«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны

«Gravamina Livonica»: происхождение комплекса

Изучение столь сложного процесса, каким, без сомнения, было многоформатное изменение торгового предпринимательства городов Ганзы, имевшее место на рубеже Средневековья и раннего Нового времени, вряд ли осуществимо без расширения круга исторических источников, которые, согласно расхожей формулировке, представляют для исследователя «не цель, а средство к достижению цели»[63]. В отношении русской торговли поздней Ганзы перечень известных и доступных исследователям источников пока не слишком пространен[64]. В связи с этим внимание специалистов в первую очередь привлекают те, которые составляют богатейшее, но не до конца изученное архивное наследие ганзейских городов.

Европейская «коммерческая революция», проявившая себя в Балтийском регионе несколько позже, чем в центре своего зарождения, в Северной Италии, с XIV века сопровождалась существенным увеличением объемов купеческой документации, значительная часть которой в настоящее время доступна в архивах бывших ганзейских городов. Количество ганзейских деловых документов возрастало по ряду причин, среди которых первое место следует отдать становлению ганзейской «сетевой» организации (Netzwerk), одному из знаковых атрибутов Ганзы эпохи расцвета XIV–XV веков и залогом ее конкурентоспособности в условиях изменения рыночной конъюнктуры и ужесточения торгового соперничества в Североморско-Балтийском регионе[65]. Ганзейская «сеть», или «паутина», сложилась благодаря высокому уровню развития торговой кооперации, в основу которой было заложено тесное переплетение родственных и деловых связей всех участников ганзейской торговли. Благодаря «сети» деловые поездки купцов-предпринимателей, ранее игравшие основную роль в ведении международной торговли, отошли на второй план, уступив первенство посредничеству деловых исполнителей — факторов (factores), гезеллен (gesellen, gesellshop), «молодых служителей» (junge knechte), слуг (dener), «парней» (burshe), как называли тогда лиц, подведомственных и подотчетных владельцам торговых капиталов, которые на условиях разных форм оплаты вели товарообмен на местах в интересах своего работодателя. Купец, остававшийся в своей конторе (scrivekamer), поддерживал с ними связь посредством деловой переписки (tytingen)[66]. Потребность купца в упорядочении своих многочисленных многопрофильных и разнонаправленных торговых связей, а также в контроле за соотношением прибылей и расходов, как того требовала прогрессивная для того времени итальянская двойная бухгалтерия[67], привела к появлению в ганзейском обиходе особой формы фиксации торговых сделок в виде купеческих книг, которых немало обнаруживается в архивах Любека, Ревеля и других ганзейских городов[68]. Выразительные примеры их использования при изучении ганзейской торговли Ревеля еще в 1930-х годах предоставил Г. Миквитц[69], хотя в числе наиболее известных и изученных числятся, конечно же, купеческие книги семейства Феккинхузенов из Таллиннского городского архива (Tallinna Linnaarhiiv, TLA), которые содержат обширную информацию о торговой деятельности представителей семейства на огромном пространстве от Ливонии до Брюгге, а также незаменимы при изучении «сетевого» характера ганзейской торговли[70]. Совершенствование системы торгового обложения и отчетности в ганзейских городах, а также порядка судопроизводства по торговым делам, привело к появлению практики ведения городских книг, где фиксировались сведения о заключенных в пределах городской юрисдикции торговых сделках; к их записям можно было обратиться при ведении судебных тяжб, подготовке апелляций или решении вопросов наследования[71].

Не виданное доселе оживление балтийской торговли, рост конкуренции в среде ее участников и растущий интерес к ней со стороны западноевропейских государей требовали от руководства Ганзы усиленного внимания к координированию действий ганзейских городов в сферах экономики и политики, к упорядочению их взаимоотношений и внешних контактов, благодаря чему в XIV веке началось формирование организационной основы «Ганзы городов», сменившей архаичную «купеческую Ганзу» ХII–ХIII веков[72]. Благодаря этому обстоятельству в ганзейских городах стали возникать городские канцелярские службы, обязательным элементом которых являлись упорядоченные архивы. Особо отчетливо эта тенденция обозначилась в связи со становлением института ганзетага, чья основная задача заключалась в выработке посланцами городов общих решений по ключевым вопросам внешней торговли и политики, которые «господа Ганзы», образовывавшие ее руководство, потом использовали для выработки торговой стратегии Союза[73]. Работа ганзетагов предполагала появление многочисленной документации, которая включала протокольные записи (рецессы) с многочисленными параграфами, наказы и инструкции городских магистратов своим представителям, письма городских администраций с обменом мнениями по повестке дня заседаний, протоколы обсуждения рецессов городскими общинами и их магистратами, без чего решения ганзетагов в каждом конкретном городе силы не имели[74]. Все эти документы вот уже более 200 лет служат исследователям в качестве поставщиков основных сведений по ганзейской истории XIV — начала XVI века[75], в частности ганзейских правовых традиций[76]. Они же предоставили материал для публикаций исторических источников по истории Ганзы, как это, например, было с наиболее востребованными изданиями такого рода — томами четырех серий «Ганзейских рецессов» (Hanserecesse, HR)[77] и одиннадцатью «Книгами ганзейских источников (Hansisches Urkundenbuch, HUB)[78].

