«Балканский фронт» холодной войны: СССР и югославско-албанские отношения. 1945-1968 гг.

Глава 1 СССР и политика югославских коммунистов по отношению к Албании (1941–1945 гг.)

До ноября 1941 г. в Албании не существовало единой организованной коммунистической партии. Ряд небольших коммунистических групп, сформированных в начале 1920-х годов, особенно после падения режима Фана Ноли, были разрозненны и отделены от возможных союзников. Кроме того, после 1937 г. эти малочисленные коммунистические группы, как и ранее, выступали с неуступчивых троцкистских позиций, что дало Коминтерну повод распустить их. Поскольку албанские коммунисты отказались выполнить эту директиву, то уже в 1939 г. югославская компартия получила от Коминтерна мандат на реорганизацию албанских коммунистических групп[42]. И. Броз Тито уполномочил Миладина Поповича, секретаря областного комитета КПЮ по Косову и Метохии, попытаться создать в Албании партийную организацию, но не ставить вопрос о партийном руководстве, дав возможность ситуации «созреть»[43]. Попович достаточно быстро через Фадиля Ходжу, Эммина Дураку и албанского студента из Белграда Танаса Зике сумел установить связь со скадарской коммунистической группой. Начатая Поповичем работа была прервана в начале Второй мировой войны, так как его вместе с Крето Филипповичем арестовали и интернировали в Албании во время их поездки из Метохии в Черногорию. После восстановления связи через Фадиля Ходжу Областной комитет КПЮ по Косову и Метохии направил в Албанию с прежними указаниями, в духе предыдущей директивы, Душана Мугошу, который в сентябре 1941 г. провел десять дней в Тиране, где установил связь с албанскими коммунистами. Лишь члены группы из Корчи отказались вести переговоры с Мугошей, заявив, что не доверяют ему[44]. Достаточно быстро в Витомирицу под Печем, где располагались косовские коммунисты, прибыли албанские единомышленники с просьбой о помощи в создании партии. В это же время Мугошу вновь отправили в Албанию, где он организовал побег Поповича из итальянского лагеря[45].

Попович и Мугоша провели ряд конспиративных встреч с представителями скадарской и корчанской групп, а также с членами «группы молодых». После переговоров представители всех трех групп высказались на совместной конференции за создание партии с включением в нее всех своих членов. Учредительная конференция состоялась нелегально в Тиране 8 ноября 1941 г. На ней избрали временное руководство партии, приняли резолюцию и провозгласили манифест. Первой значительной акцией стала организация массовых демонстраций в Тиране. Быстро была создана и молодежная организация. В дальнейшем по советам Поповича и Мугоши началось формирование партийных ячеек в стране[46], зимой 1941–1942 гг. — создание албанской коммунистической партии. Работа по превращению партии в массовую проводилась в спешном порядке. Этого требовала как международная обстановка, так и характер итальянского оккупационного режима в Албании. Довольно быстро были сформированы небольшие партизанские группы, которые также быстро вступили в борьбу. Югославское влияние на организацию постоянно росло, а опыт действий КПЮ превращался в своего рода практическое руководство и справочное пособие для будущей работы партии албанских коммунистов[47].

Достаточно быстро созрели условия для созыва первой учредительной партийной конференции. Руководство югославской коммунистической партии организовало поддержку Коминтерна в ее проведении. Сообщение о действиях албанских коммунистов руководству КПЮ доставил Мугоша, который больше двух месяцев добирался до Боснии по территории, контролируемой итальянцами, немцами и четниками. Йосип Броз Тито по просьбе албанской компартии направил на конференцию своего представителя[48]. Его выбор пал на Блажо Иовановича, к которому позже присоединился Войо Тодорович. Представители КПЮ прибыли в Лабинот 16 декабря 1942 г. и информировали участников конференции о признании Коминтерном албанской компартии. Одновременно с укреплением рядов албанской компартии развивалось и партизанское движение под ее руководством. Югославская радиостанция «Свободная Югославия» в ряде передач и сообщений об акциях албанских партизан способствовала признанию этого движения.

Подготовка к первой учредительной конференции продолжалась до марта 1943 г. Для участия в ней выбирались представители. Этот учредительный форум проходил в Лабиноте с 17 по 22 марта 1943 г. Во время его работы 50 делегатов определили организационные рамки партии и приняли важные решения по вопросу об организации Народно-освободительной армии. Решающую роль в проведении конференции, подготовке проектов ее решений и докладов, а также в формулировании заключительной резолюции сыграли югославские представители. Эмиссар КПЮ Светозар Вукманович-Темпо побывал в Албании два раза — в марте и июле 1943 г. Результаты его визитов были плодотворны. Он оказал решающее влияние на организацию вооруженных отрядов и их активную борьбу против балистских[49] и оккупационных войск[50], создание в июле 1943 г. Верховного штаба Народно-освободительной армии Албании, а в августе — первого боевого соединения, 1-й бригады[51]. По его совету была изменена политика албанских коммунистов по отношению к Бали Комбетар[52]. Летом 1943 г. значительно расширилась территория, находящаяся под контролем партизанских отрядов албанских коммунистов. Капитуляция Италии дала значительный импульс усилению партизанского движения[53]. Попытка немцев совместным наступлением с албанскими формированиями зимой 1943/1944 г. разбить Народно-освободительную армию не дала результатов. В начале 1944 г. в ее рядах уже насчитывалось семь бригад, а летом того же года была создана и дивизия[54]. Действия албанской партизанской армии распространились и на северные районы страны. Под решающим влиянием коммунистов укреплялся Народно-освободительный фронт. На первом Антифашистском конгрессе в Пермете 24 мая 1944 г. по югославскому образцу было создано Антифашистское вече национального освобождения Албании и Национальный комитет в качестве временного албанского правительства[55].

Опираясь на большую югославскую консультационную и материальную помощь, албанские коммунисты копировали югославский революционный опыт, пытаясь адаптировать его к собственным условиям, которые совершенно не были похожи на существовавшие в тот момент в Югославии.

Помимо того что в Албании югославское партийное руководство пыталось создать крепкую партийную и военную организацию, в условиях менявшейся ситуации на мировом театре военных действий в конце 1942 г. оно также стремилось активно действовать на юге Балкан. На юг страны отправился С. Вукманович-Темпе с заданием способствовать расширению и усилению борьбы на территории южной Сербии, Македонии, Косова и Метохии и установлению связей с представителями руководства компартий Греции, Болгарии и Албании[56] для того чтобы подготовиться на случай, если союзники — участники антигитлеровской коалиции перенесут военные операции на Балканы. Тогда успехи партизанского движения оказались бы под угрозой из-за возможной помощи западных союзников гражданским политическим движениям. О характере этой миссии знали только руководитель югославских коммунистов И. Броз Тито и сам Вукманович[57]. Подоплека этих планов, помимо активизации боевых операций и координации партизанских действий, заключалась в сохранении и обеспечении перспективы их участия в революции.

Активные действия Вукмановича достаточно быстро дали первые результаты. Договоренности о взаимном сотрудничестве представителей коммунистических движений были приняты 20 июня 1943 г. на албанской территории и касались необходимости развития борьбы против оккупантов на Балканах, важности взаимного сотрудничества и организации совместных действий. Это сотрудничество планировалось осуществлять путем создания единого штаба. Помимо военных, оно имело и долгосрочные политические цели, поскольку предполагало обеспечение победы народно-освободительных сил после уничтожения фашизма через создание необходимых условий уже в ходе войны[58].

Решение вопроса о совместной борьбе значительно осложнялось проблемой албанского населения, переселившегося в Косово и Метохию, демонстрировавшего явные признаки шовинистической ненависти по отношению к сербскому населению на этих территориях. Расчеты на то, что переселение большего числа албанцев из Албании на территорию Косова и Метохии будет способствовать мобилизации югославских албанцев на борьбу против немцев, не оправдались[59]. Сложившееся положение югославы пытались изменить требованием к командованию Народно-освободительной армии Албании направить на территорию севернее Скадара партизанские отряды для мобилизации населения на борьбу против оккупантов в Косове и Метохии. Командиром всех партизанских сил Косова и Метохии был назначен Фадиль Ходжа. Предполагалось, что албанцы положительно оценят возможность оказаться под защитой партизанского движения, что, в свою очередь, снизит их стремление вступать в отряды Бали Комбетар. Опасения негативной реакции сербов, проживавших на этих территориях, на такие действия партизанского руководства отходили при этом на второй план. Необходимость мобилизации албанцев на борьбу с оккупантами остро стояла и в Македонии[60]. Предполагалось, что Верховный штаб Народно-освободительной армии Албании направит в это район Ходжи Леши для установления тесного сотрудничества с македонскими партизанами в пределах Эльбасана с целью полного овладения этой областью и разрыва коммуникации по линии Корча — Эльбасан[61]. Предполагалось сконцентрировать греческие партизанские отряды в районе Костурийа, албанские — в окрестности Корчи, а югославские — на территории Охрид — Битоль. Во время первой встречи албанских, греческих и югославских представителей 12 июля 1943 г. было решено создать совместный штаб как ядро будущей конфедерации балканских стран, а также предусмотрено, что в штаб войдут четыре командира и четыре политических комиссара[62].

Действия Вукмановича по созданию Балканского штаба встретились с противодействием в Македонии из-за имевшихся там межнациональных проблем. Уже осенью 1943 г. Йосип Броз Тито выразил сомнение в целесообразности создания этого штаба[63]. Чем он руководствовался, можно только предположить. Видимо, с одной стороны, это было связано с опасением возможного распыления автохтонной югославской революции и ее завоеваний в новых идеологических, военных и политических обстоятельствах, с другой стороны, — возможной негативной реакции западных союзников, поддержка и помощь которых в условиях острого гражданского конфликта и борьбы за власть в Югославии была столь необходима Брозу Тито.

Несмотря на рост влияния в Албании югославских коммунистов, вновь стали проявляться прежние проблемы предшествующих десятилетий. Освобождение Албании и югославских территорий, населенных албанцами, возродило старую идею албанского этноцентризма. Все основные политические силы в Албании — соратники оккупантов, антифашисты, ориентированные на Запад, — выдвигали проект Великой Албании в качестве одного из национальных приоритетов. Коммунисты не делали это в открытом, программном виде вследствие специфических отношений с югославской стороной[64], однако те, кто участвовал в Народно-освободительном движении на территории Югославии, выступили за национальную интеграцию албанцев, хотя албанское население в Югославии не поддерживало Народно-освободительное движение, предполагая, что оно стремится к восстановлению прежнего механизма межнациональных отношений[65]. Межнациональные противоречия сказывались и на отношениях между возглавляемыми коммунистами партизанскими движениями обеих стран[66].

В преддверии капитуляции Италии в отношениях между двумя компартиями актуализировался и вопрос о Косове и Метохии[67]. В условиях, когда большинство албанского населения (на территории Югославии) публично выступило за присоединение к Албании, руководство албанских коммунистов, в силу зависимости от югославского Народно-освободительного движения, попыталось ускорить рассмотрение вопроса о послевоенном статусе Косова и Метохии[68]. В создавшейся ситуации было очень сложно найти компромиссное решение и удовлетворить оба народа, так как сербы, естественно, были против присоединения этих областей, которые они считали своими, к Албании — родной стране другого народа. Албанское руководство попыталось решить эту проблему, расширив компетенцию Верховного штаба Народно-освободительной армии и партизанских отрядов Албании на территорию Метохии[69], но после немедленной и резко негативной югославской реакции оно отступило, дистанцируясь как от квислинговского проекта независимой Албании, так и от проекта Великой Албании, предлагаемого балистами. Особую роль в изменении позиции албанского руководства сыграло письмо Йосипа Броза Тито С. Вукмановичу от 6 декабря 1943 г., в котором он выступил против возможной передачи Косова и Метохии Албании[70]. На втором заседании АВНОЮ вопрос Косова и Метохии не затрагивался, что дополнительно раздражало и нервировало албанских коммунистических вождей. Югославская партийная верхушка решительно отвергла позиции югославского партийного инструктора в Албании М. Поповича, ослепленного лозунгами и идеями интернационализма, предлагавшего передать Косово и Метохию Албании[71]. Стало очевидно, что война так и не стала катализатором в решении этой проблемы. Югославские коммунисты исходили из принципа уважения права каждой нации на самоопределение, но считали косовских албанцев национальным меньшинством. Кроме того, югославская сторона опасалась актуализировать этот вопрос из-за слабости народно-освободительного движения в Албании.

Руководство албанских коммунистов болезненно отреагировало на отсутствие в повестке проблемы Косова и Метохии на втором заседании АВНОЮ. В то время, когда шла подготовка к съездам областных антифашистских форумов, партийное руководство Косова и Метохии настаивало на созыве такой конференции, на которой присутствовали бы все три народа (сербы, черногорцы и албанцы), все политические течения и сословия. В инструкциях центральных партийных органов КПЮ проведение заседания областного (партийного) комитета Косова и Метохии не было предусмотрено[72]. Албанская сторона попыталась поставить руководство КПЮ перед свершившимся фактом, демонстрируя политическую волю албанского народа, недовольного постановлениями АВНОЮ, в которых не упоминались албанцы. Фадиль Ходжа и Исмет Шачири старались обеспечить албанское большинство на предстоящей конференции[73]. Делегатов избирал Главный штаб Косова и Метохии. Из 61 избранного участника прибыли 49 делегатов (из них 43 албанца, один мусульманин, семь сербов и черногорцев). Два делегата не приняли участия в заседаниях конференции, но считались ее участниками, так как еще накануне сообщили о своем согласии с ее решениями[74]. Десять делегатов были гражданами Албании, а один прибыл из местечка Плава в Черногории, и его участие в ней демонстрировало общеалбанский характер конференции. Конференция состоялась на албанской территории, в Буяну, в области Джаковичкой Малесии 31 декабря 1943 г. и 1 и 2 января 1944 г.[75]

Основной пункт принятой на конференции резолюции противоречил главному принципу федеративной организации Югославии. Он указал на необходимость присоединения к Албании тех территорий, на которых большинство составляло албанское население. Считалось, что этой цели можно добиться в сотрудничестве с остальными народами Югославии[76]. Несмотря на то что решения, принятые Буянской конференцией, были отменены письмом Политбюро ЦК КПЮ (март 1944 г.), в котором подтверждались резолюции АВНОЮ и осужден любой вид сепаратизма, конференция оказала глубокое воздействие не только на отношения между двумя партиями, двумя странами и народами, но и на развитие всей балканской политики в первые послевоенные десятилетия. Вопрос о статусе Косова и Метохии в течение 1944 г. не был решен. Политика свершившегося факта, взятая на вооружение организаторами Буянской конференции, была тогда отвергнута, но от этого ситуация в Косове и Метохии не стала более определенной. Летом 1944 г. руководство югославских коммунистов не было готово к решению данного вопроса, отложив его до полного освобождения Сербии, а также из-за опасения, что греки и англичане могли воспротивиться проектируемой национальной интеграции албанцев[77]. Многие сербские буржуазные политики, входившие в Народный фронт, были против присоединения Косова и Метохии к Албании. Представитель руководства КПЮ Сретен Жуйович, возглавлявший в то время Народный фронт, решение этого вопроса связал с характером и перспективами албанского режима[78]. Резолюция областной скупщины Косова и Метохии в июле 1945 г. отвергла решения Буянской конференции и, тем самым, практику «буянского» сепаратизма.

