиях в духе социалистического интернационализма, югославские партийные и правительственные круги расценили как прямую угрозу, опасность которой усугублялась и тем, как на события в Чехословакии отреагировал Запад, признавший за СССР право наводить порядок по собственному усмотрению внутри социалистического лагеря[703].

С другой стороны, актуальным стал вопрос об оценке роли Югославии Западом в ситуации негласного соглашения о разделе сфер интересов в Европе, которое обе стороны соблюдали после временного урегулирования берлинского кризиса. Считает ли Запад Югославию членом восточного блока? Официальному Белграду, почувствовавшему угрозу со стороны идеологических союзников, пришлось пойти на сотрудничество с идеологическими противниками, отношения с которыми были довольно натянутыми[704]. В этой тяжелой ситуации, вызванной действиями СССР, югославские правящие круги вечером 21 августа созвали совместное заседание Президиума и Исполнительного комитета ЦК СКЮ, а 22 августа — пленум ЦК СКЮ[705]. Собравшиеся согласились с мнением И. Броза Тито, что нарушен суверенитет отдельного государства, произошел акт агрессии, который, с одной стороны, с воодушевлением воспринят врагами социализма, а с другой — ясно свидетельствует о гегемонистских намерениях СССР. Большое значение имел и призыв ко всем гражданам Югославии быть готовыми к защите страны[706]. Одновременно принимались необходимые меры по повышению обороноспособности, опиравшиеся на доктрину всенародной войны и общего сопротивления потенциальному агрессору[707]. Под предлогом учений были приведены в боевую готовность некоторые части сухопутных сил и ПВО (ракетные части и истребительная авиация)[708].

Осуждение военной интервенции, солидарность с чехословацким руководством и требование срочного вывода войск ОВД из Чехословакии — таково содержание официального югославского письма, которое 22 августа в Белграде было вручено дипломатическим представителям всех пяти государств — участников Варшавского пакта, совершивших вторжение в Чехословакию. Аналогичное заявление прозвучало и на заседании Совета Безопасности ООН, созванном в связи с событиями в Чехословакии[709]. Позиция СФРЮ вызвала в СССР волну негодования. 30 августа И. Броз лично выслушал обвинения, которые ему озвучил посол СССР в СФРЮ И. А. Бенедиктов[710]. Резкую тональность заявлений советской стороны югославы восприняли как сигнал к усилению подготовки к обороне.

Географическая открытость по отношению к сопредельным государствам — участникам ОВД — обусловила уязвимость положения Югославии. Растянутая граница с Венгрией и Румынией в Паннонии, неблагоприятные условия для ведения военных действий вдоль границы с Болгарией, протянувшейся от Джердапа до Дойрана, и ланшафтно неудобная в стратегическом отношении приграничная зона на албанском направлении, недостаточная оперативная глубина собственной государственной территории, легкая проходимость северных и западных областей, открытых для стремительных бросков моторизованных частей, незащищенность окрестностей урбанизированных центров, которые могли бы стать легкой добычей тактического или оперативного десанта, открытость значительной части адриатического побережья для высадки и дальнейшего продвижения крупных сил по направлениям, ведущим вглубь страны, — все перечисленное вызывало озабоченность у югославского государственного и военного руководства[711].

Военно-техническая зависимость от СССР, нехватка современного противотанкового оружия и систем ПВО, истребительная авиация, представлявшая собой сочетание немногочисленных современных советских истребителей типа МИГ–21 и уже устаревших американских самолетов, недостаточные запасы продовольствия, топлива и боеприпасов, неудовлетворительное техническое состояние вооружений и снаряжения, относившихся к технологическому поколению конца Второй мировой войны — первых послевоенных лет и полученных в рамках советской, а затем и западной военной помощи, а также опасения в связи с состоянием автодорог и железнодорожных путей — все это отягощало ситуацию, в которой оказалась Югославия[712]. А если к этому добавить тяжелое материальное положение и снизившийся уровень жизни кадровых служащих ЮНА, пострадавших от ужесточения финансовой политики после 1965 г., то картина югославского оборонительного потенциала станет еще мрачней. При этом кадровая структура самой ЮНА была серьезно нарушена вследствие как неизбежной смены поколений, так и различных политических и национальных комбинаций как результата все более и более проявлявшегося внутреннего кризиса югославского государства, усиления политических течений, способствовавших децентрализации, введения принципа «национальных ключей» в ходе продвижения по кадровой лестнице и влияния республик на кадровую политику в вооруженных силах страны, а также произвольных действий по увольнению на пенсию и демобилизации. Сказанное, в первую очередь, относилось к генералитету, неспособному соответствовать вызовам сложившейся ситуации вопреки ожиданиям партийных и правительственных кругов. Неудивительно, ведь профессиональные качества высшего командного состава были всерьез подорваны национальными и региональными противоречиями[713]. Из этого складывалась «югославская действительность», которую характеризовала, с одной стороны, всеобщая убежденность в верности приверженности отстаиваемым позициям, а с другой — страх перед возможной эскалацией противоречий и советским военным вторжением.

