«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны

Предисловие

В начале XIX века профессор Геттингенского университета Георг Сарториус, автор первого фундаментального научного труда по истории Немецкой Ганзы (Dudesche hense), акцентируя ее исключительно средневековую природу, определял ее как полузабытую древность[1]. В этом качестве Ганзейский союз торговых городов Нижней Германии вряд ли имел шанс стать предметом пристального изучения историков, однако по прошествии чуть более полувека в кайзеровской Германии с легкой руки канцлера Отто фон Бисмарка отношение к ней в корне поменялось. Понятие «Ганза» в сознании каждого немца стало ассоциироваться со славными страницами отечественной истории, когда благодаря военно-политическому союзу крупных торговых городов, возникшему на севере страны, закладывались основы ее военно-морской славы и экономического процветания. В этом качестве Ганза занимала отведенную ей историографическую нишу вплоть до второй половины XX века, когда благодаря достижениям историков «хрестоматийный глянец» ее облика уступил место масштабной, многокрасочной, неоднозначной, проблемной картине. Ганзейская тематика в научных кругах и в массовом сознании обогатилась множеством смысловых оттенков и приобрела завораживающее состояние дискурсивности, позволяющее современному ганзеведению штурмовать все новые высоты[2].

Богатая историография Ганзы, однако, все еще не сняла вопрос о природе этой «потаенной супердержавы»[3], некогда определявшей судьбу значительной части Североморско-Балтийского региона. «Что есть Ганза?», «Как функционирует Ганза?», «Чем была Ганза?»[4] — достаточно взглянуть на эти и похожие вопросы, которые входят в названия рубрик посвященных ей современных публикаций, чтобы ощутить актуальность выявления ее дефиниций. Множественность толкований этого предмета в исторической науке на современном этапе обычно принято объяснять довольно аморфными, трудно уловимыми формами ганзейской организации, основу которой образовывало торговое сообщество порядка 200 торговых городов Северной Германии, Пруссии и Ливонии, объединенных потребностью обеспечивать и защищать свои экономические интересы на внешних рынках[5].

Получить однозначный ответ на вопрос о сущности Ганзы довольно сложно, а то и вовсе невозможно, поскольку на протяжении столетий она не раз изменяла свои формы, пройдя путь от первичных «ганз» — краткосрочных торговых сообществ или братств XII–XIII веков — к профессионально-семейной «сетевой» структуре «Ганзы купцов» XIV–XV веков с ее довольно ярко выраженными региональными особенностями и прочной привязкой к административно-правовым традициям каждого из ганзейских городов; далее следовала гораздо более сорганизованная «Ганза городов» и наконец — институционально оформленная Confederatio раннего Нового времени[6]. За весь период своего существования Ганза заключала в себе своеобразный «ресурсный режим»[7], обладала уникальными способностями, позволявшими ей эффективно реагировать на вызовы времени и под влиянием обстоятельств успешно преобразовывать свои свойства, которые современные исследователи стараются как можно более точно атрибутировать и объяснить, чтобы потом включить эти наблюдения в канву того или иного концепта. В последние десятилетия подавляющее большинство не просто отказывается от нигилизма Г. Сарториуса, отрицавшего наличие у немецкой Ганзы перспектив развития за пределами Средневековья, но вплотную занимается выявлением механизмов ее перестройки, благодаря которым она продолжала сохраняться и не без успеха участвовать в жизни стремительно менявшейся Европы на протяжении XVI, XVII и даже XVIII веков[8]. В 1998 году немецкие историки выпустили сборник статей, посвященных теме Niederlag oder Übergang (упадок или переход — имеется в виду переход в новое качество), в которых впервые явственно обозначилось существование различных подходов к освещению этой проблемы[9]. Та же дилемма была представлена на обсуждение участников научного диспута на 130-м заседании Ганзейского исторического сообщества (Hansisches Geschichtsverein), состоявшегося в Любеке 9–12 июня 2014 года, и не будет преувеличением сказать, что с тех самых пор она является альфой и омегой современной позднеганзейской проблематики. Заключенный в ней вопрос о природе поздней Ганзы, Ганзы XVI–XVII веков, продолжает оставаться в фокусе внимания исследователей и, как и прежде, далек от окончательного решения[10].