В то время, когда бушевали страсти по вопросу о будущем статусе Косова и Метохии, в Албании под доминирующим влиянием югославских инструкторов усилилось сопротивление германской оккупационной системе. В начале 1943 г. немцы вместе с отрядами балистов начали наступление на албанские партизанские формирования[79]. Вопреки ожиданиям, превосходящие силы германских войск не смогли потеснить албанских партизан, отряды которых состояли по большей части из албанских горцев, закаленных холодом, голодом и тяготами, которые они испытывали в условиях зимних военных действий на скалистых и труднопроходимых территориях[80]. В боях, которые велись до конца февраля, немцы не достигли поставленных целей, несмотря на значительные потери. Мощное немецкое наступление привело к противоположному результату. Вместо разгрома партизанских сил, на что рассчитывали немцы, произошло их укрепление. Сформировались новые партизанские отряды, которые отвоевали ранее утраченные территории, за исключением городков Гирокастро и Берат. К весне 1944 г. значительная территория, на которой проживало более 400 тысяч человек, что в то время составляло треть населения Албании, была освобождена от оккупантов[81].

М. Попович, югославский инструктор в Албании, в тяжелый период немецкого наступления старался действовать в соответствии с директивами югославского партийного руководства. Сразу же после завершения наступления он вел занятия на высших партийных курсах для руководящих кадров партизанских бригад. На этих курсах, продолжавшихся более месяца, кроме Поповича, преподавали К. Дзодзе, Р. Читаку, Л. Гега и Д. Мугоша. На занятиях изучались различные аспекты учения марксизма-ленинизма и истории ВКП(б). Для партийного образования в войсках использовались партийные пособия, подготовленные Блажо Йовановичем. Э. Ходжа и Верховный штаб, которые в период немецкого наступления не имели прямой связи с партизанскими бригадами, прибыли в центральную Албанию только после окончания работы курсов[82]. Попович, занимаясь идеологическим образованием молодых и политически неискушенных албанских партийных и военных руководителей, скорее неосознанно, чем систематически и намеренно передавал албанским слушателям югославский взгляд на вопросы устройства общества на основах марксистско-ленинского учения. Он, в отсутствие Э. Ходжи, мог беспрепятственно идеологически воздействовать на албанских военных и партийных руководителей, которым предстояло в будущем албанском обществе исполнять ведущие роли. Речь шла о важном шаге на пути унификации двух партий и постепенного, механистичного, или, во всяком случае по законам естественного превосходства, более сильного и искусного дозирования югославского доминирования в Албании. Неторопливо, но основательно югославское влияние на курс албанской компартии и ее вооруженные силы цементировало путь к совместному погружению в единый идеологический лагерь, который постепенно выкристаллизовывался в Европе, открывая путь к дальнейшей идеологической и политической конфронтации с Западом, произошедшей непосредственно после окончания Второй мировой войны.

Д. Мугоша покинул Албанию сразу же после завершения курсов. Перед отъездом он принял участие в заседании ЦК компартии Албании. По его рекомендации был освобожден от должности начальник штаба Спиро Мойсиу, на место которого назначили комиссара штаба Э. Ходжу, что дополнительно усилило югославское влияние в албанском партийном и военном руководстве, поскольку его уже тогда можно было считать югославским фаворитом[83]. На съезде в Пермете в мае 1944 г. Ходжа был утвержден в должности в звании генерал-полковника. Кроме того, на этом же съезде Мугоша рекомендовал, опираясь на югославский военный опыт, провести укрупнение албанских партизанских сил и сформировать дивизии[84]. Он также предложил на должность командира Первой дивизии Мехмета Шеху, что вначале вызвало сильное противодействие Ходжи, который, однако, преодолев личную неприязнь, отступил перед авторитетом Мугоши[85]. Миладин Попович уехал из Албании после отъезда Мугоши в Косово и Метохию[86].

В конце лета 1944 г. в Албании начался последний этап военных действий: основные силы Советской армии наступали на Балканах и в Центральной Европе, в то время как был открыт второй фронт, где на территории Франции успешно разворачивались операции войск западных союзников[87]. Перед Народно-освободительной армией Албании стояла особая задача. Требовалось собственными усилиями обеспечить блокирование коммуникаций, по которым из Греции отступала немецкая армия группы «Е», а также начать борьбу с крупными немецкими формированиями. В июне 1944 г. албанские партизанские силы сумели остановить немецкое наступление, имевшее целью их полное уничтожение. Одновременно действия албанских партизан необходимо было координировать с остальными операциями по освобождению Балкан. Красная армия после успешных операций на территории Румынии вступила в восточную Сербию и соединилась с сильной группировкой Народно-освободительной армии Югославии, которая также пробилась в Сербию из Боснии. После переворота (сентябрь 1944 г.) в Софии и болгарские войска начали операции против отступавших немецких войск[88].

В этих обстоятельствах в августе 1944 г. в Албанию прибыла югославская военная миссия во главе с полковником Велимиром Стойничем с задачей передать Верховному штабу Народно-освободительной армии Албании югославский опыт ведения боевых действий для предстоящих более серьезных, чем до этого, военных операций против отступавших из Греции немецких войск. Одной из задач миссии Стойнича было также установление постоянной связи между верховными штабами двух стран и помощь в дальнейшем строительстве Народно-освободительной армии Албании. Сразу же полковник Стойнич рекомендовал албанскому военному руководству от имени югославского Верховного штаба перенести центр операций на север страны[89]. Прибытие югославской миссии в Албанию не только символизировало начало нового этапа в двусторонних отношениях, но и открыло путь к дальнейшему усилению югославского влияния в Албании, которое проявилось не только в плане строительства партийной организации, но и в проведении военных операций, организации и формировании вооруженных сил. Все это создавало солидный фундамент для последующего югославского военного присутствия в Албании после окончания войны.

В конце сентября и начале октября 1944 г. почти вся южная часть Албании была освобождена. Небольшие немецкие гарнизоны в Берате и ближайших городках — Лушньи, Кучови и Фийерии, Гирокастро и окрестностях — были легко нейтрализованы. На юге Албании немцы продолжали удерживать только укрепления на побережье с центром в Валоне и быстро отходили в северном направлении[90]. Югославская военная миссия систематически работала над укреплением и реорганизацией албанских вооруженных сил. Албанской стороне были предоставлены почти все югославские материалы по различным вопросам организации Верховного штаба. Речь шла об оперативных и разведывательных материалах, материалах санитарной и интендантской службы, систем связи, а также об организации тыловых военных служб, корпусных округов, отдельных военных образований и специальных отрядов народной обороны[91]. В соответствии с рекомендациями югославов албанский Верховный штаб немедленно приступил к реорганизации собственных структур, формированию отрядов народной обороны и тыловых военных органов.

Кроме того, в связи с необходимостью планирования и проведения крупных военных операций встал вопрос о создании сильных оперативных групп. По советам югославской военной миссии были сформированы новые дивизии, а затем и корпуса как высшие оперативные соединения Народно-освободительной армии Албании. Проведение реорганизации албанских вооруженных формирований стало апогеем югославского военного влияния в Албании в годы войны. Речь шла не только о передаче военного опыта[92]. Югославская сторона постоянно расширяла влияние в военных делах в Албании, прокладывая этим путь к дальнейшему проникновению в эту страну. Именно поэтому албанская сторона позже, во время конфликта 1948–1954 гг. проявила недовольство деятельностью югославской военной миссии. Энвер Ходжа подчеркивал, что конфликт со Стойничем был вызван тем, что он, являясь только главой югославской военной миссии, фактически был инструктором югославской компартии в Албании[93]. Кроме того, Стойнич, имея серьезный опыт партийной работы в прошлом, в том числе и подпольный, военного опыта не имел. Доступные для изучения источники партийного и военного происхождения не позволяют подтвердить или опровергнуть эти утверждения. С другой стороны, некоторые источники ясно свидетельствуют о том, что Стойнич, помимо военных, имел и полномочия, и поручения политического и разведывательного характера[94]. Несмотря на подобные подозрения, югославская военная миссия пользовалась неоспоримым авторитетом в Албании.

В начале ноября 1944 г. началась завершающая операция по освобождению албанской территории. После консультаций с югославской военной миссии албанский Верховный штаб принял решение о штурме Тираны. Конкретную помощь в организации новых служб в соединениях, которые должны были участвовать в операции, оказывал подполковник Войо Тодорович[95]. Освобождение Эльбасана и Тираны было доверено Первому корпусу Народно-освободительной армии Албании. Верховный штаб при значительной помощи югославской военной миссии и лично полковника Стойнича разработал план взятия Тираны. Подполковник Тодорович в предстоящей операции отвечал за реализацию разработанного плана совместно с командованием Первого корпуса и подчиненными ему соединениями. Наряду с этим он должен был передавать устно особые приказы Верховного штаба военным подразделениям[96]. Бои за Тирану начались в первые дни ноября и продолжались несколько дней. Обе стороны понесли значительные потери. Лишь 17 ноября 1944 г. албанские войска взяли Тирану, что привело к полному завершению войны на территории Албании[97].

Окончание основных военных операций в Албании означало и начало долгого процесса идеологического и политического сближения с югославскими коммунистами. Влияние КПЮ в Албании, начавшееся со скромной организации албанских коммунистов по мандату Коминтерна накануне Второй мировой войны, продолжавшееся в тяжелые годы войны и революции, превратилось в решающее югославское политическое, военное и идеологическое воздействие на Албанию, которое мощью и масштабом политического размаха предопределило будущий югославский патронат над Албанией.

Освобождение Албании от немецкой оккупации означало и значительный поворот в югославе-албанских отношениях, выглядевших до этого как особая взаимосвязь старого и молодого, опытного и менее опытного и трансформировавшихся в итоге в тесное сотрудничество в первую очередь в военной области. Перед лицом неясной ситуации в северной Албании, над которой албанские партизаны не могли установить контроль, а также в связи со значительной поддержкой албанцами Косова и Метохии нацистской Германии до последних дней войны, югославский Верховный штаб потребовал от Верховного штаба Албании отправить на территорию Югославии севернее от Дрины свои войска с целью создания новых отрядов и разгрома коллаборационистов, мотивируя это тем, что там усиливались силы противника[98]. В Югославию были направлены 5-я и 6-я дивизии для преследования немецких войск группы армий «Е», отступавших из Греции и Албании. Сначала албанский Верховный штаб колебался, несмотря на настойчивость югославского командования. Югославская военная миссия в Тиране настаивала на том, что ввод войск в Югославию, на территории, населенные албанцами, будет иметь особое политическое значение[99], повлияет на югославских албанцев: изменит их крайне негативное отношение к партизанскому движению.

Части 6-й албанской дивизии около Подгорицы участвовали в боях с частями немецкого 21-го армейского корпуса, которые пытались через Никшич продвинуться в сторону Мостара. В боях около Ветреника особо себя проявили албанские отряды, понесшие и значительные потери. Совместно с частями югославского 2-го корпуса албанская 6-я дивизия участвовала в преследовании албанских пособников оккупантов в долине Лима и в Рашской области[100]. Эта же дивизия провела наступление на Добрун, а позже вместе с 37-й санджакской дивизией НОАЮ взяла Вышеград. Албанская 5-я дивизия была направлена непосредственно в Косово и Метохию, где вместе с НОАЮ участвовала в освобождении Призрена и Джаковицы[101]. Обе эти дивизии находились в оперативном подчинении 5-й югославской армии[102]. За включение этих дивизий в состав югославских вооруженных сил, их материальное обеспечение в югославском руководстве ответственность была возложена на Милована Джиласа. Кроме того, югославская сторона взяла на себя обязанность должного снабжения этих войск боеприпасами[103]. Обе дивизии оставались на территории Югославии вплоть до осени 1945 г. Они базировались на территории западной Македонии и участвовали в ликвидации оставшихся там групп балистов[104]. В отношениях между югославскими властями и командованием этих частей часто возникало напряжение, поскольку бойцы албанской армии без предупреждения передвигались в районе Охрид — Подградец, не соблюдая пограничные правила[105]. Осенью 1945 г. албанские вооруженные отряды проводили операции в зоне Ресен — Охрид — Струга и Тетово — Гостивар — Кичево[106].

Между тем, помимо развития военных и политических отношений, зимой 1944–1945 гг. вновь был поднят вопрос о будущем статусе Косова и Метохии. Оживились споры 1942 г. с упоминанием устного обещания, данного М. Поповичем, о том, что после войны Косово и Метохия перейдут к Албании[107]. Еще летом 1944 г. в Албании был достаточно широко распространен тезис о будущем объединении Югославии и Албании. Югославские государственные интересы в тот период заставляли в новой ситуации занять позицию, которая позволила бы избежать уравнивания Югославии и Албании. В самом албанском руководстве раздумывали о присоединении Косова и Метохии, но избегали говорить об этом открыто. Албанские коммунисты подходили к данному вопросу с позиций интернационализма, права нации на самоопределение вплоть до отделения[108]. Одновременно еще сохранившиеся албанские прозападные организации говорили о необходимости присоединения Косова и Метохии к Албании. По свидетельству члена югославской военной миссии в Тиране Нияза Диздаревича, та идея была глубоко жива в албанском народе[109].

Важный шаг в югославо-албанском сближении сыграло и подписание 20 февраля 1945 г. в Белграде двух договоров между Временным правительством Албании и Национальным комитетом освобождения Югославии[110]. Один, который касался совместной борьбы против Германии, реально представлял основу будущего военного союза, связывавшего Югославию и Албанию обязательствами в случае нападения третьей стороны[111]. Второй договор предусматривал обмен промышленными товарами, в том числе предполагал, что Албания будет предоставлять Югославии излишки нефти, бензина и других производных нефтедобычи, а югославская сторона будет поставлять в Албанию кукурузу, пшеницу и сахар[112]. Оборонительным договором Югославия в действительности гарантировала независимость Албании в условиях, когда ей угрожала опасность со стороны Греции, которая в конце войны все чаще осуждала предыдущее албанское правительство за соучастие в итальянской агрессии против Греции в 1940 г. Албанские опасения усиливались и планами греческого правительства разделить Албанию между Грецией и Югославией. Югославо-албанский договор о военном союзе формировал основу создания необходимых условий для будущих федеративных отношений Белграда и Тираны.