Албания, южный сосед Югославии, тоже оказалась в деликатном дипломатическом положении. Формально оставаясь членом ОВД, она после произошедшего в 1961 г. конфликта с СССР последовательно дистанцировалась от этого военного союза и не участвовала в интервенции в Чехословакию. Напуганные тем, как внутри восточного блока расправились с чехословацким «диссидентством», албанские руководители также стремились сохранить самостоятельность, хотя отстаивали они отнюдь не либеральные, а сугубо сталинистские позиции. Страх в связи с вероятным советским вторжением подпитывался убежденностью в том, что Советы особенно заинтересованы в Албании и ее побережье, которое в ситуации эскалации холодной войны могло послужить военно-морской базой — значимым элементом присутствия советских сил в регионе. Основанием для подобных рассуждений албанских правящих кругов служил имевший место ранее советско-албанский конфликт в связи с советской военно-морской базой во Влёре[714].

В знак протеста против советской интервенции в Чехословакию 5 сентября 1968 г. Тирана формально заявила о намерении выйти из Варшавского пакта. Таким образом Албания пыталась устранить опасность, когда ее членство в военном союзе могло быть использовано как предлог для советского вмешательства во внутренние дела НРА[715]. Придя к этому решению, албанское правительство 9 сентября 1968 г. незамедлительно полуофициальным путем уведомило Белград как о выходе из Варшавского пакта, так и о намерении поддержать Югославию, если та подвергнется советской военной интервенции[716]. Проведя необходимые консультации, югославское руководство посредством того же канала связи ответило албанскому правительству, что «ценит независимость и суверенитет Народной республики Албания»[717]. Совершенно ясно, что албанские власти стремились, не прибегая к официальным и формальным способам, добиться нормализации отношений с Югославией. И даже более того — предложить своему некогда ближайшему партнеру новый союз на случай общей военной угрозы. Наученная, очевидно, прежним горьким опытом, югославская сторона колебалась и лишь повторяла неизменный тезис и основополагающий постулат своего внешнеполитического курса в отношении Албании: во имя сохранения стабильности на Балканах надлежит сохранить независимость и самостоятельность в ее международно признанных границах.

12 сентября 1968 г. председатель правительства НРА Мехмед Шеху, выступая на VI сессии Народного собрания, посвященной формализации решения о выходе страны из Варшавского договора, заявил, что Советский Союз превратил эту организацию в средство порабощения остальных социалистических народов[718]. До сих пор неясно, почему албанское руководство в момент советского вторжения в Чехословакию решило окончательно порвать с ОВД. Доступные источники не позволяют дать однозначный ответ: имел ли ключевое значение один лишь страх перед возможной военной угрозой или главную роль сыграло предложение китайского руководства — в то время идеологического, политического, военного и экономического патрона и покровителя Албании. Хотя в Средиземном море находилась мощная группировка советских военноморских сил, их расположение, численность и направление движения ясно свидетельствуют о том, что советское военное вторжение в Албанию в то время не планировалось[719].

Остается загадкой, в какой мере албанское руководство было в курсе намерений СССР и насколько на практике руководствовалось китайской информацией и рекомендациями. По мнению российского историка М. Ю. Прозуменщикова, НРА по предложению Пекина вышла из Варшавского договора (хотя ее членство в нем к этому моменту уже восемь лет было сугубо формальным), чтобы иметь повод для осуществления очередной идеологической кампании и озвучивания новых обвинений в адрес советского руководства. Москва же, будучи обремененной проблемами в Чехословакии, а также необходимостью принимать меры к сохранению военного и политического союза, не обращала особого внимания на антисоветскую риторику Тираны[720]. В пользу данного утверждения свидетельствует тот факт, что в ходе совещания представителей коммунистических и рабочих партий, состоявшегося в Москве 18[721], 24[722] и 25 августа[723], не рассматривалась возможность какого-либо военного или политического воздействия на Албанию. Также не обсуждалась реакция Пекина на совместную интервенцию в Чехословакию[724].

Албанское руководство, опасаясь советского вторжения, издало следующие распоряжения: произвести частичную мобилизацию; усилить гарнизоны на границе с Грецией и на адриатическом побережье; организовать учебные мятежи для проверки боеготовности; сформировать молодежные и территориальные отряды; ограничить передвижения иностранцев вне центральных кварталов Тираны. Был направлен протест Болгарии в связи с концентрацией войск на ее территории, что якобы служило угрозой миру на Балканах[725]. Кроме того Албания для укрепления своего международного положения предприняла шаги к улучшению отношений с соседними государствами, а также с некоторыми государствами Европы, в первую очередь со скандинавскими. Тирана также стремилась к установлению дипломатических отношений с теми странами, с которыми до этого у нее их не было. Действия албанской дипломатии имели успех: число стран, признавших НРА, возросло с 30 до 74. Тем не менее, в отношениях с Грецией существенных изменений не произошло: сохранилось состояние войны, длившееся с 1940 г. (дипломатические отношения были установлены лишь в 1971 г.)[726]. Тем не менее, несмотря на то что чехословацкие события вынудили официальную Тирану к более реалистичной оценке внешнеполитической ситуации, основные компоненты ее внешнеполитического курса не поменялись. Китай остался главной опорой Албании на международной арене. Албанские официальные лица подчеркивали, что основную опасность представляет СССР, который после XX съезда КПСС встал на путь «ревизионистской политики»[727].