Динамичное развитие русско-ганзейских контактов проявило себя в содержании ганзейских публичных актах того времени, связанных с работой не только ганзетагов, но и магистратов тех ганзейских городов, граждане которых активно торговали с русскими купцами в землях Великого Новгорода и Пскова, а также в городах Ливонии. Многочисленные источники ганзейского происхождения, касающиеся этого аспекта торгового предпринимательства, в настоящее время хранятся в архивах городов, некогда входивших в состав Ганзы, особенно тех, что служили ганзейцам в качестве стапелей и являлись местами оживленного русско-ганзейского товарообмена. В хорошем состоянии пребывают, например, такого рода документальные собрания из фонда Ревельского магистрата в Таллиннском городском архиве[79], а также копии и подлинники ганзейской документации, собранной в конце XIX и начале XX века членами Общества по изучению истории и древностей в Риге, которая теперь хранится в Латвийском историческом архиве в Риге (Latvijas Valsts vestures arhlvs, LWA)[80]. К сожалению, подобного нельзя сказать в отношении исчезнувших старинных архивов Дерпта и Нарвы, равно как и об архиве ганзейской конторы в Новгороде, более известной как Немецкое подворье[81]. Если б судьбе было угодно сохранить средневековые архивы Новгорода и Пскова, то возможности современных исследователей русско-ганзейской торговли были бы, думается, гораздо масштабнее, чем сейчас. В этом убеждает пример Полоцка, некогда пребывавшего в составе Великого княжества Литовского. История города получила широкое освещение благодаря обширному фонду его грамот XIII — начала XVI века[82].

При ничтожно малом объеме информации о русско-ганзейской торговле в средневековых нарративных источниках (хрониках немецких городов, русских летописях) успехи изучения деятельности поздней Ганзы в России, которые мы вправе ожидать от современной исторической науки, фактически в полной мере зависят от количества ганзейской документации публичного и частного характера, освоенной историками, что, в свою очередь, предопределяется интенсивностью и продуктивностью современных архивных изысканий. Можно, к примеру, считать перспективным поиск в архивах вестфальских городов, имевших выход на новгородский рынок. В еще большей мере это касается вендских городов южного побережья Балтики, в ганзейской документации именовавшихся «морскими» (civitates maritimae), а в Ливонии — «заморскими» (overseesche), благо, те на протяжении столетий пользовались услугами новгородского Немецкого подворья и еще более активно контактировали с русскими купцами в городах Ливонии и шведском Выборге. Нельзя также обойти вниманием архивные собрания Данцига, поскольку этот ганзейский город, занимавший ключевые позиции в прусских землях польской Короны, не только являлся негласной перевалочной базой для западных товаров, запрещенных к вывозу в Россию ввиду осложнения русско-ливонских отношений, но и уже в начале XVI века откровенно заявлял о намерениях утвердиться на новгородском Немецком подворье[83].

Что уж говорить о главе вендских городов Любеке, который гордо именовался главой и знаменем благословенной Ганзы (ein hovet und gudt wympell der lofflichen Anzoe) (см. документ № 10 настоящего издания). С начала XVI века любечане активизировались в стремлении прибрать к рукам русский рынок, установив прямые контакты с русскими купцами в обход ливонских городов. Подобная стратегия позитивно сказалась на объемах русско-ганзейской документации в архивных собраниях любекского магистрата XVI–XVIII веков. Значительная ее часть в настоящее время содержится в Архиве ганзейского города Любека (AHL), архива с тяжелой, можно сказать, драматичной судьбой. После окончания Второй мировой войны основная его часть в рамках программы выплаты Германией репараций была перевезена в Советский Союз, долгое время находилась в архивных собраниях Ленинграда и Москвы и вернулась в Любек в 1990-х годах при содействии российского правительства[84]. После возвращения в Германию ганзейские фонды, особенно те, что относятся к поздней Ганзе, сразу же стали объектом самого пристального внимания зарубежных специалистов[85], однако правды ради стоит заметить, что их несомненные заслуги в использовании возвращенных источников для изучения позднеганзейской проблематики, к сожалению, пока почти никак не отразились на разработке вопросов, касающихся русской торговли ганзейцев, в частности начала ее перестройки в первой половине XVI века.