Помимо идеи о Балканской федерации на отсрочку решения косовской проблемы оказало влияние сотрудничество косовских албанцев с немцами[113]. В декабре 1944 г. в центральных районах Косова вспыхнуло массовое вооруженное восстание, подавленное частями НОАЮ только в декабре 1945 г. при помощи присланных дополнительных подкреплений и введения военного управления[114]. Это восстание организовала и возглавила Вторая Призренская лига с целью подготовки этнически чистого пространства будущей Великой Албании при поддержке со стороны немецких оккупантов, предоставивших албанским отрядам оружие. Немецкое военное руководство надеялось использовать восстание для сохранения собственных сил, которым приходилось отступать с неудобных стратегических позиций[115]. Не следует исключить и того, что в этом восстании была заинтересована и британская сторона, вовлеченная в тот момент в начальную фазу гражданской войны в Греции и подавление зимой 1944–1945 гг. в окрестностях Афин сил ЭЛАС. Как считал известный югославский историк Б. Петранович, такое развитие событий отвечало интересам англичан, поскольку происходило в болевой точке Балкан — в треугольнике между Сербией, Черногорией и Македонией, где существовала опасность вмешательства со стороны возможных вооруженных союзников греческого ЭАМ, которыми, по понятным причинам, были югославские и албанские коммунисты[116]. Разгром албанского восстания отсрочил решение косовского вопроса, так как было необходимо время, чтобы обеспечить снижение межнациональной напряженности и некоторое упорядочение обстановки в этой области, а также уничтожить группы балистов, которые действовали в горных районах Косова и Метохии, или отступая в Грецию, или присоединяясь к силам полковника Мухарема Байрактара на севере Албании[117]. По данным югославских военных, в пограничных областях вплоть до середины 1946 г. действовали около 1370 балистов, организованных в небольшие отряды[118]. К концу 1946 г. численность балистов снизилась до 480 человек, главным образом благодаря усилиям югославских сил госбезопасности, а также из-за разочарования самих членов албанских бандформирований. Но балисты упорно продолжали вести пропаганду среди местного населения, обещая скорое присоединение к Албании югославской территории, населенной в значительной степени албанцами[119].

Весной 1945 г. на политической карте Юго-Восточной Европы появилась Республика Сербия, для которой Косово и Метохия имели особое значение как часть бывшей «Старой Сербии». Значение этого фактора особенно выросло в конце 1944 г., так как в тот момент Сербия оказалась главным пространством декларируемой политики компромисса. Косовский вопрос для сербского населения был очень чувствителен. Особенно возражали против идеи передачи Косово и Метохии Албании сербские буржуазные политики, которые в конце 1944 г. вступили в единый народно-освободительный фронт. В то же время албанское население, как большинство в Косове и Метохии, опасалось возможности повторения ситуации 1941 г., в условиях подавленного албанского восстания ставшей благодатной почвой для расширения балистской пропаганды о необходимости предотвратить возвращение сербских колонистов в Косово и Метохию силой оружия[120]. С другой стороны, это порождало недовольство сербских и черногорских колонистов, которые не могли вернуться к своим землям, с которых они были изгнаны. Возвращение колонистов было официально запрещено МВД ДФЮ 6 марта 1944 г. Департамент внутренних дел НКОЮ, который возглавлял Владо Зечевич, направлял колонистов в Воеводину вместо Косова. Сопротивление возвращению колонистов подогревалось и со стороны албанцев, которые находились и в органах новой власти. С принятием специального закона о ревизии решений о выделении земель колонистам и земельным арендаторам в Македонии и Косовско-Метохийской области специальные совместные союзные и местные комиссии пытались сделать невозможным возвращение тех лиц, которые получили землю от предыдущих режимов[121]. Примерно 10–11 тысяч семей колонистов лишились права вернуться. Так было узаконено изгнание сербов и черногорцев из этих районов в 1941 г. Вскоре новые власти приступили к проведению аграрной реформы, призванной наделить албанских крестьян землей, которая до того находилась в собственности турок, албанцев, а также крупных сербских землевладельцев и Сербской православной церкви[122]. Одновременно на территории Косова и Метохии осталось большое число албанских семей, которые в годы войны из-за открытых границ беспрепятственно здесь поселились без разрешения югославских властей и получения югославского гражданства, воспользовавшись развалом и оккупацией Югославии[123]. Этим была практически завершена основная фаза албанизации указанных территорий, начатая апрельским (1941 г.) поражением армии и провалом проекта королевской Югославии в 1941 г., что привело в итоге к радикальному изменению этнической и демографической структуры Косово и Метохии[124]. Албанское расселение в Косове и Метохии продолжилось и после завершения войны[125].

Для снижения температуры кипящих страстей в югославоалбанском межэтническом конфликте предлагались различные способы. Руководство югославских коммунистов считало, что для этого нужно максимально быстро решить аграрную проблему албанцев. Эту точку зрения разделяло правительство Албании[126]. Кроме того, руководство югославских коммунистов настаивало на строгом исполнении решения о запрете возвращения сербских колонистов в Косово и Метохию. Кроме того, на учредительном съезде компартии Сербии (8–12 мая) было совершенно определенно заявлено, что одним из направлений работы сербских коммунистов будет и борьба против великосербского гегемонизма. Это, помимо прочего, имело целью убедить албанское руководство и население в твердом намерении не допустить повторения предшествующей великосербской политики. На этом же съезде произошло объединение партийных организаций Воеводины, Сербии, Косова и Метохии, что дополнительно повлияло на интеграцию косовско-метохийского пространства в границах Сербии и Югославии[127]. В самом Косове предполагалось отказаться от преследования бывших албанских повстанцев, а часть из них, виновных в меньшей степени, вернуть к нормальной жизни и даже включить в органы местной власти[128]. С учетом небольшого процента албанцев в составе КПЮ были снижены критерии приема в нее новых членов. По сведениям из доступных источников, на всей территории Косова и Метохии в апреле 1945 г. насчитывалось около 1700 членов КПЮ, из них всего 300 албанцев[129]. Это была ошибка, приведшая впоследствии к конфликту. Прием в партию тех, кто в годы войны вел себя «сомнительным» образом, привел к дальнейшему развитию жесткого и бескомпромиссного албанского сепаратизма, который в 1960-е годы проявился в полной мере[130]. КПЮ, в соответствии с основными принципами провозглашенной ею национальной политики, всемерно содействовала национальной эмансипации албанцев в сфере культуры, а также в политическом отношении, включая даже на какое-то время создание национальных организаций Албанского народного фронта[131]. Определенная албанизация этого пространства происходила и вследствие направления в Косово и Метохию по просьбе областного комитета КПЮ преподавателей из Албании, которые в трех гимназиях — в Пече, Призрене и Приштине — преподавали албанский язык[132].

Поскольку идея Балканской федерации была временно отложена, снова встала проблема края Косово и Метохии. Конституционное оформление HP Сербии как части югославской федерации выдвинуло на первый план и вопрос о ее будущих границах. В партийном руководстве существовало убеждение о необходимости включения Метохии в состав Черногории. В пользу этого выдвигался аргумент исторического характера: по Бухарестскому мирному договору (1913 г.) Метохия была отнесена к Черногории. Несмотря на отсутствие документированного подтверждения, можно согласиться с утверждением авторитетного югославского историка Б. Петрановича, что решение о присоединении Косова и Метохии к Сербии было принято в феврале 1945 г. на импровизированной и неформальной встрече партийной верхушки с представителями областного комитета Косова и Метохии КПЮ Миладином Поповичем и Фадилем Ходжей[133]. Оба деятеля отвергли альтернативное решение о разделе этих областей между Сербией, Черногорией и Македонией, в то время как Э. Кардель выступал за их присоединение к Албании в случае создания для этого благоприятных политических условий[134]. С другой стороны, вопрос о положении славянского меньшинства в Албании, которое веками подвергалось исламизации, а затем и албанизации, югославская сторона не поднимала. Кроме того, югославские государственные органы не располагали данными о численности, территориальном расположении и общем состоянии сербского, черногорского и македонского меньшинств, населявших западные, северные и восточные части территории Албании в узком поясе вдоль югославо-албанской границы.

Намерение югославской партийной верхушки передать Косово и Метохию Албании не прослеживается в документах, однако можно уверенно утверждать, что оно существовало, хотя вряд ли такие планы были в отношении всей территории области. В источниках отсутствует информация как о проекте объединения Югославии и Албании, так и о федерации, в которой третьим членом была бы Болгария. Во всяком случае, югославское партийное руководство, воодушевленное успехом автохтонной революции, осуществленной в годы войны, ожидало, что Югославия займет после войны ведущие позиции на Балканах. Вопрос Косова и Метохии, который в первые послевоенные годы осложнял отношения Югославии с Албанией, представлял собой серьезную внутреннюю проблему, в связи с которой необходимо было учитывать реакцию как Сербии, так и Македонии и Черногории. С другой стороны, существовало латентное давление правительства НРА, рассчитывавшего присоединить эти области к Албании. В Косове и Метохии важную роль играла группа коммунистов, в начале войны прибывшая из Албании и в течение всей Второй мировой войны и особенно после ее завершения постоянно выступавшая за включение этих областей в албанский государственный организм.

В первое время после завершения Второй мировой войны отношения между Югославией и Албанией внешне выглядели как безупречно близкие, однако по существу характеризовались рядом противоречий. Глава югославской военной миссии в Албании В. Стойнич в Тиране присутствовал на всех албанских партийных форумах, в том числе и на пленуме в Берате в ноябре 1944 г. Постепенно его связи с албанской партийной верхушкой были сведены к контактам с Кочей Дзодзе, организационным секретарем компартии Албании, поскольку систематические заседания Политбюро КПА не проводились[135]. Роль Стойнича как посредника между руководством КПЮ и КПА закончилась после установления прямых связей между центральными комитетами двух компартий[136]. Еще один канал коммуникации между Белградом и Тираной действовал через югославскую военную миссию, но и он постепенно ограничивался только военной стороной. 30 апреля 1945 г. югославское правительство признало правительство Албании и назначило Стойнича на пост посланника ФНРЮ[137], о чем югославский МИД вербальной нотой оповестил советское правительство[138]. На место главы военной миссии был поставлен майор Кобол, который незамедлительно прибыл в Тирану. Однако уже в июле того же года на этом посту его сменил полковник Мило Килибарда. Вопреки серьезной подготовке остальные члены военной миссии так и не прибыли в Албанию: албанцы ожидали многочисленную советскую военную миссию, которая должна была оказать помощь в организации вооруженных сил Албании (структуры командования, воинских частей и военных учреждений). Четкая линия связи между ЦК АПТ и ЦК КПЮ в такой системе югославского присутствия в Албании отсутствовала и функционировала в зависимости от проблем, требовавших консультаций Тираны с Белградом. Югославские военные представители или члены дипмиссии в Тиране периодически приезжали в Белград с докладами и для получения инструкций по дальнейшей работе[139]. Политбюро ЦК КПЮ на заседании 11 июня 1945 г. решило, что албанским партийным руководителям необходимо периодически посещать Белград для консультаций по важнейшим вопросам межпартийных отношений[140]. Албанское же правительство во все большей степени опиралось на югославскую дипломатическую, экономическую и военную помощь, что особым образом почти полностью делало Албанию частью югославской сферы интересов. Так были обозначены подлинные границы будущего близкого сотрудничества Албании и Югославии в первые послевоенные годы.

Глава 2 Албания и югославские планы создания Балканской федерации после Второй мировой войны

К началу 1946 г., по оценке Белграда, Энвера Ходжу начало тяготить югославское присутствие в Албании, все больше воспринимавшееся им как тяжкое бремя, хотя на состоявшемся в феврале 1946 г. V пленуме ЦК КП Албании было решено, что партии следует покончить с оппортунизмом, поддерживать братские отношения с народами Югославии, а также приступить к строительству государства по югославскому образцу[141]. Постановления пленума не изменили враждебного отношения Энвера Ходжи к Белграду, которое подпитывалось постоянным упоминанием проблемы статуса Косова и Метохии. Антиюгославская позиция албанского лидера четко проявилась в критических замечаниях в адрес Кочи Дзодзе, которые албанский лидер высказал накануне своего визита в Белград летом 1946 г.[142]

Для Югославии, стремившейся к более активному влиянию на ситуацию на Балканах, Албания имела большое значение из-за ее стратегического положения в регионе, возможности создания федерации, средств, вложенных в албанскую экономику и строительство вооруженных сил. Реализация югославских планов в Албании наталкивалась на постепенно усиливавшееся противодействие Энвера Ходжи вопреки позиции проюгославской группы во главе с Кочей Дзодзе. Подоплекой внутреннего конфликта в албанском руководстве стала уверенность лидера Албании в том, что его страна в соответствии с принципом права нации на самоопределение должна получить Косово и Метохию. Такая позиция Ходжи пользовалась поддержкой влиятельных групп албанского общества[143].

Первая и последняя официальная встреча Йосипа Броза Тито и Энвера Ходжи состоялась в июне – июле 1946 г. Визит албанского лидера, запланированный на более ранний срок, три раза откладывался[144] из-за югославско-албанских разногласий и по причине неопределенности отношения И. В. Сталина к албанской политике Белграда. В течение того времени, что готовился визит, югославский посланник в Тиране Йосип Джерджа поддерживал тесные связи с Ходжей, который в сложившейся ситуации выражал сомнения относительно своего намерения прибыть в Белград[145]. Визит должен был состояться в середине апреля[146], затем его отложили на конец мая[147], а после этого и на 23 июня[148]. Последний перенос объяснялся желанием Тито, собиравшегося в Москву в конце мая – начале июня 1946 г., узнать мнение советского руководства о планировавшейся встрече.

Ходжа с воодушевлением принял приглашение югославской стороны, намеревавшейся в ходе визита обсудить все проблемы, обременявшие двусторонние отношения[149]. Накануне отъезда албанский лидер заявил, что стал жертвой интриг, инициированных некоторыми членами партийного руководства с целью его дискредитировать, лишить властных полномочий и низвести до уровня статиста. По-видимому, Ходжа полагал, что встреча с Тито поспособствует укреплению его позиций и увеличит шансы одержать верх во внутрипартийной борьбе[150]. Югославская сторона намеревалась использовать предстоящую встречу для подготовки подписания базового межгосударственного соглашения, которое бы наметило направления дальнейшего сотрудничества[151].

