«Ливонские обременения» и русско-ганзейская торговля в преддверии ливонской войны

«Ливонские обременения» в контексте перестройки Русско-ганзейских отношений середины XVI века

В переводах документов подборки Gravamina Livonica из Архива ганзейского города Любека, появление которой мы склонны связывать с результатами работы Любекского ганзетага 1559 года, обнаруживается множество любопытных деталей, которые характеризуют русско-ганзейские отношения середины судьбоносного XVI столетия. Отношения непростые, зачастую выходящие за рамки устоявшихся представлений о финальном кризисе Ганзы, конце ее истории, что, однако, не вполне совпадает с историческими реалиями. Состояние Ганзейского союза в ту эпоху действительно было тяжелым, сопряженным с массой кризисных явлений, в частности с внутриганзейскими конфликтами, один из которых касался споров между ливонскими ганзейскими городами и городами «заморской» Ганзы по поводу «гостевой торговли» с русскими купцами в Ливонии. Признав положение Ганзы середины XVI века кризисным, следует, однако, уточнить, что кризис далеко не всегда является предвестником умирания того или иного общественного организма; существует также понятие «кризис роста», означающий наступление фазы обновления, перестройки, перехода в новое качество.

Представленный здесь документальный комплекс коллекции Livonica из фондов Архива ганзейского города Любека содержит тщательно составленную, продуманную аргументацию в обоснование правомочности городов «заморской» Ганзы, возглавляемых Любеком, выступать против антигостевой политики городов Ливонии. В первую очередь она была нацелена на ганзейскую аудиторию, которую нужно было убедить в правоте «заморян», для чего в качестве трибуны использовались ганзейские собрания (ганзетаги) 1540, 1554 и 1559 годов, а также переговоры ливонских городов с Любеком в 1551 году. В 1559 году неприятие «гостевых» ограничений и всех прочих «ливонских обременений» приобрело дополнительный смысл. Во-первых, неприязненный настрой стимулировал отказ ганзейского руководства от оказания ливонским городам, которые являлись полноправными членами Ганзейского союза, военной помощи в условиях разгоревшейся Ливонской войны, а во-вторых, эскалация напряженности в отношениях ливонцев и «заморян» и невозможность разрешить их конфликты в рамках Ганзы, как то предлагали ее установки, стали требовать вмешательства императора и имперских инстанций. В этой обстановке Любеку как лидеру «заморян» потребовались веские доказательства того, что его поведение по отношению к ливонцам отнюдь не означало пренебрежения их правами и привилегиями, но было результатом их собственного провокационного поведения и убытков, причиняемых ими ганзейским собратьям, иными словами, «ливонских обременений», Gravamina Livonica.

Стратегия убеждения потребовала от ее разработчиков использовать при подготовке соответствующей документации разнообразные смысловые нюансы, благодаря чему современные исследователи получили в распоряжение богатый фактологический материал. Каких только данных тут ни встретишь — о товарном ассортименте, взвешивании товаров, их складировании и транспортировке, торговом посредничестве, внутриганзейских конфликтах, конторах Ганзы, ганзетагах, ганзейской правовой системе, дипломатии, торговых договорах и многом другом, что подлежит использованию в процессе изучения разных сюжетов из истории поздней Ганзы и ее связей с Россией. Вместе с тем особо отметим, что при всей своей разноликости эти свидетельства следует рассматривать как звенья одной цепи, замкнутой на проблеме изначальных мотивов и целей субъектов преобразования русско-ганзейских отношений, которое происходило в течение «долгого» XVI века. Нововременная модель русско-ганзейских отношений формировалась под влиянием менявшейся конъюнктуры балтийского рынка, его последовательной интернационализации и политизации, а главное, трансформации средневековых правовых и организационных основ Ганзы, некогда обеспечивших ее возникновение и развитие. В основу новой модели была заложена идея прямого выхода Любека как «главы Ганзы» (caput omnium, еуп hovet der hense) на русский рынок в обход ганзейских городов Ливонской конфедерации, которые на протяжении длительного времени являлись основными посредниками русской торговли вендских, или «заморских», городов Ганзы, возглавляемых Любеком.