Приходится сожалеть, что перед возвращением ганзейского архива в Любек сотрудникам РГАДА, где он до этого хранился, не было дано поручение предварительно скопировать входящие в него документы, чтобы тем самым создать условия для их изучения непосредственно в России. Возможности российских исследователей в разработке проблем русско-ганзейских отношений немалым образом скованы недоступностью любекского «трофейного» фонда из Рукописного отдела Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург). Уникальное собрание, волей судеб оказавшееся в России, не может быть предоставлено российским специалистам ввиду крайне плохого состояния значительной части документов, не позволяющего сотрудникам архива произвести их опись и учет. Сейчас у документов собрания отсутствуют даже сигнатуры (шифры), да и вообще о его существовании известно очень немногим людям. Не знаю как Вам, дорогой читатель, а мне и моим отечественным коллегам будет очень обидно, если первыми к этому архивному «Клондайку» прорвутся представители зарубежных научных фондов, дабы преумножить и так большую славу зарубежного ганзееведения.

Между тем работа в фондах AHL, которую мне удалось выполнить благодаря поддержке РНФ в 2019 году, показала, что документов, освещающих разные аспекты русско-ганзейской торговли, там находится немало. В большом количестве они обнаруживаются в русской коллекции внешнеполитической корреспонденции магистрата (Сената) Любека (Altes Senatsarchiv, ASA) под грифом Ruthenica. Подборка документов первой половины XVI века опубликована в виде Приложения к монографии[86]; также изданы несколько отдельных документов второй половины столетия[87].

Русская тематика представлена также в ливонском разделе того же собрания ASA под заголовком Externa Livonica, или просто Livonica. Раздел содержит 128 томов с рукописными материалами XV — начала XIX века, касающимися ганзейских и любекских торговых привилегий, торговли различными товарами, транзитных и торговых эмбарго, судопроизводства по торговым и административным делам, конфликтов между купцами и представителями властей Ливонии, военных дел, каперства и судоходства — иными словами, весьма широкого тематического спектра, небезынтересного для современного ганзееведения. Подробное описание собрания представлено в соответствующем разделе каталога (Verzeichnis) для внутреннего пользования, доступного исследователям в читальном зале архива. Кроме этого, мы также располагаем краткой справочной информацией на эту тему в популярном библиографическом указателе «Baltic Connections» и его цифровой копии[88].

Среди архивных папок коллекции Livonica внимание привлекает комплекс «Gravamina Livonica» («Ливонские обременения»)[89] с документами, освещающими обстоятельства торговли «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах Ганзы накануне и в начале Ливонской войны 1558–1583 годов. Комплекс представлен рядом копий и оригиналов середины 1550-х годов довольно хорошей сохранности, выполненных на бумаге. Всего в подборке 94 сброшюрованных страниц формата 4°, с обеих сторон заполненных текстом на средненижненемецком диалекте. Этот диалект имел распространение в Ганзейском регионе и, как предполагается, возник в пределах ганзейских контор как купеческий профессиональный сленг, облегчавший предпринимательскую деятельность их обитателей, которые прибывали туда из разных частей Германии и других земель и являлись носителями разных диалектов[90].

Документы комплекса не пронумерованы, их нумерация в публикациях переводов и оригинальных текстов в настоящем издании предлагается его составителем и редактором. Можно говорить о 10 отдельных документах 1540–1559 годов, часть которых имеет заголовки либо в заглавной части самого документа, либо, подобно форзацу, на отдельном листе. Титул, правда, не всегда указывает на новый документ, поскольку в паре случаев в них есть документальные вставки и приложения, один раз даже с собственным заголовком, что несколько сбивает общий порядок. В отдельных случаях документ, единый по своему происхождению и содержанию, представлен его частями, которые мы обозначили отдельными номерами, снабдив необходимыми пояснениями. При вычленении документов и составлении их перечня наряду с заглавиями учитывалась манера исполнения, в первую очередь, типы почерков.