В страхе перед возможной интервенцией со стороны СССР и его союзников Тирана активно занялась налаживанием отношений с Белградом. Причина этого — внешнеполитическое положение Албании, которая, находясь между Сциллой Китая и Харибдой СССР, пыталась обрести опору в лице соседних государств. В ходе выступления в стенах Народного собрания Шеху подчеркнул, что Албания хочет нормальных отношений с соседями, основанных на полном взаимном уважении суверенитета и невмешательстве во внутренние дела. В духе этого заявления была снижена активность антигреческой пропаганды, а также активизировалась работа по развитию отношений с Италией и Турцией[728]. В контексте курса на развитие связей между балканскими государствами были предприняты соответствующие шаги навстречу Румынии, дистанцирование которой от остальных стран — членов ОВД и отказ от участия во вторжении в Чехословакию импонировали также и Белграду[729].

Сразу после интервенции государств ОВД в Чехословакию в албанских СМИ прекратилась острая антиюгославская кампания. Албанские дипломаты, члены албанских делегаций, входивших в совместные двусторонние комиссии по демаркации границ и решению пограничных споров, а также дипломатические представители НРА за рубежом инициировали обсуждение последних событий, подчеркивая готовность правительства и народа Албании отстаивать свою свободу и независимость[730]. Полагая, что главная угроза исходит от СССР, в Тиране не исключали, что опасность могут представлять и Греция с Италией[731]. Кроме того, представители НРА неформально сообщили югославской стороне, что в случае войны они готовы защищать пролив Отранто, так как греческий корпус в составе пяти дивизий готов к действиям в направлении Албании и Югославии[732], а также что по имеющейся информации итальянцы внимательно отслеживают передвижения югославских войск в адриатической зоне[733] и заняты вербовкой диверсантов из рядов югославских гастарбайтеров на Западе. Все это свидетельствовало о том, что албанцы серьезно озаботились проблемой повышения обороноспособности страны[734].

Хотя Белград получил от итальянского военного и политического руководства заверения в том, что со стороны Италии ему не грозит военная опасность, общая атмосфера кризисной ситуации, сложившейся после чехословацких событий, способствовала распространению разнообразных страхов и подозрительности[735]. Что было нового в этих условиях, так это готовность Албании после многих лет конфликтов и противоречий вести с югославами открытые, хоть и неофициальные, переговоры об актуальных проблемах. Используя те же каналы, албанская сторона инициировала несколько встреч, в ходе которых излагалась актуальная позиция албанского правительства в отношении Югославии. Неоднократно подчеркивалось, что идеологические противоречия должны отойти на второй план, а основное внимание в двусторонних отношениях надлежит уделить отстаиванию независимости обоих государств. Руководители НРА и АПТ заверяли, что на албанско-югославской границе воцарится мир, что с территории Албании не исходит никакой угрозы для СФРЮ, а также что Тирана окажет посильную помощь Белграду и Бухаресту, если те подвергнутся агрессии[736].

Сосредоточение военных сил ОВД на югославских границах побудило СФРЮ принять ряд мер оборонительного характера: повысить уровень боеготовности вооруженных сил; произвести мобилизацию и сосредоточение войск на границе с Венгрией и Болгарией, а присутствие в Средиземноморье мощной группировки советского ВМФ побудило албанское правительство предпринять дополнительную мобилизацию и сосредоточение войск в прибрежной полосе и на границе с Грецией[737]. В ходе контактов с югославскими коллегами албанские дипломаты неофициально подчеркивали необходимость улучшения двусторонних отношений в интересах совместной обороны в случае нападения на одну из стран или на обе одновременно. Подобная позиция встретила особое одобрение югославской стороны[738].

Кроме того, албанское правительство в интересах улучшения отношений с Югославией перестало обвинять ее во мнимых империалистических намерениях и угнетении албанского национального меньшинства. По проблеме Косова и Метохии албанцы теперь занимали гораздо более гибкую позицию. Подчеркивалось, что албанцы в Югославии пользуются всеми возможными правами и имеют равные с остальными возможности для развития[739].

Албанская сторона демонстрировала большую готовность к решению открытых вопросов двусторонних отношений. С этой целью состоялось заседание подкомиссии по проблемам водного хозяйства[740] и комиссии по урегулированию пограничных инцидентов[741]. Начались переговоры о заключении ветеринарной конвенции, заработала Комиссия по вопросам торгового обмена. Однако, несмотря на очевидные признаки взаимного потепления, отношение к югославским дипломатам в Тиране не изменилось. Оставалось в силе ограничение на передвижение, запрещалось общаться с албанскими гражданами, продолжилась слежка. Официальные контакты остались на уровне референтов. По сравнению как с западными, так и с восточными дипломатическими представительствами посольство в Югославии в Тиране находилось в дискриминированном положении[742]. Подобное поведение выглядело вполне логичным, с учетом того что албанские представители излагали свои соображения преимущественно в ходе неформальных встреч и переговоров. Сдержанность и осторожность, проявлявшаяся албанцами в официальных контактах, была основой внешнеполитического курса Тираны, свидетельством чему служило то, как она формулировала или пересматривала собственную политику в отношении Югославии[743].