В период расцвета Ганзы второй половины XIV — первой половины XV века интегрирующим источником, залогом стабильности и конкурентоспособности ганзейского «союза городов» являлись его обычаи и привилегии[167], говоря словами Р. Шпранделя, «щит из привилегий», надежно защищавший ганзейские города и их купцов на ганзейском и международном уровне. Основным гарантом действенности ганзейских привилегий выступал всеганзейский съезд, ганзетаг. Посредством допуска городов к привилегиям и контроля за исполнением связанных с ними обязанностей этот институт конституировал коллективную идентичность ганзейского сообщества, хотя и de facto не располагал действенными инструментами утверждения внутри него устойчивых правовых отношений.

Ганза в своей истории не раз переживала драматическое состояние внутреннего раскола, имевшее для нее весьма серьезные последствия[168], и русский анклав ганзейского предпринимательства, неотъемлемой частью которого являлись земли Великого Новгорода и Пскова, не представлял исключения. Кульминационный момент внутриганзейского конфликта по поводу русской торговли пришелся на первую половину XVI века и был спровоцирован возрастанием конкуренции городов «заморской» Ганзы с ганзейскими городами Ливонии в условиях профицитной рыночной конъюнктуры. Вследствие образовавшегося соперничества в их отношениях заметно деформировалось то состояние доверия и партнерства (не исключавших, разумеется, известной соревновательности), благодаря которому в XV веке в деловом общении ганзейцев-«заморян» с русскими купцами оформился особый порядок товарообмена с посредничеством ливонских городов в качестве стержневого элемента.

Устойчивость русско-ганзейских связей XV — первой половины XVI века в немалой степени обеспечивалась сочлененностью двух торговых практик, первая из которых предусматривала свободную, ничем не ограниченную и беспошлинную торговлю «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах, а вторая — наличие альтернативной площадки в виде новгородской ганзейской конторы, более известной под названием Немецкого подворья, восстановленного согласно русско-ганзейскому договору 1514 года и пребывавшего, как то предписывала традиция, в сфере административной ответственности Ревеля и Дерпта. Параллельное существование двух различных вариантов организации русско-ганзейского товарообмена долгое время позволяло минимизировать отдельные неблагоприятные для него обстоятельства, будь то алгоритмы рыночной конъюнктуры, ганзейские санкции с запретами на торговлю с русскими или экстремальные события в Новгороде, как правило, сопровождавшиеся задержаниями ганзейских купцов, арестами их товаров и прекращением торговли[169]. Русская торговля ганзейцев в обоих режимах — в Ливонии и на Немецком подворье — развивалась параллельно, в тесной привязке друг к другу и без каких бы то ни было проявлений соперничества благодаря активному участию и заинтересованности в том бюргеров Ревеля, Дерпта и Риги, которые, хоть и конкурировали на русском рынке, но, случись нужда, выступали сообща в защиту своих интересов[170]. Картина, однако, будет неполной, если к двум основным вариантам ведения русско-ганзейской торговли в рамках ганзейской правовой традиции мы не добавим еще и третью форму, которая получила распространение на рубеже XV–XVI веков и обозначена в ганзейских источниках как «необычная» торговля. Ее участники из числа как ганзейских, так и русских купцов позволяли себе ради увеличения прибылей торговать в обход ганзейских правовых норм или обычаев, мало реагируя на строгие запреты со стороны ганзетагов и Любека, с одной стороны, и риск возможных осложнений русско-ганзейских экономических и политических отношений — с другой[171].