Тексты записаны семью различными писцами, но это без учета лиц, сделавших краткие пометки на полях ряда документов совершенно другой рукой и в более позднее время, хотя, судя по почерку, в том же XVI веке. Манера письма разнообразна, демонстрирует нам как хорошо поставленный канцелярский почерк официальных копий, так и будничную, иногда малопонятную скоропись в черновике и одной частной записке. При этом стилистика всех записей определенно указывает на середину XVI века. Поскольку почерк имеет прямое отношение к ходу исследования, уместно будет дать образцы с указанием номеров соответствующих документов.

Все 87 листов этого документального комплекса скреплены и помещены в бумажную обложку. Как видно на рис. 1, имеются нитяные скрепы и фрагмент поврежденного бумажного корешка позднего происхождения. На лицевой стороне почерком а (рис. 2), который больше нигде не встречается, выполнена надпись, которая переводится следующим образом: «Ливонские обременения. Год [15]56. Расходы. В год [15]56. 10 сентября 1556 года назначения получили почтенный доктор Юхан Руде (Роде?), господа Ламберт фон Дален и Бенедикт Блихерт из Риги и Ревеля, и на расходы им по этой бесполезной (vorspilder) поездке определено около 300 талеров». Создается впечатление, что мы имеем прямое указание на время формирования подборки, случившееся в 1556 году, а также на ее назначение. Содержащиеся в ней документы, если следовать логике титульной надписи, могли служить посланцам Риги и Ревеля, делегированным ливонскими городами на ганзетаг, который должен был открыться в середине октября 1556 года в Любеке.

Действительно, в 1556 году был тот редкий случай, когда посланцев ганзейских городов на ганзетаг собирали дважды, причем с небольшим временным промежутком: в июле и октябре/ноябре. В рамках повестки дня помимо важных организационных вопросов, касающихся реформирования Ганзы, предполагалось обсудить осложнения, с которыми сталкивались бюргеры «заморских» городов, которые вели торговлю с русскими купцами в ливонских землях[91]. Присутствие посланцев Риги и Ревеля на ганзетаге, таким образом, определенно имело смысл, поскольку им предстояло держать ответ за «ливонские обременения», как это значится в надписи на обложке, перед участниками ганзетага, делегированными от городских советов всей Ганзы. Только они в конечном итоге в Любеке так и не появились, и их поездка в Любек оказалась vorspilde, т. е. пустой, бесполезной, скорее, несостоявшейся. Факт отсутствия делегатов ливонских городов на ганзетаге 1556 года не подлежит сомнению. Спустя примерно год, в августе 1557-го, ратманы Дерпта предложили своим коллегам из Риги обсудить на собрании ливонских городов (штедтетаге) в Пернау (Пярну) выписку из рецессов прошлогоднего ганзетага, которую им прислали из Любека (aussgeschriebene artikel Leubscher tagfardt), и премного извиниться перед «заморскими» городами за свое отсутствие на нем ввиду чрезвычайного тяжелого положения (zum hochesten beschwerlich)[92].

Причиной их отсутствия предположительно стала вспыхнувшая в Ливонии усобица (файда) 1556–1557 годов, известная как «коадъюторская война»[93], хотя нельзя исключить, что ливонские ратманы просто искали повод, чтобы не появляться перед неприязненно настроенной аудиторией. Кстати, слово vorspilde в надписи на форзаце, как и почерк, который не повторяется в других документах комплекса, наталкивает на мысль о ее позднейшем происхождении, поскольку сделавший ее человек не только владел информацией о предполагавшемся приезде ливонских делегатов в Любеке, но и знал о конечном срыве их миссии. Датировать подборку 1556 годом не позволяет также датировка документов. Листы в ней размещены в хронологической последовательности, которая сохранена при публикации переводов и оригинальных средненижненемецких текстов, и при этом последние из них (№ 6–10), составляющие половину всего комплекса, датированы 1559 годом, а значит, в силу хронологического несоответствия не могут иметь отношения к ганзетагу 1556 года.