В настоящее время никого из специалистов не приходится убеждать в феноменальности поздней Ганзы, в которой зарубежные коллеги склонны видеть истоки современного Европейского союза и экономической глобализации[11], а в правовом отношении — еще и «срез предсовременного плюрализма»[12]. С такого рода модернистскими подходами можно и поспорить, но одно в них несомненно: с наступлением Нового времени средневековая Ганза во всех своих проявлениях безвозвратно ушла в прошлое, уступив место принципиально новой организации с характерными «новшествами», среди которых наиболее значимыми считаются постепенное сворачивание ганзейских контор в Великом Новгороде, Лондоне, Брюгге и норвежском Бергене, упадок стапелей (так именовались места складирования ганзейских товаров и санкционированного товарообмена), поступательное развитие коммерческой автономизации отдельных ганзейских городов с последовавшим дроблением ганзейского пространства, распад средневековой «сетевой» структуры (Netzwerk), этого симбиоза семейно-родственных связей и разветвленной многопрофильной торговой кооперации, девальвация ганзейских привилегий[13] — словом, всего того, что понижало жизнеспособность Ганзы и делало ее уязвимой в условиях повсеместного укрепления государственных структур и расширения властных полномочий европейских государей в сфере экономики, с одной стороны[14], и эскалации международного соперничества в «битве за Балтику» (dominium maris Baltici), одного из самых масштабных европейских конфликтов раннего Нового времени[15], — с другой. Осознание угрозы и желание выправить положение заставили руководство самых влиятельных ганзейских городов в первой половине и середине XVI века взять курс на проведение реформ с целью институционализации ганзейского сообщества и консолидации принадлежавших ему городских общин путем их объединения в некое подобие союза, построенного на конфедеративных началах[16]. Решению этой задачи были посвящены 14 общеганзейских представительных собраний (ганзетагов), проходивших в Любеке с 1554 по 1567 год. В результате Ганзейский союз, внешне оставшийся все тем же объединением автономных городов-коммун (corpus communium), нацеленным на оптимизацию условий международной торговли входивших в него городов, в организационном плане приобрел облик конфедерации, в рамках которой наряду с сохранением старинной независимости его членов и обычая решать совместные дела в порядке общего голосования (ad referendum) сформировался ряд общеганзейских административных институтов (общая касса, должность координатора-синдика, коллегия для разборов внутренних конфликтов, тохопезаты для противостояния экспансии государей и др.[17]), существенно укрепивших экономические и политические позиции Ганзы как во внутренних делах, так и на международной арене[18].

Нельзя не согласиться с позицией одного из самых известных современных специалистов по истории Ганзы, немецкого историка Карстена Янке, который призывает коллег при изучении позднеганзейских дефиниций отказаться от известного «любекоцентризма», больше внимания уделять своеобразию их периферийных вариантов и активнее использовать источники регионального происхождения[19]. Признавая справедливость и широкие перспективы подобного подхода, нельзя, однако, не заметить, что на фоне очевидных успехов в изучении западноевропейской модели поздней Ганзы, которых добилась современная зарубежная историческая наука, малоудовлетворительным выглядит уровень разработанности русского сегмента позднеганзейской проблематики. Фундаментальные труды по этой теме отсутствуют, хотя не обойдены вниманием отдельные сюжеты, среди которых надо особо отметить проблемы поздних торговых подворий Ганзы в Новгороде и Пскове, освещенные в трудах Е. А. Рыбиной[20], Н. Ангермана[21], А. А. Иванова[22] и М. Б. Бессудновой[23], ганзейскую торговлю Новгорода[24] и Пскова[25], русско-ганзейскую дипломатию[26] и русскую торговлю ливонских городов в XVI веке[27]. Видение всего комплекса русско-ганзейских отношений первой половины XVI века недавно представлено в монографии автора этих строк[28]. Все эти исследовательские наработки определенно важны для изучения взаимоотношений Ганзы и России в XVI–XVII веках, однако в силу своей фрагментарности они пока недостаточны для видения всей картины, а главное, не дают ясного понимания причин и сущности происходивших в них трансформаций. В отсутствие же подобных наблюдений русский материал может оказаться малопригодным для решения глобальной проблемы, заложенной в основу дилеммы «упадок или переход», или, другими словами, «гибель или перестройка», о важности которой в современном изучении поздней Ганзы говорилось выше.