Албанская делегация, прибывшая в Белград 23 июня 1946 г.[152], была принята на высшем государственном уровне и размещена во дворце Стари Двор в районе Дединье. По приезде Ходжа удостоился высшей югославской награды — звания Народного героя[153]. О пребывании албанской делегации сохранилось совсем немного свидетельств. О содержании переговоров мы можем судить только по написанным Ходжей мемуарам, от которых веет враждебностью в отношении Югославии и И. Брозу Тито. Согласно воспоминаниям албанского лидера, во время встречи он заявил, что Косово, Метохия и прочие югославские области, в которых албанцы составляют большинство, следует присоединить к Албании, которая стремится к тому, чтобы укрепить свой статус свободного, суверенного и самостоятельного государства. Йосип Броз якобы принципиально согласился с предложением, подчеркнув при этом, что вопрос не удастся решить быстро и окончательно из-за неминуемого противодействия сербского фактора[154]. Броз выступал за создание Балканской федерации, механизмы которой позволили бы легко и элегантно устранить проблему. Ходжа выразил с этим согласие, настояв, однако, на том, что следует отдельно рассматривать формирование федерации и статус Косова и Метохии. При этом, по его мнению, необходимо было немедленно приступить к подготовке передачи этих югославских областей Албании[155].

Ил. 1. Встреча албанской делегации во главе с Э. Ходжей 23 июня 1946 г. на аэродроме Земун (Белград). Э. Ходжу приветствуют глава советской военной миссии в Югославии генерал А. Ф. Киселев и посол СССР в ФНРЮ А.И. Лаврентьев

Ил. 2. Э. Ходжа и генерал Коча Попович обходят почетный караул на аэродроме Земун (Белград) 26 июня 1946 г.

Ил. 3. Маршал Й.. Броз Тито и генерал Л. Джурич приветствуют албанскую правительственную делегацию во главе с Э. Ходжей на аэродроме Земун в Белграде 23 июня 1946 г. На заднем плане слева направо: Н. Грулович, Б. Андреев, Ф. Фрол, Д. Марушич, В. Крстулович, С. Симич, Б. Кидрич и Т. Вуясинович

Ил. 4. Э. Ходжа и министр иностранных дел Югославии С. Симич во время подписания 9 июля 1946 г. Договора о дружбе и сотрудничестве между Албанией и Югославией

Ил. 5. Митинг в Тиране по случаю подписания Договора о дружбе и сотрудничестве между ФНРЮ и ИРА 9 июля 1946 г.

Вернувшись в Тирану, Ходжа, стремясь заручиться поддержкой СССР, сразу уведомил о своих территориальных притязаниях советского посланника Д. С. Чувахина. Москва, однако, обманула ожидания албанского руководителя[156]. Как записал Чувахин в дневнике, Ходжа сказал ему, будто Йосип Броз согласился с его требованием, но с оговоркой, что в тот момент оно было совершенно не реализуемо. По мнению Тито, следовало действовать в направлении сближения народа Албании и населения Косово и Метохии с целью достижения условий их интеграции в будущем. При этом не говорилось, в каком государственном образовании это могло бы произойти[157]. О том, что Энвер Ходжа в Белграде поставил вопрос о статусе Косова и Метохии, свидетельствует и депеша Й. Джерджи, который пытался установить причины такого шага. По мнению югославского посланника в Тиране, Ходжу на него сподвигло донесение албанского посла в Москве Кочи Ташко, сообщившего, что будто вопрос принадлежности Косова и Метохии обсуждал со Сталиным, который посоветовал разрешить его в пользу Албании[158]. Джерджа за день до того, как сообщить о своих догадках Тито, детально информировал Чувахина о визите Ходжи в Белград, заявив, что югославским и албанским правительствами достигнут полный консенсус по всем вопросам, кроме косовского, так как Белград твердо настаивал на том, что для передачи региона Албании отсутствуют необходимые внутренние и внешние политические условия. С югославской точки зрения, такой шаг мог бы спровоцировать соответствующую реакцию Сербии, для которой Косово и Метохия имели особое значение, а также дестабилизировать весь Балканский полуостров[159]. Имеющиеся в нашем распоряжении советские и югославские источники не позволяют ни подтвердить, ни опровергнуть факт обсуждения косовской проблемы Йосипом Брозом и Сталиным во время пребывания югославской делегации в Москве. Нельзя также определить, на основании чего Ходжа сделал вывод, что такое обсуждение имело место.

Таким образом, по вопросу принадлежности Косова и Метохии сформировались две противоположные позиции: югославская, увязывавшая их принадлежность с перспективой создания Балканской федерации, и албанская, предусматривавшая передачу ей территорий вне зависимости от будущих политических изменений. Очевидно, Ходжа находился под мощным давлением настроений народных масс, позиции властей, партии и армии. В свою очередь, обуреваемый планами перекройки Балкан Тито стремился направить Албанию по югославскому пути развития[160]. Препятствием для одностороннего удовлетворения албанских притязаний на Косово и Метохию служило само значение этих территорий для истории, сознания и духовной жизни сербского народа. Этот фактор перевешивал даже то обстоятельство, что в югославском руководстве решения принимались единолично Брозом Тито. Имело значение и то, что после Второй мировой войны этнический состав населения области, несмотря на попытки изменить его не в интересах сербов, значительно отличался от более позднего времени.

Ходжа с предубеждением отнесся к идее Балканской федерации, так как опасался, что в рамках этого более плюралистического[161], чем существующие политические системы, образования осуществление албанского национального объединения станет проблематичным. Кроме того, пострадал бы личный престиж Ходжи. В преимущественно славянской федерации он выглядел бы второсортным политическим персонажем рядом с Йосипом Брозом Тито и Георгием Димитровым. Броз, по всей видимости, стремился к тому, чтобы вопрос Косова и Метохии — один из ключевых в межгосударственных отношениях — решить в процессе создания Балканской федерации. Этот надгосударственный, наднациональный и надэтнический механизм обеспечил бы внутреннюю интеграцию Балкан, уменьшив остроту проблемы межэтнических отношений и неудовлетворенности существующими государственными границами.

Результатом визита Ходжи в Белград стало состоявшееся в Тиране 9 июля 1946 г. подписание Договора о дружбе и сотрудничестве, под которым с югославской стороны поставил подпись министр иностранных дел Станое Симич, а с албанской — Ходжа. Уже 20 июля президиум Народной скупщины ФНРЮ ратифицировал договор[162], заложивший основы политического и дипломатического взаимодействия, а также совместного ведения военных действий в случае агрессии третьей стороны[163]. Подписанное соглашение санкционировало не только всестороннее межгосударственное сотрудничество, но и югославское вмешательство во внутриполитическую жизнь Албании, а также известное политическое покровительство, оказываемое Белградом Тиране на международной арене. Одновременно был заключен Договор об экономическом сотрудничестве, предусматривавший создание на паритетной основе ряда совместных акционерных обществ: Общества строительства и эксплуатации железных дорог, Общества добычи и переработки нефти, Общества разведывания, добычи и обработки полезных ископаемых, Общества электрификации, Общества морской навигации, Торгового общества экспорта-импорта, Албанско-югославского банка[164]. Подписав соглашение, правительство ФНРЮ приняло на себя серьезный груз обязательств: от оказания технической помощи в сфере промышленности и сельского хозяйства до командирования экспертов, предоставления информации и документации, обучения албанских специалистов. Югославия, кроме того, пообещала предоставить кредит для приобретения станков и строительства предприятий по производству товаров широкого потребления[165]. Разумеется, албанская сторона с нескрываемым воодушевлением восприняла подписание договоров[166].

Политическое и экономическое сближение двух стран набирало ход, несмотря на недоверие албанского руководства к намерениям Югославии и собственным проюгославски настроенным кругам. С целью укрепления межпартийных связей в августе 1946 г. в Албанию отправился специальный партийный уполномоченный д-р Саво Златич. На основе соглашения, заключенного в июле 1946 г., был достигнут значительный прогресс в двусторонних отношениях, результатом чего стало подписание в Тиране 27 ноября 1946 г. нового Договора о согласовании планов развития народного хозяйства, заключении таможенного союза и достижении паритета валют[167]. Предусматривалось формирование координационных органов, а также проведение в течение трех месяцев валютной реформы, направленной на выравнивание курса албанского лека и югославского динара[168]. Обоюдное решение в месячный срок упразднить таможенный контроль на албанско-югославской границе и образовать единое таможенное пространство демонстрировало давление, оказываемое Белградом на Тирану, для того чтобы албанские власти покончили с остатками либеральных проявлений во внутриполитической и, в первую очередь, в экономической сфере[169]. Унификация хозяйственных систем использовалась югославским руководством как средство ускорить создание федерации, для которой якобы сформировались все необходимые условия. Органы албанской компартии выразили единодушную поддержку сближения двух стран. Таможенный союз создавался одновременно с подготовкой перехода Югославии к плановой экономике, что соответствовало договоренности, заключенной Тито и Ходжей во время приезда последнего в Белград[170].

По вопросу укрепления югославско-албанского союза в результате подписания ряда соглашений, направленных на унификацию обеих систем, Бюро ЦК КП Албании демонстрировало показное единодушие. Тем не менее, очевидным для всех было оформление в албанском партийном руководстве осенью 1946 г. двух соперничавших течений. В главе первого стояли Энвер Ходжа и Нако Спиру, а второго — Кочи Дзодзе и Панди Кристо[171]. Яблоком раздора между ними стал состав Бюро ЦК КП Албании, на процесс пополнения которого всячески пытались повлиять югославские представители, особенно Сава Златич. При этом преследовалась цель продвижения в самый важный партийный орган сторонников той или иной из упомянутых группировок, что в конечном счете должно было обеспечить ей гегемонию в рамках партийной иерархии[172]. В частности, Златич выступал резко против кооптирования в Бюро тех, кто не состоял членом ЦК КП Албании[173].

В декабре 1946 г. пленум ЦК АПТ решил, что подписанные с Югославией соглашения обеспечили основу развития албанской экономики и стали логичным результатом базового договора, заключенного в Тиране в июле 1946 г. после встречи двух лидеров государств, хотя и до достижения соглашения об экономическом сотрудничестве Югославия оказывала помощь албанскому правительству в решении хозяйственных проблем и урегулировании внутриполитических противоречий.

Югославско-албанское внешнеполитическое сближение началось после визита Энвера Ходжи в Белград летом 1946 г. Двусторонние соглашения широко обсуждались западной прессой и дипломатическими кругами. Говорилось о заключении некого тайного договора, существование которого не нашло отражения в доступных для изучения источниках. На Западе открыто говорили о скором объединении двух государств, что стало бы концом албанской независимости. Так, дескать, албанское правительство расплачивалось за поддержку Югославии при вступлении в ООН, членство в которой усилило бы позиции восточного блока при голосовании в Генеральной Ассамблее. Имели место спекуляции, будто Югославия предоставит Албании часть вооружений, полученных от Советского Союза. Американские власти особенно внимательно следили за деятельностью в Албании различных югославских советников и специалистов, истинные цели которых вызывали у Белого дома подозрения[174]. Британское правительство в конце 1946 г. полагало, что югославско-албанское таможенное соглашение — это первый шаг к созданию федерации Болгарии, Югославии и Албании[175]. Одновременно в Лондоне считали, что стратегическое значение Албании, которое было ничтожным в период итальянского могущества, чрезвычайно возросло, когда Югославия оказалась в сфере интересов СССР, получившего, таким образом выход к Средиземному морю[176]. Как раз в тот момент, когда с британской точки зрения шел процесс создания федерации балканских государств, те отказались от этой идеи. Болгария и Албания склонились к тому, чтобы стать самостоятельными членами ООН как наиболее важной международной организации.

К спекуляциям на тему будущего Албании на международной арене присоединилась и Италия, отказывавшаяся мириться с утратой руководящей роли в регионе. Итальянский премьер Де Гаспери выступил за полную независимость Албании, которая служила бы гарантией баланса сил на Адриатике[177]. В итальянской печати все чаще встречались утверждения, что Югославия собирается аннексировать Албанию, которая станет седьмым членом федерации, располагающим широкой политической и административной автономией, а также собственным официальным языком[178]. Писали, будто Югославия решительно поддерживает албанские территориальные претензии в отношении Греции. Югославская пресса и агентство ТАНЮГ опровергали подобную информацию. С другой стороны, Италия посылала Югославии и Греции примирительные сигналы, стремясь компенсировать утрату собственного влияния в Албании. Надежды на его восстановление появились после подписания итальянско-албанского мирного договора, согласно которому Тирана отказывалась от каких-либо репараций, а Рим брал на себя обязательство уважать территориальную целостность Албании[179]. В конце 1947 г. в отношениях Югославии и Албании наступил тяжелый кризис, грозивший выйти за рамки временных разногласий и перерасти в серьезный и продолжительный конфликт. Взаимное охлаждение, особенно четко проявлявшееся в сфере военного и экономического сотрудничества, совпало со все более очевидным кризисом в советско-югославских отношениях, а также с эскалацией гражданской войны в Греции[180], которая стала источником осложнений и для Белграда, и для Тираны, особенно с учетом участившихся провокаций на албанско-греческой границе. Одновременно югославскую внешнюю политику обременял ряд проблем во взаимоотношениях со странами Запада.

В соответствии с достигнутой ранее договоренностью в Тирану в январе 1948 г. направилась специальная группа сотрудников Министерства народной обороны ФНРЮ во главе с генерал-лейтенантом Миланом Купрешанином. Перед ним стояла задача коренной реорганизации албанской армии с целью повышения боеспособности, а также подготовка к приему югославской военно-материальной помощи. Албанские вооруженные силы оказались совершенно не готовыми к вероятной греческой агрессии[181]. Кроме того, югославские представители в Албании столкнулись с полным непониманием греческой проблемы местным политическим и военным руководством[182]. Удостоверившись, что албанская армия не в состоянии оборонять свою южную границу, югославский генерал от имени Йосипа Броза Тито запросил у Энвера Ходжи разрешение на размещение одной югославской дивизии в районе Корчи. Ходжа ответил отказом, заявив, что принятие такого решения требует много времени[183]. Вскоре после этого, 19 января 1948 г. Александр Ранкович, ознакомив Энвера Ходжу с возможностью серьезной вооруженной провокации с греческой стороны, потребовал объявить район Корчи югославской военной базой, в которой разместилась бы одна дивизия ЮНА, обеспечивающая совместную оборону[184]. Уже на следующий день, 20 января 1948 г. Ходжа дал согласие, сопровожденное описанием необходимой Албании военной помощи, а также сведениями о вооруженных инцидентах на греческо-албанской границе[185]. Одновременно в обращении к албанскому законодательному собранию Ходжа подчеркнул надежность союза с Югославией, а также решимость дать отпор греческим военным провокациям[186]. О готовности албанской стороны провозгласить Корчу югославской военной базой сообщал и Саво Златич. Предполагалось, что Югославии оставалось только выбрать подходящий момент[187]. Пока велись переговоры о вступлении югославских военнослужащих на албанскую территорию, в Албанию, по требованию нового начальника Генерального штаба вооруженных сил Албании генерала Балуку, прибывали необходимые средства связи, обувь и обмундирование[188]. Одновременно из окрестностей г. Осиек в приграничный район поближе к албанскому г. Скадар была переброшена 9-я югославская дивизия, а в районе Охрида сосредоточивались части 27-й дивизии, переведенной из г. Баня-Лука[189].