Документы, помещенные под № 1, 2 и 4, представляют собой части многостраничной жалобы любекских купцов на притеснения, которым они подвергаются в Ревеле, и на прочие «ливонские обременения». Текст жалобы выполнен профессиональным писцом, обладателем почерка б, и наряду с пунктами обвинений, на полях которых другой рукой обозначены рубрики, содержит также опровержения ливонцев. В обоснование претензий любечан в текст жалобы включена выдержка из рецессов Любекского ганзейского съезда 1540 года, состоявшегося «в воскресенье на Троицу» [23 мая] 1540 года[94]. Хотя она выполнена тем же почерком, что и жалоба, и в одинаковом с ней оформлении, мы считаем ее отдельным документом (документ № 2), поскольку была выполнена ранее, чем жалоба, имеет собственный заголовок и играет роль приложения в обоснование претензий граждан Любека. В выписке из рецессов 1540 года содержатся показания любекских купцов и ратманов по поводу попрания ливонскими горожанами исконных прав любечан на свободную и беспошлинную торговлю с их русскими деловыми партнерами в ливонских городах[95].

Среди страниц жалобы между документами № 2 и 4 вложена анонимная записка (документ № 3) с указанием стоимости взвешивания товаров (весчего), которая так же, как рецесс, должна была служить подтверждением пунктам, в данном случае строкам из второй части документа (документ № 4), где речь идет о произволе со взвешиванием товаров в Ревеле. Записка резко контрастирует с основными 26 страницами жалобы, которые исполнены одним хорошо поставленным канцелярским почерком и в едином оформлении — с однотипными инициалами и рубрикацией, что указывает на общий целевой заказ документа. Запись же весчего помещена на клочке бумаги, довольно неряшливом, сделана плохо различимой скорописью (почерк в), судя по всему, имела приватный характер и для публикации не предназначалась. Если признать копию рецессов 1540 года и записку самостоятельными документами, каковыми они, собственно, и являлись, то текст любекской жалобы распадается на две части, как и было заявлено выше.

В связи с датировкой первых документов комплекса возникает вопрос о времени составления его ядра, а именно вышеупомянутой любекской жалобы. Упоминание ганзетага 1540 года и включение в текст его рецесса указывают, что она не могла появиться раньше этого года. Одновременно в ее тексте значится, что нарушения исконных привилегий любечан в Ливонии были засвидетельствованы «на недавнем собрании всех почтенных ганзейских городов» (28/2, fol. 7v.)[96], из чего следует, что жалоба была составлена позже 1540 года и использовалась в качестве меры противодействия антигостевой политике ливонских городов против собратьев по Ганзе[97]. Более точно на время ее появления указывает другая фраза: «Купцы Любека недавно отправляли к великому князю [Московскому] посольство, чтобы вновь сделать свободной [торговлю] солью, и на этот раз с этим великим князем сотворили мир, или крестоцелование» (28/3, fol. 10v.). Речь идет об участии ратманов из Риги и Ревеля, представлявших Ганзу, в организации ливонского посольства к великому князю Московскому Ивану IV, на тот момент уже царю, в 1550 году, которое завершилось пролонгацией мира («крестоцелования») 1535 года, который помимо прочего предусматривал свободный завоз в Россию ганзейской соли[98].

Еще 15 декабря 1542 года ливонские города сообщали в Любек, что согласны ослабить свои «гостевые» запреты только в случае, если «заморские» ганзейцы разрешат ливонским бюргерам торговать с «гостями» в своих городах[99], но переговоры по этому вопросу между ливонцами и «заморянами» состоялись только на совещании представителей Риги, Ревеля и Дерпта, так называемом штедтетаге, в Риге 14–25 сентября 1551 года в присутствии посланцев Любека. Во время переговоров любекская сторона обозначила свою крайне жесткую позицию относительно свободной торговли с русскими в ливонских городах, чем вызвала длительную дискуссию[100]. Ввиду этого можно считать вероятным, что жалоба любекских купцов на ущемление их прав на торговлю с русскими в ливонских городах с дополняющими ее документами предназначалась для столь важного для «заморских» ганзейцев рижского «саммита», а значит, была подготовлена в 1551 году.

Помимо диспута по поводу ливонских препон «гостевой» торговле любечан на ганзетаге 1540 года было принято решение восстановить в Новгороде Немецкое подворье и организовать по этому поводу посольство к великому князю Московскому[101], о чем еще до этого говорилось на ганзетаге 1539 года и продолжалось на ганзетагах 1549, 1554 и 1557 годов[102]. В начале 1550-х годов, таким образом, ожидалось, что русско-ганзейские отношения вскоре выйдут на новый, более высокий, уровень, и потому неудивительно, что «заморские» города, представленные на совещании в Риге, стремились как можно скорее покончить с «гостевыми» ограничениями их русской торговли в ливонских городах.