Определение «русская Ганза», использованное в заглавии одной из моих недавних публикаций[29], иногда вызывает вопросы у коллег, и их можно понять, зная, что русские города Новгород и Псков, активно участвовавшие в русско-ганзейской торговле Средневековья и раннего Нового времени, не являлись членами Ганзы, а значит, не имели присущих им прерогатив: доступа к ганзейским привилегиям, включения в ганзейскую «сеть», представительства на ганзетагах, — равно как и обязанностей участвовать в общеганзейских мероприятиях, будь то выплата экстраординарных повинностей на общеганзейские нужды, проведение политики торговых санкций или организация военных экспедиций, включая борьбу с пиратством. Против всего этого не поспоришь, хотя вместе с тем невозможно отрицать существование внутри ганзейского «мира-экономики», о котором в свое время писал Ф. Бродель[30], русского анклава, который во все времена был значим для ганзейского предпринимательства, а в реалиях «долгого» судьбоносного XVI века и вовсе приобрел исключительное значение[31]. Кроме того, надо иметь в виду, что в пределах этого анклава в процессе длительного взаимодействия представителей русского (православного) и западноевропейского (католического) миров сформировались особая административно-правовая модель, известная под названием «старина», и неповторимая культурно-бытовая атмосфера[32], которые оптимизировали условия пребывания ганзейцев в этих русских городах и немало содействовали успеху их торговой деятельности. Самым же важным свидетельством принадлежности Новгорода и Пскова к ганзейскому экономическому и культурно-историческому пространству можно считать проявление в русско-ганзейских отношениях тех же тенденций поступательного развития, которые имели место во всем Ганзейском регионе, простиравшемся от Новгорода до Лондона и от норвежского Бергена до Брюгге. По этой причине историк, посвятивший себя изучению феномена поздней Ганзы, не может обойти вниманием русский Северо-Запад, поскольку в этом случае общая картина перестройки ганзейских структур при всей полноте освещения западноевропейских реалий получится не вполне точной, с изрядной долей схематизма и условностей.

Согласно устоявшимся представлениям, у истоков которых стоял Э. Даенель, период расцвета Ганзы приходился на вторую половину XIV — первую половину XV века[33]. В это время сложилась система ганзейского регионального членения в виде «третей»: рейнско-вестфальской, вендско-саксонской и прусско-ливонской, каждая из которых обладала выразительной спецификой и собственными торговыми интересами, которые им надлежало реализовывать в рамках общеганзейских традиций[34]. Выверенное взаимодействие городов и «третей» достигалось благодаря региональным собраниям и, главным образом, представительным съездам всех ганзейских городов, или ганзетагам, этим «специфическим формам выработки политической воли»[35], воплощавшим единство Ганзейского союза в отсутствие у того прочих централизирующих элементов: единого законодательства и судопроизводства, административных органов, войска и военного флота (общая эскадра формировалось по мере надобности), общих финансов, правоохранительных органов и т. п.[36] И хотя возникший в XIV веке ганзетаг больше походил на «согласительную комиссию», а не на орган по принятию обязательных в исполнению общих решений[37], его работа обеспечивала координацию действий ганзейских городов в сфере экономики и политики, отчасти содействовала нейтрализации их местечкового «эгоизма» и выработке единой стратегии, благодаря чему достигалась относительная бесперебойность многочисленных товаропотоков в пределах огромного ганзейского пространства[38].