Следует отметить, что югославское руководство не имело ясного представления об отношении СССР к имевшим место военным приготовлениям. Политбюро ЦК ВКП(б) настаивало на предоставлении детальной информации о югославском присутствии в Албании. Главный советский военный советник в Югославии генерал Барс ков 1 января 1948 г. доложил М. А. Суслову о югославской военной помощи Албании, оцениваемой в два миллиарда динаров, об унификации албанской и югославской армии, а также о том, что Албанию в конце декабря 1947 г. посетил начальник Генштаба ЮНА генерал Коча Попович в сопровождении двух заместителей начальника политуправления Министерства народной обороны ФНРЮ. На совещании в албанском Генштабе Попович заявил, что Югославия принимает на полное содержание албанскую армию и направляет для ее подготовки своих военных инструкторов и советников. В случае войны албанские, югославские и болгарские вооруженные силы, по словам Поповича, сражались бы под единым командованием[190].

Советское руководство хоть и располагало детальной информацией о планах Белграда, тем не менее, подозревало, что он скрывает свои подлинные намерения. Разногласия между Москвой и Белградом по албанскому вопросу вызвали дополнительные опасения у югославских представителей, выехавших в СССР в начале января. 8 января 1948 г. в Москву отбыли Милован Джилас и представители военного руководства: генералы Коча Попович, Миялко Тодорович и Светозар Вукманович-Темпо. В день приезда Джилас отправился на прием к Сталину, который заявил, что Советский Союз не имеет особого интереса к Албании и не возражает против того, чтобы Югославия «проглотила» эту страну[191]. Джилас утверждал, что речь идет об объединении двух государств, но Сталин остался при своей точке зрения[192]. По его словам, следовало делать ставку на таких подверженных внешнему влиянию людей, как Энвер Ходжа, а также сохранить видимость независимости Албании, чтобы не дать повод упрекнуть Югославию в том, что она хочет подчинить себе соседнее государство[193]. Вопреки ожиданиям, переговоры Джиласа и Сталина не только не прояснили позицию Москвы и Белграда по албанской проблеме, а стали провозвестником новых дальнейших разногласий. У Джиласа сформировалось представление, согласно которому Советы полагали, что намерения Югославии в отношении Албании — сугубо экспансионистского характера[194].

Хотя у Милована Джиласа сложилось впечатление, что советское и югославское руководство одинаково смотрят на албанский вопрос, разногласия не замедлили проявиться. Сталин предъявил претензии югославской стороне по поводу того, что она решила отправить войска в Албанию без предварительной консультации с Советским Союзом[195]. По словам Эдварда Карделя, Белград полагал, что Москву проинформируют албанцы. Энвер Ходжа так и сделал[196]. Молотов упрекал югославов, что об их намерениях приходится узнавать случайно от третьих лиц. Албанцы, в свою очередь, были уверены, что согласие советской стороны получено.

28 января 1948 г. Молотов поручил послу в Белграде А. И. Лаврентьеву передать Тито, что советская сторона, будучи осведомленной о намерении Югославии послать в Албанию одну дивизию, выступает против такого шага, так как западные державы могли бы использовать его для осуществления собственной интервенции без формального нарушения албанского суверенитета[197]. В ходе беседы с советским послом югославский руководитель настаивал на существовании для Албании внешней угрозы, а советский представитель — на опасности реализации югославского плана[198]. Последовало новое послание Молотова Тито, которому Лаврентьев передал, что неприемлема ситуация, в которой Югославия, будучи связанной с СССР договором о взаимопомощи, не консультируется с ним по такому важному вопросу. Посол заявил, что Москва не готова нести ответственность за последствия запланированного Белградом необдуманного решения[199]. 31 января 1948 г. Йосип Броз Тито в разговоре с Лаврентьевым попытался унять разбушевавшиеся страсти, заявив, что решение об отправке дивизии в Албанию было принято в ответ на настойчивые просьбы албанской стороны, до которой дошла информация о возможных греческих провокациях[200]. Тогда же Й. Броз Тито сказал, что переброска военнослужащих отменена, что он берет на себя всю ответственность за принятое решение и что между советским и югославским руководством нет принципиальных разногласий. Лаврентьев подчеркнул, что не в первый раз югославское правительство избегает консультаций с Кремлем. В частности, в 1947 г. Белград самостоятельно подписал договор с Софией. На это, согласно советским документам, югославский лидер ничего не смог ответить[201].

Со своей стороны Энвер Ходжа постоянно сообщал советскому послу в Тиране Чувахину о югославских идеях, инициативах и указаниях, чем подпитывал подозрения и негодование Кремля[202]. Уже 2 февраля Сталин потребовал вызвать в Москву для консультаций кого-нибудь из высшего югославского руководства. Было решено, что отправятся Эдвард Кардель и Владимир Бакарич, которые прибыли в столицу СССР 8 февраля[203]. Кардель также попытался исправить положение, признав ошибочность того, что Советский Союз не был уведомлен о намерении Югославии взять под свой контроль южную албанскую границу.

Сталин полагал, что югославское военное присутствие в Албании дало бы повод Великобритании и США для интервенции под предлогом защиты албанской независимости, что вызвало бы крупномасштабный вооруженный конфликт. Об этом советский руководитель в острой и не слишком дипломатичной форме заявил 10 февраля во время встречи с Димитровым и Карделем. При этом он подчеркнул, что после Второй мировой войны гарантами независимости Албании выступили три державы-победительницы и что западные государства могли бы истолковать переброску югославских войск как нарушение этой независимости[204]. В то же время Албанию Сталин назвал ахиллесовой пятой советского лагеря, так как ее, по сути, не признали западные союзники, и она до сих пор не вступила в ООН. Карделю было заявлено, что Югославии следует всеми силами помочь Албании, если она подвергнется нападению. Но до этого вводить в нее войска неверно, так как Запад в этом случае однозначно объявит Югославию агрессором[205]. Кроме того Сталин откровенно сказал Карделю в присутствии Димитрова, что не стоит опасаться, что Москва заберет Албанию у Белграда. Албанию «возьмет Югославия, но сделает это правильно»[206]. По мнению кремлевского властителя, федерацию могли бы сформировать не три, а два члена — Болгария и Югославия, составной частью которой стала бы Албания[207]. Димитрову и Карделю был адресован упрек в том, что они, принимая те или иные решения, не учитывали возможность осложнения отношений между СССР и Западом[208].

Стало ясно, что планам ввода в Албанию югославских войск и создания Балканской федерации в ближайшее время не суждено было сбыться, так как в Москве опасались как реакции западных государств, так и усиления балканского фактора в социалистическом лагере. Сталин также рекомендовал югославам способствовать повышению боеспособности албанской армии[209]. Таким образом, несмотря на то что разногласия по албанскому вопросу были временно заморожены, обозначились контуры будущего противостояния. Поведение югославского руководства вошло в противоречие с иерархией и системой принятия решений в советском блоке, что грозило серьезным обострением отношений между двумя партиями[210]. Советская сторона в принципе признавала за Югославией свободу действий в Албании, но только до тех пор, пока они не противоречили советским интересам и не нарушали иерархическое устройство соцлагеря. В результате по настоянию Москвы 13 февраля 1948 г. состоялось подписание особого протокола, обязавшего Югославию консультироваться с СССР по всем важным внешнеполитическим вопросам[211]. Аналогичное обязательство взяла на себя и Болгария.[212] Стало ясно, что в будущем Советский Союз собирается контролировать действия Югославии и Болгарии на международной арене. Москва, строго придерживавшаяся собственных обязательств перед союзниками по Второй мировой войне, опасалась непродуманных шагов своих балканских вассалов, которые могли бы поставить под сомнение ее отношения с Западом[213].

О противоречиях с СССР по вопросу югославского присутствия в Албании Йосип Броз 1 марта 1948 г. проинформировал Политбюро, подчеркнув, что советско-югославские отношения «в последнее время зашли в тупик». Советы, по словам Тито, не разрешили дислокацию одной югославской дивизии в окрестностях Корчи, что стало бы демонстрацией прочности союза с Албанией, так как они «готовы не к войне, а к провокациям»[214]. Югославский руководитель, сетовавший на военное и экономическое давление со стороны СССР, признал, что совершил ошибку, не проинформировав своевременно его о своих намерениях.

Эдвард Кардель доложил о переговорах в Москве, передав слова Сталина о том, что стоит уменьшить активность партизанского движения в Греции, если нет гарантии его победы[215]. Для югославского руководства такая позиция советского вождя стала неожиданностью. Милован Джилас полагал, что сыграли роль опасения по поводу возможных осложнений международной ситуации, к чему СССР, понесший огромные людские и материальные потери во Второй мировой войне, не был готов. Кроме того, Советский Союз не мог поддержать создание нового коммунистического государства на Балканах, до тех пор пока в советском блоке не закончилась интеграция тех, кто присоединился к нему из идеологических соображений[216]. В дискуссии, которая состоялась в Политбюро, преобладало мнение, что Югославия слишком много вложила в Албанию, чтобы уходить из нее. В то же время нельзя было заходить за определенные обозначенные границы, если это противоречило государственным интересам. В результате оказываемого Кремлем давления в югославском руководстве сформировалась убежденность в необходимости придерживаться старой линии поведения в отношениях с Албанией и СССР, «не забывая о судьбе собственного государства»[217].

Вопрос создания Балканской федерации снова встал в повестку дня. О возможной активизации процесса Энвер Ходжа узнал от своего посланника в Софии, который имел личную беседу с Димитровым. В связи с болгарской инициативой албанцы сразу заподозрили неладное, так как привыкли получать информацию из другого источника[218]. Югославская сторона отреагировала немедленно. Йосипу Джердже было поручено довести до сведения Ходжи позицию официального Белграда, полагавшего, что говорить о федерации с Болгарией слишком рано. Дескать, еще не сложились условия, и Югославия в принципе против создания федерации сначала с Болгарией, а затем с Албанией. И то и другое должно произойти одновременно[219].

Такой же была и позиция советского руководства, подчеркивавшего, что вопрос решится в будущем, когда сложатся необходимые условия и позволит международная обстановка[220]. В Белграде к этому времени осознали, что создание Балканской федерации маловероятно. Судить об этом позволяют итоги заседания Политбюро, состоявшегося 1 марта 1948 г.[221]

Участившиеся вооруженные инциденты на албанско-греческой границе, охлаждение отношений между Москвой и Белградом, уменьшение югославского присутствия в Албании — все это побудило Энвера Ходжу обратиться с письмом к Йосипу Брозу Тито[222]. В послании речь шла о продолжении югославской военной и экономической помощи Албании, а также о едином командовании вооруженными силами двух стран в случае войны. Албанский руководитель затронул и тему создания Балканской федерации, подчеркнув, что действует по совету генерала Купрешанина и Саво Златича. Те якобы утверждали, что сложились все необходимые условия для объединения Югославии и Албании. Однако Ходжа, по собственному признанию, прежде чем форсировать события, хотел посоветоваться с Й. Брозом Тито[223].

Отношения между Югославией и Албанией становились хуже день ото дня. Конфликты с албанским командованием, неуважительное отношение к югославским военным советникам, а также начало конфронтации с СССР побудили югославский Генеральный штаб издать 20 апреля приказ о срочном отзыве всех офицеров ЮНА из Албании[224]. Энвер Ходжа срочно отреагировал телеграммой, переданной Тито через посла И. Джердже. В послании содержалась просьба повременить с отзывом. Письмом Энвер Ходжа стремился снизить накал противоречий, обременявших отношения двух стран. Опровергались слова Купрешанина, утверждавшего, что многие из находившихся в Албании югославских специалистов оказались в тюрьме, а их семьи лишились квартир, что в албанском обществе постоянно принижается размер югославской помощи, что реализация военных соглашений в таких условиях в принципе невозможна[225]. 21 апреля Ходжа обратился с новым письмом к Тито, в котором помимо повторной просьбы отменить отзыв советников развернуто объяснял, почему следует продолжить сотрудничество в военной сфере. Особенно Ходжу беспокоило то, что принятое югославским Генштабом решение совпало с распоряжением об эвакуации из Албании советского военного персонала. А это подрывало позиции самого албанского руководителя.

Москва, впрочем, руководствовалась совсем другими соображениями. Сталин не желал из-за Греции вступать в конфронтацию с Западом, который мог расценить советское военное присутствие в Албании как некую провокацию. Кроме того, как свидетельствует межпартийная переписка, уже тлел конфликт между СССР и Югославией. Накануне открытого столкновения Москва эвакуировала своих советников как из Югославии, так и из находившейся в сфере ее влияния Албании. Сталин отвергал возможность какой-либо помощи Албании, до тех пор пока не подтвердится ее разрыв с Югославией. Удостоверившись в нем, Кремль 13 апреля отменил решение об отзыве из Албании военных советников, которым тогда же было предоставлено право контролировать работу политических органов албанских вооруженных сил[226].

22 апреля 1948 г. Йосип Броз Тито направил Ходже ответное письмо, написанное в резком тоне[227]. В нем говорилось, что югославское партийное руководство единодушно пришло к выводу, что межгосударственные отношения ухудшились аналогично тому, как это произошло в 1947 г. Причиной стали не замечания генерала Купрешанина относительно единичных инцидентов, а действия албанского правительства, использовавшего единичные инциденты для маскировки главных проблем. Югославский лидер напрямую обвинил албанскую сторону в утрате веры в искренность намерений Белграда, а также в сознательном преуменьшении размеров экономической помощи и прочих материальных жертв, на которые пошла Югославия в помощи союзнику. Утверждалось, что руководство ФНРЮ не может более помогать Албании, обделяя собственный народ, тем более что такая помощь не приводит к улучшению двусторонних отношений. В письме также содержалось признание того, что Югославия с самого начала слишком идеализировала собственные отношения с Албанией, которые теперь необходимо поставить на совершенно иные, реалистичные, основания, соответствующие как обоюдным возможностям, так и международной обстановке. В том же письме Броз проинформировал Ходжу об отзыве генерала Купрешанина и персонала военной миссии, а также об отказе в следующем году финансировать албанскую армию за счет бюджета Югославии. Взамен предлагалось договориться о предоставлении кредита[228].