Поскольку югославской стороне не было до конца понятно, вызван ли новый вектор албанской политики лишь сиюминутными соображениями, обусловленными страхом перед агрессией, или речь шла об устойчивом курсе навстречу СФРЮ, она решила ненавязчиво поощрять все усилия албанцев. Что касается дальнейших контактов, Белград предпочел соглашаться с теми их формами, которые считала приемлемыми для себя албанская сторона[744], о чем ей и было открыто заявлено[745]. В связи с этим ГСИД СФРЮ 19 и 23 сентября 1968 г. организовал несколько рабочих совещаний с представителями тех учреждений и институтов, которые реализовали конкретные меры по сотрудничеству с НРА. В ходе этих встреч анализировались различные аспекты: торговый обмен, вопросы водного хозяйства и автодорожного сообщения. Тогда же было принято решение максимально пойти навстречу пожеланиям албанцев относительно увеличения экспорта их товаров в Югославию, а также занять по возможности гибкую позицию при заключении соответствующих соглашений[746]. Имело место стремление, придерживаясь тактичного и гибкого подхода, создать необходимые условия для решения открытых вопросов двусторонних отношений. 26 сентября в ходе встречи с представителями пограничных республик и Автономной области Косово и Метохия обсуждалось дальнейшее сотрудничество с Албанией, утверждены направления дальнейшей политики в ее отношении, а также определены задачи, которые предстояло решить отдельным республикам в процессе реализации указанных направлений[747]. Кроме того, состоялись и консультации с представителями средств массовой информации, получившими инструкции по освещению новых аспектов югославской политики в отношении НРА и всего, что касалось Албании[748]. Несмотря на постепенную нормализацию межгосударственных отношений, на заседаниях совместных двусторонних комиссий нередко происходили серьезные инциденты, причиной которых становилась полемика как вокруг возникавших спорных рабочих моментов, так и попыток албанцев переложить ответственность за многолетнюю стагнацию взаимных отношений исключительно на югославскую сторону, что не могло не вызвать бурной реакции Белграда[749].

В тот момент, когда югославское руководство пребывало в недоумении относительно подлинных намерений албанцев, их представители (Иорго Чули — высокопоставленный сотрудник МВД; Иоргач Михали — от МИД) в Совместной югославско-албанской комиссии по восстановлению пограничных столбов (в виде каменных пирамид и прочих пограничных знаков) инициировали проведение 23 октября 1968 г. в Приштине встречи с Джоном Широкой — доверенным лицом И. Броза Тито. Настояв на невозможности преодоления имевшихся идеологических противоречий, албанцы, тем не менее, предложили провести в Вене межгосударственные переговоры, посвященные гипотетическим совместным оборонительным усилиям в случае нападения на одну из стран или на обе одновременно. Доступные источники не позволяют с уверенностью утверждать, состоялись ли эти переговоры. Дополнительно известно только то, что Широка о поступившем предложении незамедлительно лично проинформировал лидера Югославии[750].

Военное вторжение пяти стран — участниц ОВД в Чехословакию привело к «потеплению» между Югославией и Албанией. Столкнувшись с угрозой вооруженной интервенции, оба государства стремились увеличить оборонительный потенциал. Однако в силу многолетнего конфликта, препятствий идеологического характера, а также страха албанского государственного и партийного руководства перед перспективой снова оказаться в «объятьях» более сильного и крупного соседа движение навстречу друг другу застопорилось на начальном уровне и не привело к установлению более прочных двусторонних связей. Чехословацкие события открыли простор для диалога, но не смогли обеспечить более интенсивного сближения двух сопредельных государств. Кроме того, внешнеполитическая обстановка, служившая ключевым фактором югославско-албанского сближения, начала меняться, что исключительным образом сказалось на характере взаимоотношений, поспособствовав рецидиву старых проблем, которые в силу обстоятельств лишь ненадолго отошли на второй план[751].