Ганзейский регион, хоть и не имел четких территориально-административных границ, охватывал территорию около шести миллионов квадратных километров, где наряду с четырьмя ганзейскими конторами находилось около 30 торговых факторий[39]. Основным связующим звеном между северо-западными русскими городами и основным костяком ганзейских городов Германии в зоне вендско-саксонской «трети» выступали три главных города средневековой Ливонии (hovetstede): Рига, Ревель (Таллинн) и Дерпт (Тарту), состоявших в Ганзе в качестве полноправных членов («коммун») и пользовавшихся ее привилегиями, включая обладание стапельным правом, правом посещения новгородской конторы и участия в ганзетагах. В соответствии с положениями русско-ганзейской «старины», русские купцы с конца XII века имели беспрепятственный доступ («чистый путь») в ливонские города, равно как и ганзейцы хорошо знали путь к новгородскому Немецкому подворью, главными «менеджерами» которого (определение позаимствовано у шведского историка Э. Тиберга) выступали Ревель и Дерпт. В первой трети XVI века эту схему дополнили неганзейская Нарва и Ивангород[40]. Сочленение этих торговых локусов — трех статусных, поименованных в качестве субъектов русско-ганзейских договоренностей (Ревель, Дерпт, Новгород), и двух неформальных (Нарва, Ивангород) — в первой половине XVI века создало оптимальные условия для насыщения ливонского рынка русскими товарами, откуда они потом доставлялись за море, прежде всего, в порты Любека и Данцига (Гданьска) в Западной Пруссии[41].

Вендские города на южном побережье Балтики, за которыми в источниках закрепилось название «морских» или «заморских» (civitates maritimae, seestede, oversehsche stede), во главе с Любеком, граждан которых в Ливонии обычно именовали «заморянами» (Oversehschen, Overseesche), питали живой интерес к новгородскому и — шире — к русскому рынку, всячески стремясь повышать свою долю доходов от реализации русской экспортной продукции в странах Западной Европы. В рамках «теории трансакционных расходов» (Transaktionskostentheorie), одной из наиболее интересных находок современного ганзеведения, начало которой положил С. Дженкс, считается доказанным, что значительная, если не основная, часть доходов ганзейского купца достигалась путем минимизации трансакционных или накладных расходов, обычно весьма больших при перевозке товаров на большие расстояния[42], которые, как в случае с русской торговлей, на порядок возрастали из-за ее сезонного характера и проблем с дорожными коммуникациями[43]. Приобретение русских товаров при посредничестве ливонских ганзейцев прямо в портовых городах Ливонии позволяло купцам «заморской» Ганзы существенно экономить время и деньги, и потому уже к началу XV века участие ливонских городов в деловых сношениях «заморян» с русскими поставщиками стало системным. С 1442 года ливонцы в дополнение к прочему стали представлять Ганзу в ее переговорах с русской стороной и фигурировать в роли гарантов русско-ганзейских торговых договоренностей[44]. На Ревель и Дерпт возлагалась административная ответственность за положение дел на Немецком подворье, их стараниями восстановленного в 1514 году после 20-летнего перерыва, последовавшего за его закрытием по приказу великого князя Московского Ивана III в 1494 году[45]. На ганзетагах XV века не раз отмечалось, что ливонцы лучше прочих ганзейцев подходили к роли посредников в деловом общении с русскими, поскольку в массе своей хорошо знали их язык, нравы, законы, имели в русских городах полезные знакомства, а благодаря близкому расположению ливонских городов к русской границе могли при необходимости действовать оперативно и с наибольшей отдачей.