Отправленный в тот же день ответ на второе письмо Ходжи гласил, что генерал Купрешанин и прибывшие с ним в Албанию офицеры отозваны из-за враждебного отношения к ним албанского правительства. Отрицалось, что решение об отзыве мотивировано тем, что в Албании остались советские военные советники. Их присутствие названо необходимым по политическим и военным соображениям. Тито выразил готовность к продолжению сотрудничества, но подчеркнул, что для этого албанское руководство должно подтвердить, что верит в искренность намерений Югославии в отношении Албании[229].

Для югославской компартии обострение албанского вопроса с самого начала было неразрывно связано с ухудшением отношений с СССР. Поэтому на состоявшемся 9 мая 1948 г. заседании Политбюро речь зашла и об Албании, и о критике, озвученной советским Политбюро. Итогом обсуждения стало решение негативно ответить на письмо советского ЦК и не посылать делегацию на заседание Информбюро в Бухаресте. Что касается Албании, то отношения с ней планировалось выстраивать на новой основе, которую следовало заложить в результате подписания нового международного соглашения и ряда двусторонних договоров. Это позволило бы, с одной стороны, положить конец прежней порочной практике, а с другой, защитить югославские вложения в Албанию[230].

Одновременно с этим советское Политбюро приступило к анализу реального масштаба югославского присутствия в Албании. При этом учитывалась возможность изменения ситуации там и ее повторного сближения с Югославией. Детальному изучению подвергся албанский пятилетний план[231] и возможности его реализации[232], торговля[233], промышленность[234], уровень развития культуры[235] и образования[236], транспортная сеть[237], а также деятельность совместных югославско-албанских и советско-албанских культурных обществ[238]. Итогом всестороннего рассмотрения стал вывод, что, несмотря на то что югославское влияние на соседнюю страну огромно, в руководстве албанской партии верх взяла преданная СССР группа, которая считала это влияние вредоносным.

Ответ на письмо Тито был получен только 23 мая 1948 г. Признавая ответственность за ухудшение двусторонних отношений, албанское Политбюро отвергало обвинение в сомнениях в югославских намерениях. Наоборот, оно полностью доверяло Югославии, ее государственному и партийному руководству. Кроме того, в послании содержались клятвы верности марксизму-ленинизму, братским отношениям с народами ФНРЮ, а также обвинения в адрес генерала Купрешанина и С. Златича в связи с их «враждебной» антиалбанской позицией[239]. При этом авторы письма старались не касаться сути противоречий, настаивая на продолжении сотрудничества на старых основах, как будто не случилось ничего, что могло бы поссорить две страны и две компартии. 31 мая 1948 г. югославское Политбюро отправило ответ, в котором предлагала албанскому правительству прислать в Белград делегацию для переговоров о двусторонних отношениях и продолжении экономического и военного сотрудничества[240].

Положение в самой Албании оставалось тяжелым и запутанным. Для руководства страны сложнее всего было объяснить армии ухудшение отношений с Югославией[241]. Из-за контактов с албанскими офицерами, в частности с начальником политического управления генералом Кристо Темелько, 24 июня 1948 г. Тирана потребовала отзыва югославского политического инструктора полковника Шпиро Срзентича[242]. Александр Ранкович советовал Срзентичу не покидать Албанию до тех пор, пока ему не объяснят подлинных причин высылки, одновременно укоряя его в том, что он слишком далеко зашел в разговорах с албанскими коллегами[243]. В связи с этим инцидентом югославский МИД 1 июля направил ноту протеста[244]. Накануне, 30 июня 1948 г. югославский Генштаб приказал всем военнослужащим ФНРЮ срочно эвакуироваться из Албании, военное сотрудничество с которой почти полностью прекратилось[245]. Одновременно все 225 албанцев, обучавшихся в югославских военных школах и академиях, как и большинство учеников и студентов штатских учебных заведений, отправились домой[246].

Сразу по обнародовании резолюции Информбюро по Югославии албанское правительство приступило к разрыву с ней политических, военных и культурных связей. При этом Тирана действовала быстрее, энергичнее и грубее, чем остальные страны Информбюро. Албанцы не дождались ни заявления ЦК КПЮ о положении в Коммунистической партии Югославии[247], ни заявления от 20 июня 1948 г., адресованного участникам заседания Информационного бюро[248]. 1 июля ЦК АПТ выпустил официальное сообщение, в котором публично и недвусмысленно солидаризировался с резолюцией Информбюро. Письмо, наполненное банальностями, клятвами в верности марксизму-ленинизму и лично великому вождю Сталину, содержало ряд нападок, спорных утверждений и оскорблений в адрес Югославии, которая обвинялась в попытке навязать албанской партии свой предательский курс[249]. В том же духе суть конфликта с Югославией албанское руководство объясняло и рядовым членам собственной партии[250]. Исполком Демократического фронта Албании сразу известил советское Политбюро о том, что принято решение осудить КПЮ и поддержать позицию албанского ЦК и Информбюро. В очередной раз прославлялись Сталин и СССР, подчеркивалось участие албанцев в борьбе за освобождение Югославии в ходе Второй мировой войны, выражалась надежда на то, что ее народы сбросят клику Тито, и т. д.[251] ЦК Компартии Албании отправил в Москву аналогичное послание, в котором, помимо обязательных клятв верности Сталину, содержались обвинения КПЮ в троцкизме, антимарксизме и антиалбанских намерениях[252].

Уже в последние дни июня 1948 г. албанское правительство закрыло в Тиране югославский книжный магазин и приказало удалить из помещений и кабинетов совместных албанско-югославских обществ портреты Тито, в связи с чем югославские власти заявили официальный протест[253]. Одновременно албанская сторона в одностороннем порядке прекратила строительство железнодорожных путей, соединяющих Скадар и Тропою, а также ведущих из городов Кукс и Скадар до границы с Югославией. Прервались поставки нефти и битума, что также вызвало энергичный протест[254]. Югославское руководство полагало, что имеет место грубое нарушение заключенных договоренностей, и требовало прибытия в Белград специальной делегации с целью разрешения конфликта и восстановления экономического сотрудничества[255]. В то время как власти ФНРЮ полагали, что сохраняется возможность нормализации отношений, Хисни Капо 2 июля 1948 г. от имени албанского правительства вручил новому югославскому посланнику в Тиране Диминичу две ноты. Первая содержала требование отозвать в течение 48 часов из Албании всех югославских специалистов, преподавателей и советников, а вторая — односторонний отказ от соблюдения всех экономических соглашений, договоров и протоколов, подписанных с Югославией после 1945 г. При этом подчеркивалось, что албанское правительство не хочет расторгать договор о дружбе и взаимном сотрудничестве. Конвенция о культурном сотрудничестве не упоминалась[256]. Что касается прекращения экономических контактов, то оно было вызвано якобы империалистическими намерениями югославской стороны, не соблюдавшей взятые на себя обязательства. Всего было разорвано 22 межгосударственных и экономических соглашения.

Югославское правительство оперативно отреагировало на односторонние действия соседнего государства. 2 июля 1948 г. Йосип Броз поручил Эдварду Карделю и Миловану Джиласу подготовить ответ на албанские ноты, в котором подчеркивалось бы, что в результате расторжения экономических соглашений и сам договор о дружбе и сотрудничестве для югославской стороны становится недействительным. Будучи уверенным, что Тирана действует по приказу Москвы, Тито полагал, что бессмысленно требовать восстановления status quo. Последовало распоряжение потребовать от Албании возврата всех материальных средств, переданных в рамках исполнения двусторонних договоренностей, возвращения югославских судов, а также репатриации всех югославских граждан. Кроме того, Александр Ранкович получил приказ закрыть границу с Албанией, как это было раньше сделано с греческой границей[257].

Скорректировав свою позицию и отказавшись от решения денонсировать договор о дружбе, продолжавший формально действовать, югославское правительство направило албанскому руководству ноту протеста[258]. 21 июля 1948 г. прибыл обширный ответ, в котором повторялись обвинения в стремлении подчинить Албанию и попытке ее экономической эксплуатации[259]. Югославское посольство в Тиране оказалось в полной изоляции. Была ограничена свобода передвижения его сотрудников. Прекратилось информирование о ситуации в стране[260]. Начались систематические кампании по дискредитации югославского партийного руководства, а также против югославского присутствия в Албании[261]. Кроме того албанское правительство затягивало решение проблемы репатриации югославских граждан, медленно оформляя документы и препятствуя выезду тех, кто голосовал на выборах 1945 г. и кого местные власти считали гражданами Албании[262]. На них оказывали давление, принуждая откреститься от деятельности КПЮ и осудить ее курс[263]. Пытаясь вернуть своих граждан, официальный Белград 14 октября 1948 г. направил Тиране ноту протеста, оставшуюся без ответа[264]. Не принесло результата и обращение за помощью к советскому послу в Албании Чувахину, которого посольство ФНРЮ просило поспособствовать прекращению антиюгославской кампании и решению проблемы репатриации. Чувахин пытался объяснить происходящее происками отдельных безответственных лиц, не имеющими ничего общего с официальной политикой албанского правительства[265]. В тот момент отношения СССР и Югославии еще не вошли в фазу глубокого кризиса, и Кремль пытался примирить враждующие стороны.

Югославско-албанский кризис конца 1947 г. — начала 1948 г. совпал с резким ухудшением югославско-советских отношений. Поводом для него послужило югославское военное присутствие в Албании, а именно, намерение отправить в соседнее государство одну дивизию, не проинформировав об этом советское руководство. Подлинные причины разрыва гораздо глубже. Их корни прослеживаются как в противоречивых югославско-албанских отношениях 1944–1948 гг., так и в том, как Москва представляла себе ситуацию на Балканах, какую роль в международных отношениях отводила Югославии, каким видела ее присутствие в Албании, какое место уготовила Тиране внутри социалистического лагеря. Греческий вопрос также имел большое значение для отношений трех государств. Доступные исторические источники со всей очевидностью свидетельствуют, что Советский Союз стремился избежать вовлечения в серьезный конфликт в Греции и поэтому пытался контролировать своих балканских союзников, поддерживавших греческое партизанское движение. По мнению Москвы, слишком укрепившиеся позиции Белграда, вдохновленного собственным опытом автохтонной революции, строившего планы выйти через Албанию в Средиземноморье, могли стать источником проблем для соцлагеря. Поэтому разразился конфликт, в котором Албания послужила ареной эскалации существовавших противоречий СССР и Югославии. В то же время албанский вопрос, имевший для ФНРЮ и второе внутриполитическое измерение, отвлекал внимание югославского руководства от иных более значительных проблем, вероятное обострение которых могло спровоцировать разрыв межсоюзнических отношений, установленных советским руководством еще в ходе Второй мировой войны. Конфликт с Албанией не только подорвал военные и политические позиции Югославии, но и нанес ей материальный ущерб. Безвозвратно пропали огромные вложения в албанскую экономику, которые пригодились бы и в самой разоренной войной Югославии.

Глава 3 Советский Союз, Албания и югославско-греческие отношения (1944–1949 гг.) Почему Югославия прекратила помогать греческим партизанам

Входе Второй мировой войны Македония как пространство, на котором пересекались интересы балканских стран — Сербии (Югославии), Греции, Болгарии и отчасти Албании, — приобрела новое геополитическое значение. В новых условиях ее статус, до конца не проясненный ни в результате Балканских войн, ни Первой мировой войны, грозил возобновлением конфликта перечисленных государств. Во время Второй мировой войны Македония — традиционная зона влияния нескольких великих и региональных держав — оказалась в фокусе внимания еще одной великой силы — Советского Союза. Наступление советских войск на Балканах, рост влияния албанских и болгарских коммунистов, революция, которую едва ли не самостоятельно осуществили югославские коммунисты, мощное партизанское движение в Греции — все вышеперечисленное привело к тому, что СССР стал одним из основных участников своеобразного политического соперничества. От его исхода зависела дальнейшая судьба всего полуострова и его центральной области, служившей зоной соприкосновения, столкновения и взаимодействия наций, исповедуемых ими религий и идеологий. Советский Союз, набиравший силу благодаря победам Красной армии, все ясней формулировал свои интересы на Балканах и становился все более значимым фактором решения македонского вопроса. Тот в конце войны и сразу по ее завершении приобрел остроту в качестве проблемы, которая, в первую очередь, обременяла югославско-болгарские отношения и в значительной мере затрагивала интересы Греции. Одновременно другой член антигитлеровской коалиции, а именно Великобритания — традиционный покровитель Греции, никому не уступивший свое право определять ее послевоенное будущее с помощью средств политического, экономического и военного воздействия, — не желал отдавать на откуп СССР и его союзникам — Югославии и Болгарии — ни судьбу Балкан в целом, ни национальную безопасность и территориальную целостность своего единственного оставшегося союзника в регионе в частности.

Усилия Вукмановича по организации Балканского штаба сталкивались с препятствиями и на территории Македонии, в которой наблюдался рост межнациональной напряженности. Уже осенью 1943 г. Йосип Броз Тито отказался от идеи создания подобной структуры. Причины и обстоятельства принятия этого решения до конца не прояснены. Можно лишь предположить, как уже указывалось выше, что, с одной стороны, роль сыграли опасения возможного «распыления» автохтонного югославского революционного движения и его достижений в новой среде с ее военной, идеологической и политической неопределенностью. С другой стороны, имели значение внешнеполитические соображения. В ситуации гражданской войны и борьбы за власть Броз опасался негативной реакции западных союзников, поддержки которых он добивался.

В тот момент югославское партийное руководство полагало, что все еще рано ставить вопрос об объединении Македонии. Уместно было говорить лишь об освобождении и самоопределении народов после победы в войне. Лозунг создания федерации балканских народов служил лишь агитационным целям[266]. Наряду с описанными затруднениями проблемы возникли и во взаимоотношениях с соседними странами и даже с родственными в идеологическом отношении движениями, как, например, в Греции и Болгарии.