Дистанцирование румынского руководства от пяти стран — участниц Варшавского пакта во главе с Советским Союзом, осуществивших вторжение в Чехословакию, югославской стороной воспринималось как обнадеживающее, но отнюдь не неожиданное. Отдаление Румынии от ОВД и от советской политики имело длительную предысторию. Началось оно еще в 1955 г., когда Георгиу-Деж потребовал вывести советские войска с территории страны. Румынское противодействие советскому доминированию внутри соцлагеря, приостановленное в 1956 г., когда Бухарест поддержал советское вторжение в Венгрию, в течение 1960-х годов переросло во все более открытую конфронтацию. Пути дальнейшего развития экономики Румынии, способы строительства социализма и отношение к основным международным кризисам тех лет (прежде всего на Ближнем и Среднем Востоке), порожденным холодной войной, — по этим вопросам Бухарест отказывался подчиняться диктату Советов. После 1964 г. и особенно после прихода к власти Николае Чаушеску Румыния играла все более самостоятельную роль на международной арене, стремясь занять независимую от СССР позицию и одновременно сблизиться с западными государствами. Последнее служило способом компенсировать на практике отдаление от Москвы. За год до чехословацких событий Румыния установила дипотношения с Федеративной Республикой Германия, а во время ближневосточного кризиса 1967 г. отказалась идти в фарватере политики СССР и ОВД. Она не стала разрывать отношения с Израилем и оказывать военную и экономическую помощь арабским странам. Румыния, заслужившая репутацию ненадежного союзника, не рассматривалась Советами как лояльный партнер[752]. По этим причинам СССР и союзные ему режимы стран Восточной Европы не стали привлекать ее к вторжению в Чехословакию. Несмотря на то что Румыния оставалась членом союза, ее не предупредили о запланированной операции, которая стала неожиданностью для руководства страны.

Вторжение в Чехословакию вызвало у румынского руководства паническую реакцию. Зажатая между СССР, Венгрией и Болгарией Румыния, хоть и не могла считаться малой страной в силу географических и демографических характеристик, в военном плане заметно отставала от своих союзников. Зависимая от Советского Союза в военном и экономическом отношении, настежь распахнутая перед своими социалистическими соседями, она могла рассчитывать только на югославскую помощь и поддержку. Тем более что Белград и Бухарест испытывали аналогичные вызванные чехословацкими событиями опасения, подпитывавшиеся давним расхождением с Москвой в оценке происходившего в Чехословакии. И Тито, и Николае Чаушеску в отличие от Кремля позитивно оценивали происходившие в ней перемены. Поэтому и реакция обоих деятелей на советское вмешательство была почти идентичной. Румынское государственное, партийное и военное руководство тоже предприняло ряд мер, направленных на повышение совокупного оборонительного потенциала и всестороннюю мобилизацию общества на случай необходимости дать отпор вторжению стран Варшавского пакта[753].

Одержимое страхами, подозрениями и домыслами, напуганное перспективой возможного вторжения, жестокостью и масштабностью использования военной силы в Чехословакии, обескураженное тем, как советская сторона сообщила об операции всего за несколько часов до ее начала, румынское руководство решило обратиться к Югославии уже утром 21 августа 1968 г. Ввиду отсутствия в Бухаресте посла Якши Петрича к Чаушеску пригласили первого секретаря югославского посольства Милана Коматину. В ходе краткой беседы Чаушеску изложил румынскую позицию, которая заключалась в осуждении как самого вторжения в Чехословакию, которая ничем не угрожала социализму, так и формы, какой Москва поставила в известность Бухарест о своих шагах. Румынский лидер проинформировал собеседника о намерении официально обратиться к своим союзникам, а также попросил как можно скорее организовать встречу с Йосипом Брозом[754]. Через несколько часов югославская сторона ознакомилась с содержанием письма румынского руководства остальным участникам ОВД. В послании осуждались предпринятые в отношении Чехословакии шаги, которые нарушали как положения Варшавского договора, так и нормы международного права[755]. Югославская сторона пожелание Чаушеску поскорее встретиться с Й. Брозом Тито объясняла его стремлением укрепить свои позиции по отношению к СССР. 22 августа на приеме по случаю предстоящего национального праздника Румынии — Дня освобождения от фашизма (23 августа) Чаушеску заявил послу СФРЮ в Румынии Петричу о необходимости югославско-румынского сближения и заключения союза на случай агрессии со стороны Советского Союза[756].

Встреча на высшем уровне, в которой так нуждалась и от которой так много ожидала румынская сторона, состоялась 24 августа 1968 г. Хотя югославы хотели провести ее на Брионах, выбор пал на Вршац, так как румынская сторона, опасавшаяся нападения со стороны СССР, Болгарии и Венгрии, не хотела удаляться от своей границы. В переговорах с югославской стороны принимали участие Эдвард Кардель, Миялко Тодорович, Велько Влахович и Владимир Попович, а с румынской — Эмил Боднараш, Василе Шандру и посол в Белграде Аурел Малнашан. В начале беседы стороны озвучили свои оценки положения в Чехословакии, представили анализ случившегося и прогнозировали будущие шаги Советского Союза. Броз Тито предсказал кардинальный поворот в советской политике, с чем Чаушеску согласился. Позиции обеих сторон в связи с чехословацкими событиями почти полностью совпадали: смена партийного руководства в ЧССР состоялась законным и легитимным путем; Чехословакия как суверенное государство является полноценным субъектом международного права; ее органы власти располагают суверенным правом принятия и реализации решений на собственной государственной территории. Значительное время в ходе переговоров было затрачено на обсуждение военной ситуации и оценку вероятности советского вторжения в Румынию и Югославию. И. Броз Тито одобрил военные приготовления в Румынии, подчеркнув при этом, что осуществлять их надлежит с особой осторожностью, чтобы не спровоцировать советскую сторону. Хотя перемещения советских войск вблизи румынских границ были малозначительными, румыны опасались возможного расширения советского военного присутствия на сопредельной территории. Со своей стороны югославский президент попытался успокоить собеседников и развеять их страхи.