Роль ливонских городов в развитии русско-ганзейской торговли становилась все более активной по мере распространения в ней «необычного» (ungewonlicke, wunderlicke) товарообмена, который производился в нарушение ганзейских обычаев и оформившихся на их основе правовых норм[46]. Если выгода того требовала, ливонские городские власти выступали на защиту ганзейских традиций, но столь же легко нарушали их, если случался подходящий момент, использовали для торговли «необычные» места, неустановленные маршруты, кредит и разные виды торговой кооперации, произвольно меняли условия сделок и т. п., посредством неформального, а иногда и предосудительного порядка добиваясь повышения своих доходов, конечно, не без риска. «Каждый сам несет свой урон» — таково было правило самостоятельной, «авантюрной» (en avanture) торговли, которую разные представители торговых кругов вели в отсутствие покровительства Ганзы, другого рода корпорации или государя. Ливонские купцы, пользуясь некоторыми преимуществами своего периферийного положения, в конце XV — первой половине XVI века широко практиковали «необычную» торговлю, особенно в обстановке участившихся русско-ливонских «размирий», невзирая на строгие запрещения ганзетагов[47]. Их опыт, бесценный с точки зрения торгового человека, распространялся и постепенно стал использоваться «заморянами», о чем речь пойдет дальше.

Изменение порядка русско-ганзейской торговли и переход первых позиций от ливонских городов к Любеку, завершившийся к рубежу XVI–XVII веков, имели довольно длительную предысторию. К сожалению, это страница в истории поздней Ганзы представлена в современной историографии не в пример меньше, чем, скажем, тематика, касающаяся ганзейских торговых оборотов в условиях изменившейся конъюнктуры балтийского рынка с характерным для этого периода преобладанием продуктов питания и сырья[48] или невиданного прежде обострения конкуренции Ганзы с «чужими нациями», или «чужаками» (fremde Nationen, frembde), а именно с датчанами, голландцами, уроженцами Южной Германии, или «обердойчами», англичанами, фризами, шотландцами, французами[49]. Последнее обстоятельство спровоцировало в ганзейских городах Ливонии эскалацию ограничений на так называемую «гостевую» торговлю. Старинная заповедь «гость да не торгует с гостем», исключавшая взаимные сделки чужеземных и иногородних «гостей» в пределах городских стен, соответствовала нормам ведения стапельной торговли и считалась неотъемлемой частью ганзейского обычного права, защищавшего интересы связанного с городским рынком местного бюргерства[50]. В ливонских городах «гостевые» запреты в сфере русско-ганзейской торговли действовали с XIII века, но под их действие попадали прежде всего иноземцы-«чужаки», в обход местных обычаев завязывавшие прямые торговые отношения с приезжавшими в Ливонию русскими купцами. Поскольку все ганзейцы вне зависимости от мест проживания и ведения торговли имели равные ганзейские привилегии, действующие в местах ведения стапельной (санкционированной или «обычной») торговли, «заморские» ганзейцы формально «гостями» не считались и под запреты «гостевой» торговли не подпадали, хотя магистраты ливонских «коммун» уже в XV веке не упускали случая ограничивать их русскую торговлю под предлогом нарушения «гостевого права»[51]. Однако пика своего развития антигостевая политика ливонских городов достигла к середине XVI века, породив в отношениях ливонских и немецких ганзейцев серию острых затяжных конфликтов[52].

К началу Ливонской войны в 1558 году противоречия ливонцев с «заморянами» прошли линию невозврата, сделав практически невозможным конструктивное решение проблемы. Именно эти обстоятельства обусловили предпосылки появления у Любека оригинальной торговой стратегии, нацеленной на развитие его собственной торговли в России в обход ливонских городов с их обременительными «гостевыми» запретами. Позже, в годы Ливонской войны 1558–1583 годов, ключевым компонентом планов Любека в отношении русской торговли стала идея «русского стапеля», предполагавшая создание в России сети любекских подворий, или эмпориев, пожалования которых его магистрат на протяжении десятилетий упорно добивался от русских государей[53]. С момента появления в 1586 году жалованной грамоты царя Федора Иоанновича[54], а затем и русско-ганзейского соглашения 1603 года, утвержденного волей Бориса Годунова[55], этот проект начал успешно реализовываться, что, конечно, нельзя было предвидеть в середине XVI века на начальном этапе его разработки.