За жалобой любекских купцов и ее приложениями в обсуждаемом документальном комплексе следуют страницы с выпиской из рецессов Любекского ганзетага 1554 года, о чем сообщает титульная надпись на первой странице (документ № 5). Рядом с ней другой рукой — почерк основного текста канцелярский (почерк г) — скорописью позже было приписано: «По поводу учреждения Новгородской конторы и посольства в Москву» (28/5, fol. 17v.). Той же рукой на полях основного текста сделаны пометки с названиями отдельных рубрик, что позволяет думать о ее обладателе как о лице, изучавшем содержание документа в известных ему целях. Хорошо известно, что на Любекском ганзетаге 1554 года, на котором был дан старт преобразованию Ганзейского союза в конфедерацию, было вновь озвучено решение о возрождении новгородской конторы Ганзы, серьезно пострадавшей при пожаре 1542 года[103], и об отправке в связи с тем посольства к Ивану IV, осуществление которого по традиции возлагалось на ливонские города[104]. Финансировать посольство предполагалось путем введения экстраординарной пошлины с ганзейских товаров, так называемой фунтовой пошлины, или пунтцолля (punttoll). К этой мере, впервые использованной ганзейцами для покрытия расходов на войну с Данией 1367–1370 годов, они неоднократно прибегали впоследствии в чрезвычайных ситуациях[105].

Предложение о введении пунтцолля, прозвучавшее на ганзетаге 1554 года, вызвало у его участников неоднозначную реакцию. Посланцы Риги, Ревеля и Дерпта посчитали его нецелесообразным, а «заморские» ганзейцы, включая любечан, хотя и настаивали на подобной мере, сами нести бремя откровенно не желали и потому не упустили случая припомнить своим визави об убытках, которые они несут из-за притеснений их русской торговли в ливонских городах[106]. Таким образом, тема «ливонских обременений» в рецессах 1554 года была логичным образом продолжена. Из рецесса следует, что посланцы ливонских городов предложили отложить введение пунтцолля и организацию посольства из-за ожидавшегося в недалеком будущем подписания с русским царем мирного договора, который, может статься, решит судьбу Немецкого подворья без дополнительных расходов с ганзейской стороны.

Думается, что, отвергая идею пунтцолля, ливонские делегаты руководствовались не только фискальными соображениями, но и желанием ослабить позицию своих «заморских» оппонентов, лишив их сильного козыря в набиравшей силу полемике по поводу «ливонских обременений». Обе стороны готовились к решающей схватке. На ганзетаге 1555 года, куда ливонские магистраты предусмотрительно не отправили своих представителей, было решено, что участие Ганзы в судьбе Немецкого подворья и подготовке посольства в Москву возможно лишь в случае устранения «ливонских обременений», после чего Любек вместе с Гамбургом высказали намерение отправить в Ливонию своих ратманов для ведения переговоров по делам русской торговли[107]. Сведениями о таком посольстве мы, правда, не располагаем, и, возможно, планы, связанные с его отправкой, были пересмотрены любекской стороной, поскольку стало известно о решении Риги и Ревеля прислать своих представителей на ганзетаг 1556 года.

О существовании подобных намерений свидетельствует титульная надпись на обложке документального комплекса, которому мы обязаны понятием Gravamina Livonica с датой «1556 год». Из нее следует, что более чем за полтора месяца до открытия Любекского ганзетага в Риге и Ревеле были произведены необходимые назначение и даже выделены деньги на их поездку в Любек, которая, однако, не состоялась. Хорошо известен вклад ганзетага 1556 года в дело реформирования ганзейских структур[108], но несколько строк на форзаце представленной выше папки позволяют говорить, что ливонцев там ожидало еще и продолжение нелицеприятного разговора о «ливонских обременениях». О приезде ливонского посольства, ожидавшегося в Любеке в октябре-ноябре 1556 года, его составе и полагавшихся ему выплатах в «столице» Ганзы вполне могли знать из переписки с ливонскими магистратами, которая тогда была делом обычным.