Румыны поначалу с осторожностью, а затем и более открыто поставили вопрос об оказании Югославией помощи в случае советской интервенции. Они исходили из того, что при подобном развитии событий оказались бы под молниеносным ударом мощной советской группировки и могли чувствовать себя в безопасности только со стороны Югославии. И. Броз Тито подтвердил, что можно полностью рассчитывать на порядок, надежность и безопасность на югославских территориях, выполнявших, в таком случае, роль тыла для Румынии. Румыны дали понять собеседникам, что в случае интервенции они оставили бы неприкрытым сектор Темишвар — Турну-Северин. Их тревожило, не попытается ли агрессор вторгнуться в Югославию, а затем с ее территории продолжить движение в сторону Румынии. Президент Югославии гарантировал невозможность такого развития событий. В какой-то момент переговоры приобрели неприятную тональность. Объясняя значение указанной зоны для Румынии в случае интервенции, Чаушеску заявил, что из-за блокады Черного моря осуществлять снабжение румынской армии было бы возможно только через Югославию. Сообразив, куда клонит собеседник, Тито отреагировал, подчеркнув, что в этой ситуации румыны смогут рассчитывать на надежный тыл, однако в случае перехода на югославскую территорию им придется смириться с решимостью югославских властей действовать в соответствии с международными правовыми нормами. Броз также предложил в случае неблагоприятного развития событий перебросить на югославскую территорию румынское тяжелое вооружение, чтобы оно не попало в руки интервентов. Румынская сторона, несмотря на отказ югославов, продолжила настаивать на важности зоны Тимишоара — Турну — Северин в случае отступления румын на территорию СФРЮ. В ответ на это Броз Тито еще раз подтвердил готовность принять только румынское вооружение, но не части румынской армии, так как это могло стать поводом для советского нападения на СФРЮ. К тому же югославский лидер не дал согласия на снабжение румынских войск через территорию Югославии. Он гарантировал, что советского нападения на Румынию с югославской территории не произойдет. Вместе с тем конкретные формы помощи Румынии, по словам Тито, югославское руководство еще не обсуждало, и об этом следует хорошенько подумать. Он пытался убедить румынскую сторону, что положение СФРЮ ничуть не лучше и характер отношений с соседями у обеих стран принципиально ничем не отличается. Румынии было рекомендовано действовать умиротворяюще, а также подчеркивать лояльность Москве и готовность выполнять обязательства страны — участницы ОВД. Обе стороны согласились с тем, что политика СССР отражает его страх перед возможной демократизацией, а сама интервенция в Чехословакию стала следствием давнего советского стремления воспрепятствовать развитию демократических процессов на основе самоуправления общественных отношений[757].

Возвращаясь в Бухарест, Чаушеску в разговоре с югославским послом Якшей Петричем не скрывал своего удовлетворения итогами переговоров[758]. Уже на следующий день, 25 августа, он детально изложил их содержание на заседании исполкома ЦК РРП, подчеркнув единодушие с югославской стороной в оценке чехословацких событий[759]. В последующие дни отмечалось известное смягчение румынской позиции, к чему привели как вышеописанные переговоры, так и обращение советского посла Басова к Чаушеску. 25 августа он передал румынскому лидеру письмо, в котором содержался официальный ответ на заявления, сделанные румынским руководством. Советская сторона также отметила, что после этой встречи с югославами Чаушеску стал вести себя гораздо спокойнее[760].

Демонстрируя приверженность ранее продекларированным общим принципам отношений между социалистическими странами и между всеми государствами на международной арене, президент СФРЮ, будучи неоспоримым творцом внешнеполитического курса своего государства, стремился как оказать румынской стороне необходимую поддержку, так и убедить ее в проведении более гибкой линии в отношении Москвы. Эта гибкость позволила бы не только не дать повод Советскому Союзу для прямой интервенции против Югославии, но и наметить пути нормализации отношений с Москвой при сохранении права на собственный путь общественного и экономического развития. Таким образом удалось не только сделать все, чтобы избежать нападения на Югославию, если бы Румыния подверглась вторжению, о чем имелись горькие воспоминания, отсылавшие к событиям 1941 и 1948 г.[761], но и заложить основу для укрепления югославско-румынского сотрудничества на всех направлениях, особенно в сфере товарообмена, совместного строительства объектов инфраструктуры и энергетики, машиностроения и оборонной промышленности.

Что касается соседних стран — членов ОВД, принявших активное участие в интервенции в Чехословакию, то отношение к ним югославского руководства характеризовалось особой нервозностью. Заразившись страхами и опасениями партийного и государственного руководства и наученные горьким опытом 1913, 1915, 1941 г. и страхом перед возможной интервенцией в 1948 г., югославские военные штабисты начали строить планы отражения нападения со стороны Венгрии и, в первую очередь, Болгарии[762], хотя болгарские вооруженные силы количественно и технически превосходили ЮНА, со стороны Болгарии не было зафиксировано ни серьезных перемещений войск к югославской границе, ни присутствия в Болгарии советских сил, а болгарские официальные лица по разным каналам направляли югославскому политическому и военному руководству преисполненные миролюбия сигналы. Болгарский лидер Тодор Живков старался, прибегнув к посредничеству глав других государств, особенно третьего мира, передать югославской стороне предложения по развитию добрососедских отношений и укреплению экономического сотрудничества[763].