Свободная торговля с русскими в Ливонии, новгородское Немецкое подворье и «необычная» торговля — таковы были три кита, на которых покоилась ганзейская торговля с Россией начала Нового времени, и по этой причине все проблемы Русской Ганзы, включая вышеупомянутую перестройку порядка товарообмена, следует рассматривать именно в этой системе координат. И еще один штрих к общей картине: для данной конструкции чрезвычайно важен контекст, который образовывала конкурентная борьба за долевое участие в русской торговле и распределение доходов от продажи востребованной Западом русской экспортной продукции между многочисленными комбатантами, конкурентами Ганзы, среди которых были не только датчане, англичане и голландцы, о которых принято упоминать в связи с этим в первую очередь, но и подданные шведской Короны — шведы и финны наряду с литовцами, фризами, немцами из Южной Германии, шотландцами, французами и даже армянами[172].

Массированный натиск со стороны не принадлежавших Ганзе купцов-«чужаков» (frembde) сопровождался усилением соперничества внутри ганзейского сообщества, во многом предопределявшимся самой его природой. То, что официально именовалось universitas mercatorum или gemener kорman (единением купцов), в реальности представляло пример довольно слабой консолидации, обусловленной, с одной стороны, доступом к общим привилегиям, и с другой стороны, ярко выраженным «эгоизмом», проявлявшимся в различии торговых интересов и деятельности его членов[173], что усугублялось гетерогенностью ганзейского права[174], а в позднеганзейский период — ослаблением «сетевой» организации[175], а также религиозным расколом эпохи Реформации[176]. Внутриганзейская конкуренция, которую мы можем проследить на примере конфронтации ливонских и «заморских» городов по поводу «гостевых» запретов, не была явлением исключительным и выделялась из общего ряда разве что последствиями: она началась примерно в середине XV века с легких пикировок сторон, чтобы столетие спустя, на начальном этапе Ливонской войны, принять необратимый характер и стать одним из факторов военно-политического поражения Ливонии, оставленной ганзейскими городами без помощи.

Исход противостояния ливонцев с «заморскими» ганзейцами, равно как и успех внутреннего переустройства Ганзейского союза в середине XVI века[177], во многом зависели от экономико-политического потенциала главы «заморян», Любека, который, хоть на деле и был, используя выражение К. Янке, «королевой без тела» (a queen without its body), т. e. без подданных, имел основания претендовать на звание «главы Ганзы» — хотя бы как источник любекского права, имевшего для ганзейских городов исключительное значение[178]. Амбиции ливонских городов в русской торговле являлись для Любека одним из главных настораживающих вызовов наряду с прочими неоднократно здесь упоминавшимися проявлениями кризисного состояния Ганзы первой половины XVI века, а именно с неуклонным ослаблением ганзейских контор и стапелей, прогрессировавшей автономией городов, постепенным распадом ганзейской сети, дроблением ганзейского пространства, возросшими прерогативами европейских государей в международной торговле, — всего того, что происходило с Ганзой в обстановке развернувшейся с конца XV века «битвы за Балтику»[179]. Все эти обстоятельства легко могли поставить под вопрос дальнейшее существование Немецкой Ганзы с ее довольно слабой административно-правовой, военной и политической организацией[180], за чем следовало ожидать понижения престижа Любека, утрату им роли главного «менеджера», ответственного за распределение грузопотоков в Ганзейском регионе, и как следствие, сокращение его доходов.

Эта малоприятная тенденция обозначилась уже к концу XV века, когда торговые обороты Любека стали заметно сокращаться[181]. Дело осложнялось тем, что противостоять ей и бороться за сохранение лидерства в Ганзе Любеку предстояло в условиях доминирования не старых «сетевых», а конфедеративных отношений. Одним из путей достижения желанной цели для него могло стать расширение своего долевого участия в поставках на западноевропейский рынок русских товаров, спрос на которые в XVI веке неуклонно возрастал, и превращения русского Северо-Запада в собственное торговое «подбрюшье», хинтерлянд, территорию поставок экспортной продукции, как правило, продуктов питания и сырья. И работу по достижению этой цели Любеку требовалось начать с кардинальной перестройки своих отношений с ливонскими городами, главным образом с Ревелем, поскольку торговля с Россией, говоря словами финского историка Г. Миквитца, представляла собой «жизненный нерв» его экономики[182], давая право считаться в ганзейской среде «новгородским стапелем». Словом, Любеку следовало обеспечить собственное прочное присутствие на русском рынке, чтобы перестать обращаться к посредничеству ганзейских городов Ливонии в своей русской торговле.