В середине 1943 г. в расположение югославского партизанского Верховного штаба прибыл постоянный представитель греческого Национального комитета[267], а также и делегаты из югославской части Македонии. Эмиссары обоих движений предъявили взаимные претензии, связанные с якобы нерешенным статусом Эгейской Македонии. Желая смягчить остроту противоречий и отложить решение проблемы, югославское партийное руководство заявляло, что до тех пор, пока идет война, следует совместными силами бороться с оккупантами, а не определять границы и принадлежность отдельных территорий. Предполагалось, что вопрос разграничения и самоопределения национальных меньшинств в приграничных районах станет актуальным ближе к концу войны. Поэтому требовалось сделать все возможное, чтобы в ходе предстоящей мирной конференции прийти к наиболее легкому и благоприятному решению запутанных проблем[268].

В переписке Сталина и Тито македонский вопрос стал занимать особое место с апреля 1944 г. Советский лидер, не оглашая окончательного решения относительно будущего статуса Македонии, тем не менее подчеркивал, что Болгария — «союзник врагов Советского Союза», а Югославия воюет на стороне СССР, поэтому ее позицию нельзя не учитывать[269]. О Македонии зашла речь и в ходе встречи в Москве Молотова и Сталина с членами югославской военной миссии — Милованом Джиласом и генералом Велимиром Терзичем. В этот раз советская сторона выступила с примиренческой позиции, пытаясь представить болгарские притязания в какой-то степени оправданными. При этом подчеркивалось, что, когда речь идет о практических мерах, следует различать действия болгарского правительства, с одной стороны, и болгарских коммунистов и народных масс, с другой. По словам Молотова, отношение к Болгарии будет зависеть от того, останется ли она и далее на стороне Германии и будет ли по-прежнему оказывать ей помощь со своей территории. Таким образом, советское руководство отказывалось занять четкую позицию по проблеме будущего статуса Македонии. Югославские представители выступали куда более конкретно и открыто. Джилас ясно заявил, что решение примет сам македонский народ, который, по его словам, стоял перед выбором — вступить ли в борьбу против немцев и тем самым определить судьбу Македонии вместе с народами Сербии или сделать это в союзе с другими народами[270].

Итак, югославская сторона проинформировала Кремль, каким она видит решение македонского вопроса. При этом не исключалась возможность объединения Пиринской и Вардарской Македонии и их последующего совместного вхождения в состав югославской федерации[271]. Статус Эгейской Македонии в ходе описываемых встреч напрямую не обсуждался, однако для советского руководства все еще оставалась актуальной коминтерновская идея создания единого государства македонцев. Это не могло не вызывать опасений у греческих коммунистов, которые всячески пытались воспрепятствовать подобному ходу событий. Согласно доложенной Георгию Димитрову информации Главного разведуправления Генштаба Красной армии, 13 августа 1944 г. один из секретарей ЦК компартии Греции в беседе с югославскими представителями заявил, что не может быть и речи о каком-либо самоопределении македонцев, так как такого народа просто не существует[272]. В том же донесении сказано, что греческие коммунисты якобы запрещали македонцам-славянам налаживать контакты с югославскими партизанами[273].

Именно в это время в Югославии стали появляться новые предложения относительно решения македонского вопроса в ущерб интересам Греции. Об этом свидетельствует содержание переговоров, состоявшихся в Москве в январе 1945 г. между Сталиным и делегацией Национального комитета освобождения Югославии во главе с Андрией Хебрангом. Встреча имела место сразу после того, как Димитров отверг югославский проект Балканской федерации (5 января 1945 г.), согласно которому Болгарии отводилось место седьмой республики в объединенном государстве южных славян. Сталин по этому вопросу выступил на стороне болгар, призвав югославов поэтапно сближаться с Болгарией — от договора о взаимопомощи до создания свободного союза двух государств. Советский руководитель полагал, что не следует создавать у болгар впечатление, будто они неполноценная сторона, которую отдали на откуп югославам[274].

Такая постановка проблемы не могла соответствовать югославским интересам. По словам Хебранга, югославское партийное руководство в намерении болгар заключить договор о дружбе и взаимопомощи усматривало желание, во-первых, добиться преимущества по проблеме статуса Македонии и, во-вторых, выйти из изоляции, в которой Болгария оказалась, будучи союзницей Германии. Хебранг предположил, что договор нужен болгарам как своеобразная индульгенция за все злодеяния, совершенные в ходе войны. Однако Сталин ни на йоту не смягчил собственную первоначальную позицию. Настаивая на осмотрительности и предупредительности в отношении Болгарии, он стремился «перевести стрелки» на другую тему, касавшуюся югославско-греческих отношений[275].

По этому вопросу представитель югославской компартии открыто выступил, решительно заявив, что в Белграде, прежде всего среди югославских коммунистов, всерьез рассматривается возможность потребовать у Греции Эгейскую Македонию и Салоники. То, что подобные требования до сих пор не были озвучены, объяснялось нежеланием ослаблять позиции ЭЛАС на внутригреческой арене[276]. Хебранг тем не менее отметил, что вопрос может быть поставлен в ближайшее время. Изложение проблемы югославским эмиссаром прервал Молотов, подчеркнувший, что подобные требования могут предъявить и сами эгейские македонцы[277]. Вышеописанное обсуждение служит дополнительным свидетельством того, насколько югославская коммунистическая верхушка, опьяненная успехом собственной революции, воодушевленная советской помощью и de facto статусом главного союзника Москвы на Балканах, была преисполнена амбиций самостоятельно и радикально решать в свою пользу территориальные споры с соседями. Таким в то время в Белграде виделся путь к лидерству в регионе, а также во всем просоветском блоке государств, контуры которого уже начали обрисовываться.

Не остались в стороне от решения македонского вопроса и британцы, которые для защиты интересов Греции — своего главного форпоста на Балканах — пытались оказывать воздействие на югославского лидера И. Броза Тито. 8 ноября 1945 г. тот обсуждал статус Македонии с британским послом в Белграде Стивенсоном, который передал югославскому маршалу и премьеру личное послание британского министра иностранных дел Бевина. В письме выражалось удовлетворение в связи с заявлением Тито о том, что Югославия не собирается предъявлять требования Греции относительно Эгейской Македонии. Выразив надежду, что Белград будет и далее придерживаться этой позиции, Стивенсон поинтересовался у Тито, получил ли соответствующие инструкции югославский посол Цанкар, недавно отправившийся в Афины. Маршал заверил собеседника, что югославское правительство не изменит своей позиции по вопросу Эгейской Македонии[278]. Само собой, то, что услышал британский дипломат, полностью противоречило тому, как в Москве югославское руководство излагало собственный подход к проблеме статуса Македонии.

Подобные расхождения, разумеется, не были секретом для британцев, которые с недоверием и подозрением следили за югославской политикой в отношении Македонии и особенно ее эгейской части. В разговоре с Тито Стивенсон подчеркнул, что первая в списке неурегулированных проблем взаимоотношений балканских государств — будущее греческой Македонии. Маршал ответил на это, что ситуация не изменилась со времени кратковременного отсутствия Стивенсона в Белграде, и повторил, что руководство Югославии не имеет никаких притязаний на греческую Македонию. Послу Цанкару поручено довести эту позицию до сведения греческого правительства[279].

Во время следующей встречи с И. Брозом Тито Стивенсон подчеркнул, сколь отрадны для него подобные заверения. Особенно на фоне недавних заявлений видных македонских представителей Димитара Влахова и Бане Андреева в стенах Союзной скупщины. Сказанное ими произвело тягостное впечатление на официальный Лондон и кардинально расходилось с тем, что прошлой осенью Тито говорил о Македонии британскому послу. Притязания на греческие территории особенно явственно прозвучали в выступлении Влахова. Югославский лидер ответил на это, что он не может нести ответственность за слова Влахова, который даже не являлся членом правительства. При этом пришлось признать, что Андреев является министром и премьер отчасти ответственен за его высказывание, которое, несомненно, было «ошибочно интерпретировано». И в этот раз посол Великобритании получил заверения, что политика Югославии в отношении Греции остается неизменной со времени их встречи, состоявшейся в сентябре прошлого года. Югославский лидер обратил внимание Стивенсона на одно из своих недавних выступлений, где он говорил об улучшении отношений между Югославией и Грецией. И это действительно так, подчеркнул Тито[280].

Британцы опасались, что югославы, заручившись согласием Москвы, попытаются объединить всю Македонию — либо в качестве отдельной республики в составе югославской или балканской федерации, либо в виде самостоятельного государства[281]. В Форин-офис поступила информация от неназванного высокопоставленного шведского дипломата, сообщившего о донесении от шведских представителей на Балканах, в котором утверждалось, будто Советы направили правительствам Югославии и Болгарии план формирования на основе их территорий трех государств — болгарского, югославского и македонского. План якобы состоял в том, чтобы впоследствии потребовать от Греции уступить часть своей территории с портом Салоники для предоставления новосозданной Македонии выхода к Эгейскому морю. Небезосновательно предполагалось, что Греция отвергла бы подобное предложение. Однако оставался вопрос, какому давлению она бы в этом случае подверглась[282]. Неясно, имело ли место заблуждение шведской дипломатии или британцы использовали нейтральных скандинавов, чтобы скомпрометировать возможное сотрудничество югославских и болгарских властей. Если это так, то конечная цель Лондона состояла в том, чтобы упредить возможное развитие событий в направлении создания независимого македонского государства.

Британский МИД допускал возможность того, что Болгария и Югославия при поддержке Москвы используют волнения в Греции с целью продвижения идеи создания македонского государства. В его составе оказалась бы и греческая Македония — как член югославской или югославско-болгарской федерации. Осуществление подобных намерений обернулось бы расширением зоны советского влияния вплоть до Эгейского моря. В одном из донесений посла Великобритании в Париже сообщалось об опасениях его турецкого коллеги в связи с приготовлениями к формированию такого нового государства. Более того, посол обратил внимание на статью, авторство которой приписывалось лидеру греческих коммунистов Захариадису. Из нее следовало, что цель коммунистов заключалась в том, чтобы создать «свободную Грецию», которая, на самом деле, могла бы превратиться в «свободную Македонию». Статья появилась 12 июля 1947 г. в греческой газете Piçoonacrrcç вскоре после выступления Порфирогениса перед европейскими коммунистическими лидерами в Страсбурге. 2 января 1947 г. американское правительство получило от английского посольства в Вашингтоне специальную памятную записку, в которой излагалась позиция Лондона по указанному вопросу. Аналогичные послания получили советское, югославское и болгарское правительства. Государственный департамент США в ответе от 24 февраля 1947 г. констатировал совпадение британской и американской позиций по обсуждавшемуся вопросу. Ответ советского правительства не отличался ясностью и мог быть расценен как двусмысленный. При том что вопрос не казался злободневным, ничто не могло развеять страх перед возможной попыткой коммунистических лидеров будущей Балканской федерации аннексировать принадлежавшие Греции македонские области. На основании полученной информации британцы прогнозировали, что потенциальное македонское государство окажется под контролем или даже в составе Югославии, с чем пришлось бы смириться Болгарии. Как виделось из Лондона, Белград и София считали приоритетом передел территорий и не были бы удовлетворены альтернативным решением — возможным укреплением экономического благосостояния региона. На это указывала неспособность югославов полностью использовать собственные возможности, которые им предоставлял доступ к свободному порту в Салониках. Ничуть не очевидней была ситуация с озвученными в ходе мирных переговоров территориальными притязаниями Болгарии, которая не желала расставаться с выходом к Эгейскому морю, полученным во время войны. Поэтому британцы полагали, что принципиально важно помешать тому, чтобы македонский вопрос перерос в острую проблему или просто стал предметом обсуждения на международном уровне. Для этого американским и британским властям следовало не теряя времени продемонстрировать собственную готовность воспрепятствовать созданию македонского государства, не дожидаясь, пока балканские коммунисты всерьез заявят о подобных намерениях[283].

По македонскому вопросу югославское правительство старалось выступать в унисон с советской дипломатией. Драматичные события, связанные с проблемой Триеста, вынудили Белград отложить выполнение многих амбициозных планов. На самой Парижской мирной конференции югославские представители придерживались позиции Москвы, а будущее югославско-болгарских отношений рассматривали через призму союза обоих государств в рамках Балканской федерации.

22 апреля 1946 г. Тито обсудил отношения с Софией в разговоре с советским послом в Белграде Лаврентьевым. Маршал вполне решительно заявил, что не может поддержать идею федерации с Болгарией по двум причинам: во-первых, Болгария по-прежнему формально остается монархией; во-вторых, влияние коммунистов на народные массы там несравненно ниже, чем в Югославии. Что касается насущных проблем, то две из них обременяли югославско-болгарские отношения, а именно, территориальный вопрос и необходимость возмещения ущерба, который Югославия понесла в результате оккупации части Югославии болгарской армией. Тито напомнил о своей встрече с болгарами, состоявшейся в Крайове в 1944 г. На том совещании обсуждалась возможная уступка Болгарии Югославией Царибродского района только в обмен на Македонию. Тито, признав, что болгары требуют его небезосновательно, подчеркнул, что должен принимать во внимание позицию сербов. Было понятно, что внутриполитические обстоятельства вынуждают его ответить отказом на болгарские требования односторонних уступок. Как полагали советские представители, Тито, будучи хорватом, опасался того, что сербы с полным на то основанием будут упрекать его в произвольном распоряжении их землями. Это грозило необозримыми политическими осложнениями — обострением внутриполитических отношений, нарушением стабильности югославской федерации, которая все еще находилась на стадии правового и политического оформления. Поэтому, как и Советы, Броз исходил из того, что уступки со стороны Югославии оказались бы более приемлемыми для сербов, если бы речь зашла о взаимном удовлетворении территориальных требований.

В этой же беседе Тито поделился и собственными впечатлениями от разговора с болгарским посланником в Белграде Тодоровым, который нанес ему визит с целью зондажа возможности федеративного объединения Румынии, Болгарии и Югославии. В ответ на это провокационное предложение Тито заявил, что подобное никогда не приходило ему в голову. Затем Тодоров заговорил о подписании договора о дружбе между Болгарией и Югославией. По словам Тито, на это он ответил болгарскому дипломату, что в современной ситуации такой документ оказался бы вредным и для Белграда, и для Софии. Особенно для последней, так как еще не завершено мирное урегулирование. Тито все-таки попросил Лаврентьева разузнать позицию Москвы относительно гипотетического югославско-болгарского договора. Советский представитель был также проинформирован о том, что в Белград вскоре прибудет болгарская делегация во главе с министром финансов, который во время переговоров наряду с экономическими затронет и ряд иных вопросов[284].

Подход советской стороны к вопросу заключения договора между Болгарией и Югославией характеризовался осторожностью прежде всего из-за отношения Москвы к будущему статусу Македонии. Официальные представители обоих балканских государств неоднократно обращались к советскому руководству с просьбой дать согласие на подписание двустороннего договора о союзе. Однако Кремль еще в начале 1945 г. рекомендовал Софии и Белграду временно воздержаться от этого акта. Причиной тому была крайне негативная позиция Великобритании, которая объяснила свое отношение к союзу Югославии и Болгарии тем, что с последней еще не подписан мирный договор и она находится под особым режимом управления. Таким образом, речь шла об уступке Великобритании со стороны СССР.