При этом, вопреки официальному курсу на смягчение взаимной напряженности, в самой Болгарии проводилась масштабная антиюгославская кампания, которую югославские официальные лица сравнивали с аналогичной, имевшей место во время конфликта Югославии с государствами, правящие партии которых входили в Коминформ. И сами болгарские функционеры нередко попадались в ловушку противоречий собственной политики. С одной стороны, часто говорилось об уважении территориальной целостности и суверенитета всех стран, а с другой — неприкрыто выражалась готовность вмешиваться в дела других социалистических государств, если возникнет такая потребность. В верности такой позиции югославских дипломатов попытался убедить болгарский поверенный в делах Стефанов[764]. 22 августа 1968 г., сразу после начала вторжения в Чехословакию, его пригласил помощник государственного секретаря иностранных дел Милорад Пешич, чтобы по поручению своего руководства вручить заявление Союзного исполнительного вече (правительства СФРЮ) в связи с произошедшим. Заявление отражало официальную югославскую позицию, с которой болгарскому дипломату предстояло ознакомить собственное правительство. Прочитав документ, Стефанов заявил, что не может его принять, так как считает неправильным. По его словам, нельзя было говорить об оккупации Чехословакии, потому что болгарские войска находились в ней «по приглашению». Кроме того, Болгария как социалистическая страна якобы выполняла свой интернациональный долг перед Чехословакией, которой «сегодня грозит опасность от внутренних сил, стремящихся открыть путь внешнему неприятелю». Стефанов подчеркнул, что Болгария не имеет каких-либо претензий к Чехословакии, и несколько раз повторил, что не может принять заявление югославского правительства. Воздержавшись от того, чтобы прокомментировать поведение болгарского представителя, Пешич подчеркнул, что для югославской стороны неприемлема «вооруженная интервенция как метод отношений между суверенными странами», безотносительно мотивов, которыми она оправдывается[765].

Болгарские представители в переговорах с югославскими коллегами настаивали на необходимости, вопреки имевшимся различиям, развивать сотрудничество между СФРЮ и НРБ как двух соседствующих социалистических государств. Часто звучала фраза, что столкновение Югославии и Болгарии немыслимо, ведь даже «Сталин не пошел на это». Югославская сторона резко осудила произвольно присвоенное право осуществлять интервенцию «в любом случае, когда не по нраву внутренняя система того или иного социалистического государства». Болгары ответили, что между ними и югославами имеются очевидные различия в подходе к решению проблем, однако нельзя сравнивать Чехословакию и Югославию, для которой со стороны Варшавского договора, и Болгарии в частности, не исходит никакой угрозы. Было подчеркнуто, что СФРЮ — социалистическая страна, и ее внутреннее развитие не представляет опасности для СССР и его союзников. Болгарские собеседники заговаривали также и о стратегических предпосылках интервенции в Чехословакию, на что югославы ответили, что подобные утверждения не соответствуют реальному положению вещей. По их утверждениям, ФРГ не представляет угрозу для СССР, а ее отношения с США переживают подъем, какого не было со времен окончания Второй мировой войны. Во всех случаях, когда заходила речь о Пражской весне, югославские представители позитивно оценивали преобразования в Чехословакии, а болгары считали их контрреволюционными. Дипломатия СФРЮ отвергала любые формы военного вторжения, а болгарская называла его своим интернациональным долгом. Болгары не раз повторили, что историю не повернуть вспять и только будущее покажет, кто был прав, однако, вопреки всем имеющимся различиям, надо смотреть вперед. В Белграде в подобных высказываниях усматривали разворот болгарского внешнеполитического курса к нормализации отношений с Югославией. Слова о необходимости сотрудничества «братских народов» не сходили с языка болгар, уверявших собеседников, что не имеют территориальных претензий к соседу[766]. В СФРЮ на Болгарию смотрели как на верного советского союзника, который выполнял особую роль в оказании систематического давления на Югославию и Албанию, а также в формировании атмосферы неизвестности и страха перед вероятным советским вторжением. В Белграде также считали, что чехословацкие события воодушевили болгарское руководство, которое посредством СМИ и прочих инструментов пропаганды активизировало антиюгославскую кампанию, осуществлявшуюся с конца 1967 г.