Вместе с тем нет никаких сомнений, что развитие событий в подобном направлении никак не могло устраивать ни одну из трех ливонских торговых «коммун» — Ригу, Ревель и Дерпт, которые проявили готовность любыми способами противодействовать Любеку и прочим «заморянам», чтобы отстоять свое исконное место в русско-ганзейской торговле. При довольно низком уровне развития городского производства в Ливонии и общей зависимости ее экономики от экспорта сельскохозяйственной продукции[183] утрата ее городами торгового посредничества в балтийской торговле привела бы страну к полному краху. Ливонским городам было что терять в противостоянии «заморянам», и потому полем битвы для них, как следует из документов под грифом Gravamina Livonica, стали все три пространства, на которых к середине XVI века сконцентрировалась торговля «заморских» ганзейцев с русскими купцами, предполагавшая участие ливонских ганзейцев — рынки ливонских городов, Немецкое подворье в Новгороде и многочисленные, в настоящее время еще только выявляемые локусы русско-ганзейской «необычной» торговли. Сложные маневры участников противостояния в отношении друг друга нашли отражение в представленной выше ганзейской документации, которая проливает свет на причинно-следственные связи и сущность изменений русско-ганзейских отношений, имевшие место в преддверии Ливонской войны.

Красной нитью сквозь всю документацию комплекса Gravamina Livonica проходит констатация многочисленных нарушений магистратами Риги, Ревеля и Дерпта свободной торговли «заморских» ганзейцев с русскими купцами в ливонских городах. Запреты на торговлю иногородних/иноземных купцов, или «гостей», друг с другом в зоне действия стапельного (складского) права того или иного города в полной мере соответствовали старинному ганзейскому обычаю «гость да не торгует с гостем», который предполагал заключение ими торговых сделок лишь при участии кого-нибудь из местных бюргеров, т. е. на условиях так называемой машупии, или кумпанства[184]. Первоначально это правило касалось только «чужаков», но не членов Ганзы, имевших равный доступ к ее привилегиям, но отступления от этого негласного правила стали появляться уже в XV веке. Во всяком случае, известны запреты на беспосредническую торговлю иногородних ганзейцев с русскими «гостями» в Риге в 1456–1460 годах[185], хотя повсеместное распространение и большой общественный резонанс «гостевые запреты» такого рода приобрели в ганзейских городах Ливонии несколько позже.

Появление в городах Ливонии «гостевых» запретов, или «гостевых» ограничений, чаще всего объясняется накалом конкурентной борьбы за высокоприбыльный русский рынок, в которую оказались втянуты не только «чужаки» в лице датчан, голландцев, англичан и пр., но и представители разных анклавов ганзейского сообщества, в первую очередь вендского («заморского») и ливонского[186]. В очерке, посвященном экономическим и политическим связям Ганзы, Ливонии и «Московии» Э. Тиберга 1995 года, не утратившем своей научной значимости до наших дней, в качестве отправной точки «гостевых» противоречий назван рубеж 30–40-х годов XVI века[187]. Скорее всего, так оно и было, поскольку первый серьезный ответ на вызывающее поведение ливонских городов, в котором проявились мобилизационные возможности «заморян», был произведен ими на Любекском ганзетаге 1540 года, рецессы которого оставались важным козырем в их руках в течение как минимум 20 последующих лет. Выписка из рецессов была включена в текст жалобы любекских купцов, составленной предположительно в 1551 году для переговоров с ливонскими городами по фактам «ливонских обременений» в Риге. Из выписки следует, что на заседание ганзетага в качестве свидетелей нарушений ливонцами старинных обычаев, касавшихся свободной торговли «заморских» ганзейцев с русскими купцами в Ливонии, пригласили ряд именитых купцов и ратманов Любека, которые, говоря их словами, «действовали и торговали в землях Ливонии свыше тридцати и сорока лет», пошлин со своей русской торговли не платили и не страдали от запретов на те или иные товары, а теперь полностью лишились полагавшихся им льгот и несут большие убытки (28/2, fol. 8v.–10v.).