Поскольку разбирательство предстояло серьезное, к нему в Любеке тщательно готовились, отбирая документы по факту «ливонских обременений», среди которых оказались жалоба любекских купцов 1551 года с приложениями в виде выдержки из рецессов 1540 года и записки с указанием размеров весчего, а также копия фрагмента протоколов 1554 года. Все это казалось подходящим, чтобы призвать ливонцев к ответу за антигостевую политику, но поскольку же ответчики не явились, папка с делами оказалась в архиве любекского магистрата. Тогда-то у нее вполне могла появиться бумажная страница-обложка с многозначительной надписью Gravamina Livonica. Ее почерк больше ни в одном документе не повторяется, что говорит о непричастности автора титульной надписи к наполнению самой подборки.

Но если рецесс 1554 года и более ранние документы вполне могли принадлежать «кейсу» кого-либо участника ганзетага 1556 года, то подобное совершенно немыслимо в отношении пяти последних документов комплекса, датированных 1559 годом (№ 6–10). Первую и основную позицию среди них занимают три отдельных выписки из рецессов ганзетага 1559 года — при желании их можно считать единым документом, но мы их разделяем, поскольку каждая часть не только имеет свой подзаголовок, но и представляет, как будет показано дальше, отдельный смысловой блок. Красной нитью сквозь их содержание проходит тема признания угрожавшей Ливонии серьезной внешней опасности и оказания ей помощи в войне против России, о которой участников ганзетага настоятельно просили посланцы ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, Риги и Ревеля (документы № 6, 7, 8). Копии рецессов 1559 года выполнены по ганзейским стандартам — канцелярским почерком (почерк д), с заголовками в начале каждого раздела, с характерными инициалами и рубрикацией. На отдельном листе, выступающем в качестве форзаца, в верхнем правом углу помещена титульная надпись «Выдержка из рецесса 1559 года на Якоба-апостола [25 июля] по поводу настоящих переговоров господина ливонского магистра и городов Риги и Ревеля с посланцами городов всей почтенной Ганзы» (28/8, fol. 25 г.). Похожим образом оформлена и упомянутая ранее выписка из рецессов 1554 года.

За выпиской из рецессов 1559 года следует черновик или рабочая копия письма участников ганзетага со стороны Любека, адресованного магистрату Ревеля, с соответствующим заголовком (документ № 96, почерк е) по поводу все тех же «обременений», в которых на сей раз обвинялись только ревельцы. Следующий документ представляет собой ответ ревельских делегатов с тезисным изложением позиции их магистрата по поводу предъявленных обвинений (документ № 10, почерк ж). Блок документов за 1559 год в подборке самый объемный — 40 страниц, и хотя все они так или иначе затрагивают вопрос об оказании Ливонии военной помощи со стороны Ганзы, их содержание, как в 1554 году, строится вокруг «ливонских обременений», которые якобы мешали «заморским» ганзейцам принять близко к сердцу бедствия Ливонии и даровать ей «помощь, утешение и поддержку». Чего только стоит тезис «Ливонские города сами дали повод к своему несчастью» (Lifflandische Stette selbst Ursache zur verstorung Lifflands gegeben) с многозначительной пометкой на полях NB (nota bene)! Вряд ли мы ошибемся, если сочтем, что ради этой реплики, звучащей как лейтмотив единого произведения, и готовилась вся подборка. Во всяком случае, титул Gravamina Livonica с обложки 1556 года к документам 1559 года подходил идеально.

Все вышесказанное дает понять, что по поводу формирования комплекса Gravamina Livonica возможны два предположения. С одной стороны, при желании в нем можно видеть результат работы некоего архивиста, занимавшегося систематизацией рукописного материала; тип брошюровки и корешок подборки явно близки современным, хотя пометки на полях и прочие сопроводительные надписи на документах относятся к XVI веку. Второе и главное — ничто не мешает воспринимать указанный комплекс как продукт целенаправленной работы, нацеленной на создание эффективно действующего инструмента, с помощью которого «заморяне» во главе с Любеком рассчитывали противодействовать антигостевой политике ливонских городов, сознательно и весьма грамотно подготовленный кем-то из поборников свободной торговли любекских купцов с русскими «гостями» в городах Ливонии. К такому выводу нас подводит тематическая однородность, сочлененность и концептуальная соразмеренность документов, имеющих разновременное происхождение, но воспринимающихся как части единого целого. Что касается времени создания комплекса, то совершенно ясно, что это случилось после завершения ганзетага в сентябре 1559 года, поскольку в распоряжении его составителя не только были официальные рецессы, для изготовления которых обычно требовалось немало времени, но также отобраны и скопированы те их фрагменты, что касались «ливонских обременений». Также подготовлен чистовой вариант письма с «Ревельскими постулатами», а вот письмо любекского магистрата в Ревель осталось в черновом варианте.