Со своей стороны советские представители отвергли югославские подозрения в том, что СССР, как считали в Белграде, натравливал Болгарию на Югославию. Кроме того, было заметно, что после начала нормализации отношений с СФРЮ Москва побуждала Софию остановить антиюгославскую кампанию[767]. Болгарский подход к проблеме подогревал у югославских дипломатов старые опасения, но при этом оставлял надежду на то, что новый кризис удастся преодолеть в обозримом будущем. На какое-то время страсти утихли, что объяснялось советским влиянием, однако чуть позже произошло явное ухудшение двусторонних отношений, причиной которого стало возобновление Болгарией обсуждения македонского вопроса. Этот рецидив югославско-болгарских противоречий произошел вне контекста чехословацкого кризиса, а был вызван новым сочетанием проблем, обострившихся вследствие изменений на международной арене в конце 1968 – начале 1969 г. По-видимому, благодаря мощному советскому давлению, в марте 1969 г. была полностью прекращена масштабная кампания против Югославии, более года проводившаяся болгарским руководством[768].

Аналогичным образом складывались отношения с Венгрией, в которой находились соединения Южной группы войск советских вооруженных сил, участвовавшей во вторжении в Чехословакию[769]. После подавления восстания 1956 г. Венгрия неуклонно шла в фарватере внутренней и внешней политики Кремля, поэтому, поколебавшись, она после обещаний дополнительной советской экономической помощи согласилась принять активное участие в подготовке и проведении операции в Чехословакии[770]. Официальный Будапешт, несмотря на сдержанное отношение к оценкам югославской позиции в связи с чехословацкими событиями, добросовестно выполнял союзнические обязательства перед СССР[771]. После получения от своего источника в румынском посольстве информации о встрече И. Броза Тито и Н. Чаушеску во Вршаце (24 августа 1968 г.), венгерский посол Иожеф Марьяи написал обширный отчет в свое министерство, которое передало этот документ советским дипломатам в Будапеште, незамедлительно поставившим в известность Москву о деталях встречи югославского и румынского лидеров. Неясно, произошло ли это по инициативе румынского дипломата-одиночки, недовольного политикой своей страны, или румыны, использовав проверенный канал, решили передать сообщение Москве в тот момент, когда в Бухаресте больше всего боялись вторжения[772]. Не вызывает сомнений то, что при кульминации кризиса, спровоцированного событиями в Чехословакии, венгерское государственное и партийное руководство попыталось максимально разрядить обстановку. 29 августа 1968 г. оно предложило югославскому правительству принять участие в совещании по «созданию условий и развитию экономической интеграции социалистических стран», на что югославская сторона ответила согласием[773]. Так торилась дорога преодоления сложившейся напряженности и нейтрализации того негативного влияния, которое оказало на югославско-венгерские отношения участие военных ВНР в интервенции в Чехословакию. Венгерская армия, с которой соседствовали весьма скромные советские силы, не была развернута в сторону СФРЮ, а венгерская печать довольно сдержанно оценивала позицию СФРЮ во время чехословацкого кризиса.

Хотя командование ЮНА располагало точной информацией о дислокации и передвижениях войск ОВД, с его стороны, как и со стороны партийно-государственного руководства СФРЮ, высказывались сомнения в достоверности имевшихся сведений, а разведывательную службу упрекали в инертности и отсутствии должного внимания к оперативной деятельности в отношении восточноевропейских стран. Подобные обвинения привели к жесткой полемике и даже комичным ситуациям в стенах генштаба ЮНА. Несмотря на то что югославские военные атташе в столицах стран — участниц ОВД столь рьяно и эффективно исполняли свой долг, что рисковали испортить отношения с местными силовыми структурами и властями страны пребывания, на родине их корили за плохую работу[774]. Утверждение о полной югославской неосведомленности о советских военных намерениях в регионе из работ публицистического и мемуарного жанра, к сожалению, перекочевало в историографию. При этом оно полностью опровергается историческими источниками документального характера[775].

Доступные к настоящему времени для изучения источники различного происхождения недвусмысленно свидетельствуют, что Варшавский пакт не имел намерений осуществлять военное вторжение в Югославию. Однако страх перед возможной интервенцией и сами чехословацкие события использовались властями предержащими как средство мобилизации масс в условиях нарастающего внутреннего кризиса и ослабления позиций режима, вызванного накапливающимся недовольством внутри югославского общества. При этом следует иметь в виду, что утверждение о советских агрессивных намерениях в отношении Югославии и угрозе ее суверенитету систематически озвучивалось теми политическими течениями в СФРЮ, которые выступали за децентрализацию и последующую дезинтеграцию страны. При этом особый упор делался на мнимую опасность от советской поддержки централизма, великосербского национализма и гегемонизма, а также сил, которые, несмотря на то что потерпели в Югославии поражение в 1966 г., по-прежнему представляли главную угрозу существованию югославского государства.

С другой стороны, благодаря позиции, которую заняло югославское руководство во время кризиса, удалось наладить более тесные связи с Румынией и временно нормализовать отношения с Албанией. Что касается Болгарии, то эскалация взаимной напряженности предвещала новый конфликт, которому не дала разрастись нормализация отношения с СССР. Поспешная и кратковременная нормализация, наступившая в течение нескольких месяцев после чехословацких событий, открыла новые пути военно-технического и экономического сотрудничества, а также сделала возможным обсуждение новой системы коллективной безопасности в Европе. Одновременно благодаря ей Югославия обрела новое направление внешнеполитической активности в регионе Средиземноморья, которое стремительно становилось ареной очередной волны баталий холодной войны.