Однако к сентябрю 1946 г. в Лондоне сложилось мнение, что Советы с полным правом могут разрешить Болгарии и Югославии приступить к подготовке договора о союзе. Тем более что о позитивном отношении к нему Кремль к этому времени неоднократно заявлял британской стороне в процессе переговоров, а также посредством дипломатической переписки, в том числе утверждая, что в результате подписания мирного договора с Болгарией создадутся все необходимые правовые условия не только для юридического оформления фактических дружественных отношений, сложившихся к этому времени между Югославией и Болгарией после антифашистского переворота 9 сентября 1944 г., но и для достижения соглашения по иным актуальным для обоих государств вопросам[285].

Не только в Москве, но и в Софии и Белграде считали насущной потребностью подписание договора о болгарско-югославском союзе. Он должен был урегулировать и территориальные споры — македонский вопрос и проблемы так называемых западных областей, принадлежавших Югославии. Возможным решением стала бы их передача Болгарии в обмен на ее часть Македонии, которая объединилась бы с югославской Македонией, в то время республикой в составе ФНРЮ.

Слияние болгарских и югославских земель, осуществленное в виде присоединения болгарской части Македонии к Македонской народной республике в составе югославской федерации само по себе стало бы значительным шагом по пути объединения разделенной исторической области (между Болгарией, Югославией и Грецией) и формирования единой, в смысле охвата всей Македонии в ее географическом смысле, Македонской республики в составе федерации югославянских демократических республик, за что «македонский народ и наиболее передовая часть болгарского и югославского народов борется уже более полувека»[286]. Кроме того, подчеркивалось, что воссоединение вызвало бы активизацию национального движения в греческой части Македонии, что ускорило бы окончательное решение македонского вопроса. Прямым следствием описанного передела территорий стало бы и ослабление Греции, что соответствовало интересам Москвы, видевшей в Афинах наиболее значимого союзника Запада на Балканах[287].

Урегулирование территориальных споров стало бы и вехой на пути к созданию болгарско-югославской федерации, приверженцами которой были почти все более-менее авторитетные руководящие работники обеих компартий. Советы со своей стороны полагали, что решение территориальной проблемы не стоит откладывать до формирования федерации. Она, как подчеркивали советские дипломаты, «могла бы стать естественным результатом воистину союзнических отношений между Болгарией и Югославией. А эти отношения не могут считаться ни действительно союзническими, ни искренними, свободными от каких-либо подозрений, если на основе взаимного согласия не решены территориальные вопросы, в первую очередь македонский». Болгаро-югославская дорога к федерации проходила через воссоединение двух частей Македонии. Македонская народная республика, прирастающая болгарской Македонией, стала бы фактором не разделения, а объединения болгарского и югославского народов[288].

Одновременное подписание договоров о союзе и устранении территориальных противоречий считалось приоритетным и по той причине, что оно выбило бы козыри из рук противников болгарско-югославского альянса. Урегулирование полувекового спора, достигнутое в результате взаимного сближения позиций, несомненно, получило бы поддержку всех сторонников мира и мирного решения острых проблем. СССР исходил из того, что должен всемерно поддерживать заключение вышеописанных болгаро-югославских соглашений, так как они не только способствовали бы установлению мира, но и консолидировали и усилили как находящиеся под его влиянием два славянских государства, так и слабые неславянские балканские государства, в первую очередь Грецию. Одновременно такой ход событий означал бы начало и дипломатического наступления на Великобританию, и отпора славянских государств на Балканах «империалистическим претензиям Греции», которая, как представлялось, выступала в роли наиболее агрессивного сателлита Великобритании на Балканах[289].

Было принято считать, что подобное дипломатическое наступление встретило бы горячую поддержку со стороны Югославии, которая могла извлечь очевидную пользу как из территориального соглашения, так и из союзного договора с Болгарией. Однако с последней все было не так просто, так как в случае согласия на передачу македонских областей она теряла большую территорию, чем приобретала в результате присоединения «западных областей». Проблема усугублялась и неизжитым характером великоболгарского шовинизма. Выход из подобных затруднений виделся в более внимательном подходе к проблеме, что подразумевало такое пограничное размежевание в «западных районах» и болгарской части Македонии, которое свело бы к минимуму разницу в размерах взаимных уступок и, вследствие этого, не дало бы разгореться протестным настроениям в Болгарии. Если бы, например, за восточную границу болгарской Македонии был принят горный массив Пиринпланина, то указанная разница значительно бы уменьшилась[290].

Выдвигая подобные предложения, СССР опирался на пользовавшуюся поддержкой большинства населения в Болгарии программу Отечественного фронта (от 17 сентября 1944 г.) — правящей болгарской межпартийной коалиции. Македонский вопрос в этой программе затрагивался в нескольких пунктах, подразумевавших: 1) самые близкие дружеские связи с новой Югославией и другими балканскими народами, смысл которых — окончательное и братское решение спорных вопросов; 2) окончательное решение македонского вопроса путем предоставления македонскому народу права на самоопределение.

В рамки внешнеполитической программы Отечественного фронта полностью укладывалось подписание договора о союзе и соглашения о территориальном разграничении между Югославией и Болгарией. Как уже было сказано, программа предусматривала окончательное урегулирование македонской проблемы. В ситуации существования в новой Югославии Македонской народной республики единственным, с точки зрения Москвы, вариантом оставалось присоединение к ней остальных частей Македонии. Ведь в результате формирования указанной республики уже были заложены основы государственного и национального самоопределения большей части македонского народа. Десятый расширенный пленум Болгарской рабочей партии, состоявшийся в середине августа 1946 г., принял постановление по македонскому вопросу, суть которого соответствовала вышеизложенному: «Партия считает, что объединение всех частей Македонии должно осуществиться на основе Македонской народной республики в границах Федеративной народной республики Югославия»[291].

Пленум ЦК Болгарской рабочей партии проголосовал за присоединение болгарской части Македонии к Македонской народной республике. Основанием для этого должен был послужить договор о союзе между Болгарией и Югославией, также предусматривавший передачу первой так называемых западных областей. Наряду с этим пленум, имея в виду транспарентность границ между республиками ФНРЮ, предложил не устанавливать пограничный и таможенный контроль между Болгарией и увеличившейся за ее счет Македонской народной республикой. Это решение объяснялось интересами населения болгарской части Македонии, а также необходимостью укрепления экономических и культурных связей между Македонией (Югославией) и Болгарией. Вместе с союзным договором эти связи должны были заложить основу будущей болгаро-югославской федерации[292].

Возможная негативная реакция болгарских оппозиционных кругов вызывала у СССР беспокойство, которое усиливалось еще и в силу того, что болгарским коммунистам до сих пор не удалось установить в стране собственную идеологическую и политическую монополию. Советы исходили из того, что «болгарские реакционные силы, несомненно, станут сопротивляться территориальному соглашению и созданию союза с Югославией. Предтеча этих сил — так называемая Отечественно-фронтовая оппозиция — обслуживающая американо-британские интересы на Балканах, уже выступила с собственным „планом“ решения македонского вопроса». В меморандуме, адресованном Совету министров иностранных дел[293] (далее — СМИД), эта оппозиция требовала создания автономной Македонии, сознательно не указывая, каким образом и в каком государстве надлежало этой автономии появиться. Подобный призыв, не сопровождаемый объяснением путей его исполнения, и ранее нередко озвучивался в качестве голословного политического лозунга. В условиях, когда большая часть Македонии уже обрела автономию в границах ФНРЮ, он рассматривался Москвой как реакционный и антиюгославский, нацеленный не на объединение, а на разобщение болгарского и югославского народов. Вышеприведенному лозунгу не хватало только этикетки «произведено в Лондоне»[294].

Тем не менее, в Москве полагали, что «значительное большинство народа и все прогрессивные элементы из прочих партий, участвовавших в Отечественном фронте, а также все, кто понимает, какой вред Болгарии наносят бесконечные препирательства с Югославией по македонскому вопросу, и кто желает создания южнославянской федерации, выступят за соглашение с Белградом и поддержат план решения македонского вопроса, предложенный Рабочей партией. Сторонники южнославянской федерации имеются даже на крайнеправом фланге Отечественного фронта, который сегодня в Болгарии находится у власти»[295].

Анализ внутриполитической ситуации в Болгарии и Югославии позволял сделать вывод об отсутствии каких-либо противопоказаний для заключения союзного договора и территориального соглашения. В Москве считали, что негативное отношение англо-американцев к договорам не в состоянии повлиять на изменение советской позиции по данному вопросу. Что касается крупных осложнений с Вашингтоном и Лондоном, то болгаро-югославское сближение не могло стать их причиной, поэтому исключены какие бы то ни было негативные последствия для СССР и его политики в регионе. Исходя из этого, советская дипломатия считала целесообразным: 1) заявить болгарам и югославам, что у советской стороны более не имеется возражений против заключения ими союзного договора и территориального соглашения. При условии что предварительные переговоры будут вестись в полной тайне, а договоры подписаны и опубликованы после завершения мирной конференции. Данное заявление следовало сделать сразу после выборов в Великое народное собрание в Болгарии; 2) поскольку Греция настаивала на рассмотрении в ходе мирной конференции ее территориальных претензий к Албании[296], надлежит рекомендовать югославской делегации в выступлениях по данной проблеме поднять и македонский вопрос. Инициирование дискуссии о статусе греческой части Македонии и судьбе ее славянского населения следовало преподнести не в виде выдвижения территориальных контрпретензий в адрес Греции, а как простое напоминание о существовании по-прежнему не решенного македонского вопроса[297]. В своем выступлении югославы таким образом обратили бы внимание участников конференции и всей мировой общественности на политику террора и насильственной денационализации славянского населения Македонии, систематически осуществлявшуюся греческим правительством[298].

О статусе Македонии речь зашла и в ходе визита югославов в Москву в апреле 1947 г. Во время встречи Сталин задавал главе делегации Эдварду Карделю вопросы, желая составить более ясное представление об истории ее территорий, населении, существующих проблемах и югославском подходе к ним. Когда речь зашла о будущем Македонии, югославские собеседники сказали Сталину, что в Югославии проживает около полутора миллионов македонцев. Они разговаривают на собственном языке, который до сих пор не стандартизован и на котором нет сколь-нибудь значительных литературных произведений, а имеются только народные песни. Кардель подчеркнул, что на македонском языке выходят газеты и журналы, а литературный язык, который находится в процессе формирования, представляет собой «нечто среднее между сербским и болгарским»[299]. Сталин сказал, что, по его мнению, македонцы усвоили греческую культуру, на что Кардель ответил, что имеются признаки, подтверждающие данное предположение.

Кардель также сообщил советскому лидеру, что югославы намереваются подписать с болгарами союзнический договор, аналогичный тому, что у Белграда имелся с Тираной, однако только после ратификации мирного соглашения с Болгарией. Высокий гость проинформировал Сталина и о противоречиях с Софией относительно статуса македонского меньшинства в Болгарии. Югославский посол в Москве Владимир Попович подчеркнул, что разногласия вызваны тем, что болгары убрали из собственной конституции статью, описывающую положение македонцев[300]. Сталин эти слова пропустил мимо ушей, а Молотов удостоил их лишь циничного комментария: «Болгары осторожно действуют». Такая реакция свидетельствовала о том, что Москва поддерживала политику «молчаливого» отрицания существования самостоятельной македонской нации[301].

Через несколько дней член югославской делегации на мирной конференции в Париже Моша Пияде в ходе обсуждения болгарско-греческого разграничения высказался о македонском вопросе с позиций, не совпадающих с мнением СССР. Выступление представителя руководства КПЮ и ФНРЮ отличалось эмоциональностью и содержанием, которые были мало уместны в обстановке важного международного форума. Участники заседания не ожидали услышать от высокопоставленного югославского государственного деятеля утверждение, что политику Греции с античных времен характеризуют колонизаторские устремления, которым остаются глубоко привержены и современные греческие политики. Пияде, отрицая, таким образом, греческие претензии в отношении Болгарии, пытался застолбить за югославской делегацией право внести в повестку дня вопрос будущего статуса Эгейской Македонии[302].

На самой Парижской мирной конференции македонская проблема обсуждалась лишь эпизодически. Советские представители, имея в виду начало гражданской войны в Греции, синхронизировали свои действия с процессом обсуждения греческой проблемы в ООН. При этом они пытались привлечь внимание мировой общественности к террору, который греческое правительство, по их утверждениям, осуществляло в отношении населения собственных македонских областей. В ответ Запад выдвигал обвинения во вмешательстве во внутренние дела Греции со стороны Албании, Болгарии и Югославии[303]. Тем не менее, результат обсуждения македонского вопроса на Парижской конференции можно считать неоднозначным. В ходе ее работы были определены границы балканских государств, что хотя бы на время приглушило их взаимные территориальные претензии. Однако своеобразная пропагандистская война продолжалась вплоть до 1949 г., когда Югославия после конфликта с СССР и его сателлитами отреклась от своих прежних союзников, приостановила помощь греческим партизанам и инициировала процесс нормализации отношений с правительством Греции и сближения с Западом[304].

Во время войны югославские коммунисты пытались завоевать командные позиции на Балканах. В этой связи Македония как традиционная арена столкновения интересов балканских стран имела особое значение как для югославской, так и для греческой и болгарской сторон. Вышедший победителем из Второй мировой войны Советский Союз, идеологический покровитель коммунистических движений и государств, имевший особые интересы на Балканах, стремился сыграть ключевую роль в урегулировании македонского вопроса. Под давлением Москвы произошло смягчение югославской позиции, эволюционировавшей от радикального требования присоединения всей Македонии (посредством подписания договора о мире и дружбе с Болгарией) к принятию окончательного разграничения между Югославией, Грецией и Болгарией, в результате которого Македония оказалась разделенной между тремя государствами. Одновременно СССР проводил политику примирения с Болгарией как с членом восточного лагеря, в то время как к Греции — инструменту британской политики на Балканах — его отношение было куда более жестким. Окончательное урегулирование споров, связанных с проведением государственных границ, формально положило конец македонской проблеме по крайней мере в территориальном отношении. Однако участие Югославии в гражданской войне в Греции породило новое долговременное противоречие, приобретшее особое значение в ситуации начавшейся холодной войны. На протяжении второй половины XX в. македонский вопрос оставался яблоком раздора между Грецией и Югославией.