Свидетели признавали законность некоторых ограничений в своей русской торговле, в частности недопустимость закупки русских товаров со шведских кораблей — имеются в виду шуты (schute) карельских крестьян, часто появлявшихся в порту Ревеля, поскольку такие запреты предусматривались постановлениями ганзетагов против «выборгских плаваний»[188]. Сомнению также не подлежали запреты мелочной торговли, которой промышляли торговцы низшего звена, кремеры (kremere), они же хокеры (Hockers)[189] (28/2, fol. 8 г.). В остальном же, по словам одного из свидетелей, Готке Энгелынтеде, «он никогда ничего другого не знал и не слышал, но только то, что купцы из Ганзы во всех городах Ливонии пользуются такой же свободой, как и их [ливонских городов] бюргеры» (28/2, fol. 9r.–10v.). В том же духе высказались и прочие «эксперты»; некоторые даже предложили заплатить золотыми гульденами тому, кто предоставит факты, опровергавшие эти их слова (28/2, fol. 9v.). Среди аргументов в доказательство прежней неограниченной свободы «заморских» ганзейцев в городах Ливонии прозвучало, что приезжавшие туда русские «гости» «всюду и всегда охотнее желали вести дела и торговать с купцами из заморских городов, чем с жителями страны [Ливонии]» (28/2, fol. 10v.), хотя нельзя исключать, что в случае с этой репликой мы имеем дело с полемическим приемом.

Главное в «ливонских обременениях» образца 1540–1550-х годов заключалось в том, что они представляли собой отнюдь не одиночные, разрозненные акции, а комплекс экономически и политически выверенных мероприятий, нацеленных на подмену старинного положения о равноправии всех ганзейцев, которые использовали ганзейские стапели Ливонии для получения прибылей от торговли с русскими купцами, положением об исключительности прав на то ливонских бюргеров, предполагавших введение торговых ограничений для ганзейских «гостей», не принадлежавших к ливонским городским общинам. В жалобе любекских купцов 1551 года перечисляются пункты осуждения ливонских городских властей, а также указания по ведению полемики с ливонцами для лиц, представлявших интересы любечан; документальные приложения в виде рецессов 1540 и 1554 годов и справки о размерах весчего при завешивании ганзейских товаров должны были оказать им в том содействие.

С позиций составителей жалобы, принадлежавших страдавшим от «ливонских обременений» любекским купцам, первым по значимости моментом в совокупности проблем являлась торговля солью, чрезвычайно востребованной в самой Ливонии, а также в России и Скандинавии и как продукт питания, и как средство консервирования. Продукция Люнебургской Салины, а следом французская морская соль из Байо и Бруажа или португальского Сетубала доставлялись в Любек, уже в XIV веке ставший чем-то вроде балтийского соляного «хаба», чтобы оттуда через ревельский порт, где ее обменивали на ливонское зерно, ее можно было переправить восточным и северным соседям[190]. Любечане жаловались, что соль, которую со старины возили в Ревель, чтобы продавать там свободно и беспошлинно, стала облагаться пошлиной, причем очень высокой, когда с каждого ласта соли (ок. 2418 л, или 1866 кг), предназначенного для доставки в Россию, брали один фертинг, т. е. четверть серебряной марки (28/4, fol. 16r.). Из другого же источника известно, что в том же Ревеле неганзейцы платили в качестве пошлины 1 марку и 7 шиллингов за партию соли ценой 100 марок[191].