Любек, как это понятно из представленных ниже переводов, использовал ганзетаги 1540–1550-х годов как трибуну для осуждения недружественного поведения ливонских городов в отношении «заморян», представив тому серьезную доказательную базу. Благодаря этому мы ныне располагаем документальными свидетельствами широкого спектра претензий Любека к ливонским городам, равно как и контраргументами, к которым прибегала защищавшаяся сторона. Ганзетаг 1559 года оказался особо значим, поскольку «заморской» Ганзе, которую представлял Любек, следовало подготовить аргументированный, убедительный ответ посланцам ливонского магистра и городов Ливонии, прибывшим на Любекский ганзетаг в надежде получить помощь в войне с Россией, что, однако, в планы «заморян» явно не входило.

В связи с вышесказанным представляется весьма вероятным, что бумажная обложка данного документального комплекса с крупной надписью «GRAVAMINA LIVONICA, 1556 год» изначально предназначалась для подборки документов, подготовленных любечанами для переговоров с представителями ливонских городов по поводу «гостевых запретов» на осенней сессии ганзетага означенного года. В этом первоначальном варианте в нее входили жалоба купцов Любека, составленная в 1551 году для переговоров с ливонскими городами в Риге, с приложениями в виде выписки из рецесса ганзетага 1540 года и записи с указанием размеров весчего в одном из городов Ливонии, вероятнее всего, в Ревеле. К ним прилагался фрагмент рецесса ганзетага 1554 года, посвященный вопросам восстановления Немецкого подворья в Новгороде, ганзейского посольства в Москву и учреждения в связи с тем в городах Ганзы экстраординарной «фунтовой пошлины», которую «заморяне» хотели от себя отвести под предлогом ущемления их прав на свободную торговлю с русскими в городах Ливонии, а ливонцы и вовсе отрицали в ожидании скорого подписания русско-ливонского мирного договора.

В своем первоначальном — малом — объеме документальный комплекс Gravamina Livonica 1556 года, как и поездка на ганзетаг представителей Риги и Ревеля, по причине их неявки оказался vorspilder, т. е. пустым, невостребованным или неиспользованным, и был отправлен в архив, откуда его извлекли в конце или вскоре после 1559 года и дополнили еще несколькими актуальными актами, касающимися ливонской антигостевой политики. Налицо прежняя цель, выражавшаяся в аргументированном освидетельствовании «ливонских обременений» в продолжение дискуссии, но остается определить, где это должно было случится? Точно ответить на этот вопрос пока не представляется возможным, но можно предположить, что это случилось в конце осени 1559 года. 25 ноября из Любека в Ригу и Ревель были направлены два довольно резких письма с выражением недовольства по поводу притеснений любекских купцов, у которых местные власти арестовали корабли за нарушение запретов на поездки в Выборг и по другим, по мнению их авторов, столь же несправедливым поводам. И поскольку разбирательства на недавнем ганзетаге ни к чему не привели, у членов любекского магистрата появилась мысль обратиться к суду своего государя, императора Фердинанда I Габсбурга, и просить его восстановить справедливость[109]. Более чем вероятно, что досье по «ливонским обременениям» в Любеке начали пополнять именно для этой цели. Тем более, что несколько позже, как писали новому магистру Готхарду Кеттлеру в начале 1560 года из Риги, этим делом изъявил желание заняться польский король Сигизмунд II Август[110], считавшийся «протектором» и «консерватором» Рижской епархии, а в апреле датский король Фредерик II поддержал Ревель в этом затянувшемся споре с Любеком[111].

Начало Ливонской войны и просьбы о помощи, с которыми к Ганзе обращались ливонский магистр и города Ливонии, сильно изменили обстановку и вместе с тем активизировали поведение Любека, который не просто жалел средств для поддержки ливонских ганзейцев или испытывал к ним неприязнь из-за «гостевых запретов», а уже приступил к созданию условий для массированного проникновения на русский рынок, главным из которых было ослабление или даже полное устранение торгового предпринимательства ливонских «коммун». Их недружественное отношение к «заморянам», подтвержденное ссылками на документы из папки Gravamina Livonica, давало тому удобный повод. Словом, будучи отправленной в архив, в новых обстоятельствах она пришлись как нельзя кстати.