В 1550-х годах, в разгар переустройства ганзейской организации, увенчавшегося провозглашением Ганзейской конфедерации, для Любека не было более насущной задачи, чем упрочение своего лидерства в Ганзе, организованной уже не на традиционных — «сетевых», а на конфедеративных началах, существенно укрепивших автономию ганзейских городов. Залогом преуспевания любого крупного ганзейского города того времени являлось наличие подконтрольного ему хинтерлянда (marcha civitatis, hinterland), или территории, гарантировавшей поставки экспортной товарной продукции, среди которой особо приветствовались востребованные на балтийском рынке продукты сельского хозяйства и лесных промыслов, сырье и полуфабрикаты. Коммерческие успехи Данцига[56] и Риги[57] с их обширнейшими хинтерляндами служат тому неоспоримыми доказательствами. Хинтерлянд же Любека, как повелось со Средневековья, был крайне невелик, причем, как отмечает К. Янке, без возможности его территориального расширения до уровня contado североитальянских торговых коммун[58]. Долгое время в этом не было надобности, поскольку Любек имел прибыли и авторитет «главы Ганзы» благодаря своему удобному географическому положению и возможности регулировать товарные потоки между Восточной и Западной Европой, а также привилегиям, городской собственности, фрахту, контролю за ганзейскими конторами и стапелями, юрисдикции в зоне действия любекского права, статусу высшей апелляционной инстанции и места проведения большинства ганзетагов[59]. К концу XV века, однако, влияние этих факторов стало неуклонно ослабевать, что негативно сказалось на торговых оборотах Любека[60], и в условиях превращения Ганзы в конфедерацию торговых городов дальнейшее ослабление его престижа могло оказаться вопросом времени.

Преодолеть эту крайне опасную тенденцию Любек мог путем увеличения своего экономического и политического потенциала благодаря расширению своего хинтерлянда, как, собственно, поступали и другие ганзейские города. Определиться же с его географической привязкой «главе Ганзы» помогла небывалая востребованность на западноевропейском рынке русских товаров. Неоглядные просторы русского Северо-Запада с его богатейшими природными и хозяйственными ресурсами в качестве хинтерлянда могли содействовать разрешению многих проблем Любека, но для достижения этой программы-максимум ему сначала — в качестве первого шага — следовало расширить свое участие в поставках на западноевропейские рынки русской экспортной продукции, прежде всего, столь нужного там сырья — льна, пеньки, строевого леса, древесной золы, жира, поташа, смолы, кож и т. п. Купцы из Любека имели для того неплохие шансы, поскольку на протяжении веков имели доступ к этим ресурсам благодаря новгородскому Немецкому подворью и торговле с русскими партнерами в ливонских городах, однако сложившийся в XV веке порядок русско-ганзейского товарообмена, осуществлявшийся при активном участии ливонских ганзейцев, отодвигал занятых в русской торговле любечан на второй план. Добровольно уступать свое место основных посредников в прибыльной русско-ганзейской торговле ливонские города не собирались никому — ни «чужим нациям», ни своим собратьям по Ганзе. И коль скоро ганзейцам было свойственно стремиться к разрешению конфликтов внутри своего сообщества собственными силами[61], ливонские города, охваченные «страхом конкуренции», уже в XV веке стали готовиться дать бой «заморянам», используя для того комплекс антигостевых мероприятий, при разработке которого задействовали одно из важнейших положений русско-ганзейской «старины»: «гость да не торгует с гостем»[62].