В дополнение к тому любекские купцы указывали на убытки, которые несли при реализации так называемой «фрахтовой соли» (fracht solte), которая доставлялась кораблем, принадлежала купцу-фрахтовщику, который от ее объема оплачивал фрахт — как правило, от ¼ и до ½ от общей стоимости груза[192]. Соль для вывоза в Россию для любекских купцов и местных уроженцев в порту Ревеля закупали торговые агенты, гезеллен, молодые служащие (Junge knechte) (28/1, fol. 2r.), которые не упускали случая заиметь свой маленький гешефт. Соль доставляли в Ливонию в бочках любекского, вернее, люнебургского стандарта (Travetonne, Salctunne), а также россыпью, «безмешочно» (ungesekket), как обычно поступали с морской солью из Байо[193] (seesaltz), менее качественной и не такой дорогой, как люнебургская каменная tonnesaltz[194]. В обоих случаях служащим надлежало засыпать соль в стандартные мешки весом около 80–135 кг, поскольку русским ее продавали исключительно «омешоченной» (gesekket, in sekken). При расфасовке же предоставлялся удобный случай отсыпать соли больше предусмотренного сделкой и присвоить излишки, чем и пользовались предприимчивые гезеллен («насыпают присвоив себе соль без всякой разницы на большие суммы, чтобы ее по своему желанию вывозить и поставлять») (28/1, fol. 2r.–3v.), чтобы потом присвоенное уже от своего лица переправлять в Нарву, Дерпт и Выборг, получая прибыль. В то же время в Ревеле владелец товара, фрахтовщик из Любека, по причине недогруза нес немалые убытки, поскольку, оплатив фрахт за полный объем товара по 20–30 марок за ласт[195], вынужден был из-за кражи продавать гораздо меньше и недополучал доход.

Ущерб возрастал еще в связи с тем, что к середине XVI века соль в Ревеле упала в цене настолько, что, по свидетельству современных исследователей, доходы от ее продажи покрывали не более 46,5–68,1 % стоимости закупавшейся ганзейцами ливонской ржи[196]. Чтобы не оказаться в убытке, любекские купцы произвольно завышали цены на соль («они устраивают для них [ревельцев] дороговизну при закупках») (28/1, fol. 3v.), что те ставили им в вину. В ответ же слышали, что без установки принудительного соответствия стоимости соли и «дорогой», как значится в том же документе, ржи соль по причине дисбаланса цен приносит любекцам мало дохода или, говоря их языком, «превратилась в грязь» (in den dreck gejaget) (28/1, fol. 3r.). Впрочем, сгладить ценовые расхождения купцам из Любека все равно не удавалось, и цены на соль в Ревеле разнились год от года, завися не от чьих-то злокозненных или благих намерений, а исключительно от объемов поставок, причем расширение круга ее поставщиков, которое явственно обозначилось с появлением соли из Франции и Португалии, объективным образом влияло на снижение цен[197].

Необходимость паковать соль в мешки доставляла оптовому покупателю дополнительные расходы, которые еще более возрастали вследствие подорожания мешковины — надо думать, из-за повышенного спроса: «Мешковина (sacklowent) к выгоде русских поднялась до высокой цены» (28/1, fol. Зr.). «Выгода русских» происходила из-за того, что русские покупатели соли, хоть и требовали от ганзейцев продавать ее в мешках, сами не обязаны были тратиться на закупку мешковины и трудозатраты на расфасовку, равно как не несли убытков от не вполне честного предпринимательства ганзейских гезеллен. Все это выпадало на долю любечан, которые принимали с кораблей фрахтовую соль, чтобы использовать в торговле с русскими купцами.