В конце 1530-х годов «гостевые» ограничения ливонских магистратов в отношении «заморских» ганзейцев стали набирать темп и спустя два десятилетия достигли невиданных размеров, что дало основание Любеку, позиционировавшему себя в качестве защитника попранных ганзейских свобод, ответить ударом на удар. Обстоятельства, связанные с ожиданием и началом Ливонской войны, поставили ливонские города, ожидавшие от руководства Ганзы действенной военной помощи, в крайне невыгодное положение. Любек теперь не просто имел повод выступить против ливонских городов на законном (с точки зрения ганзейцев) основании, но и серьезно ослабить их позиции, расчищая себе путь к русским ресурсам, причем оптимальным для себя способом — просто отойдя в сторону и фактически отказав в оказании помощи.

Таким образом, начальная стадия борьбы Любека за обращение русского Северо-Запада в собственный хинтерлянд пришлась на время, предшествовавшее Ливонской войне, и находилась в тесной связи с его противодействием антигостевой политике ганзейских городов Ливонии, опасной уже тем, что при благоприятных условиях она могла существенно ограничить активность граждан Любека на русском рынке. В качестве документальных свидетельств, подтверждающих факт противостояния Любека ливонским городам и существование внутри Ганзы на данном временном отрезке весьма серьезных противоречий, в предлагаемом издании представлены любекские материалы из архивного комплекса «Gravamina Livonica» («Ливонские обременения»), которые находятся в коллекции Livonica фондов Архива ганзейского города Любека (Archiv der Hansestadt Lübeck, AHL). Указанный документальный комплекс прежде не был введен в научный оборот, поэтому в настоящем издании наряду с его описанием представлены полный перевод его средненижненемецких текстов на русский язык, транскрипция оригинального рукописного материала и посвященная ему научная статья. Аналитический обзор, с которым можно ознакомиться далее, выполнен в формате позднеганзейской проблематики с акцентом на проблему перестройки русско-ганзейских отношений, которая началась в преддверии Ливонской войны и к концу XVI века увенчалась успехами Любека в планах обретения прямого выхода на русский рынок и переадресации на себя действовавших в России ганзейских привилегий.

В основу документальной подборки, предлагаемой вниманию уважаемого читателя, заложены материалы Любекских ганзетагов 1540, 1554, 1556 и 1559 годов, касающиеся «ливонских обременений», как составитель комплекса окрестил «гостевые» ограничения русской торговли «заморских» ганзейцев в городах Ливонии. Дебаты по этому вопросу на заседаниях ганзетагов середины XVI века не только демонстрируют наличие внутри Ганзы довольно острой конфронтации, но, подобно лакмусовой бумаге, проявляют ее формы и мотивы. Их анализ, в свою очередь, позволяет поместить проблему «ливонских обременений» сразу в несколько проблемных контекстов, касающихся использования «заморскими» ганзейцами ливонских городов в качестве площадок для своей русской торговли, места Немецкого подворья и ганзейских привилегий в торговой стратегии Любека, использования им приемов «необычной» торговли и последствия ливонско-«заморянского» противостояния для Ливонии в условиях начала Ливонской войны. Тем самым обозначаются все звенья внутри-ганзейских отношений, в центре которых оказались «ливонские обременения», вынудивших Любек форсированными темпами приступить к разработке новой торговой стратегии, оставлявшей в стороне ливонские города. Ливонские же города в условиях разгоревшегося вооруженного конфликта с Россией по факту оказались без помощи со стороны «заморской» Ганзы, что явилось одной из причин их перехода в чужеземное подданство.

Прилагаемые библиография, указатели и глоссарий призваны облегчить читателю знакомство с публикуемым архивным материалом.

Также, пользуясь случаем, хочу выразить сердечную благодарность сотрудникам читального зала Архива ганзейского города Любека за помощь в моей работе с рукописными памятниками в 2018–2019 годах.

М. Б. Бессуднова