Переходя к следующему пункту любекской жалобы, надо отметить, что купцы из Любека вместе с прочими «заморянами» первоначально и впрямь торговали в Ревеле беспошлинно, и в этом любекские купцы, приглашенные дать показания на ганзетаге 1540 года, против истины не погрешили. Однако проблемы стали возникать, когда по мере расширения соляной торговли в ливонских городах в ней стало участвовать множество народу, не имевшего права пользования ганзейскими привилегиями, но всеми способами старавшегося его приобрести. Среди контраргументов, с помощью которых ревельцы пытались отклонять упреки оппонентов по поводу непомерных пошлин, встречается упоминание о любекских гезеллен, которые, не будучи владельцами основного торгового капитала, а значит, полноправными фигурантами русско-ганзейской торговли, негласно присваивали привилегии своих работодателей, надо думать, на освобождение от пошлин, и пользовались ими в убыток городу Ревелю и его бюргерам. Кроме гезеллен названы и другие недобросовестные лица. К их числу, в частности, отнесены крестьяне из Дитмаршена, области на границе с Данией, и «прочие запрещенные [торговцы]» (andere vorbiddenn), промышлявшие в Ревеле соляным «бизнесом», которые приписали себе привилегию любечан и благодаря ей смогли вывезти из Нарвы импортную соль, скорее всего, в Новгород или Псков (28/1, fol. Зr.).

«Гостевые ограничения» в ливонских городах отнюдь не сводились к простому запрету на участие в прибыльной русской торговле «заморских» ганзейцев. Например, в случаях с солью, если «заморянин» или его служитель не сбывали ее местным бюргерам, а находили покупателя среди приезжих русских купцов, они должны были заключить с ним сделку «на условиях машупии» (28/1, fol. 4v.). Машупия (Maschuppie, mascopei), или «кумпанство» (cumpanei, compagnia)[198] являлись разновидностью торговой кооперации, которая предполагала обязательное участие в сделке «гостей», выступавших в роли продавца и покупателя, еще и посредника из местных уроженцев, который мог рассчитывать на выплату комиссионных (28/1, fol. 4v.). Такая форма сотрудничества, по мнению любечан, сама по себе не противоречила свободе соляной торговли, поскольку являлась частью обычая, поскольку к началу 1550-х годов практиковалась уже более полувека, как это доказано «на основании старинных торговых книг и записей здесь в Любеке» (28/1, fol. 4v.–4r.). И хотя такая форма кооперации ввергала торговых партнеров, вынужденных оплачивать услуги посредников, в дополнительные расходы, купцы из Любека соглашались с этим условием из опасения, что ввиду нараставшей «нидерландизации» балтийской торговли[199] потеряют место основного западного поставщика соли на русский рынок, уступив его голландцам, благо, на момент составления жалобы те, как это было известно ее составителям, уже вовсю промышляли в Ревеле подобными «махинациями» (felschup) (28/1, fol. 4v.–4r.).

Магистраты ливонских городов устами своих представителей на ганзетагах всячески отрицали покушения на свободу русской торговли «заморян» и в качестве доказательства ссылались, в частности, на согласие любекских ратманов соучаствовать в финансировании ганзейского посольства в Москву, прозвучавшее на ганзетаге 1540 года. По этому поводу ливонские участники собрания заметили: «Ведь если бы торговля с русскими не была свободной, им [господам Любека] не было б нужды позволять обременять таким образом себя и свои товары» (28/2, fol. 10r.). Вместе с тем они не преминули заметить, что свободу торговли ганзейцам жаловали ливонские государи (ландсгерры), имея в виду магистров ливонского ответвления Немецкого (Тевтонского) ордена, которые с 1347 года, после покупки орденом Северной Эстонии у датской Короны, представляли в Ревеле власть его верховных магистров, в то время как запрет прямой торговли иноземных «гостей» друг с другом относится к старинным городским обычаям Ревеля и потому не может считаться отрицанием принципа свободы (28/1, fol. 5r.).

Будучи частью городского права, неподвластного ландсгеррам, которые ведали «делами земли» (lantsacke), но не «делами купцов» (kopmansacke)[200], «гостевые» ограничения тем самым утверждались как компонент сугубо внутригородской жизни, и их наипервейшей целью провозглашалось благоденствие и повышение доходов ливонских бюргеров. Обязательства горожан, вытекавшие из городских привилегий, образовывали правовой фундамент любого ганзейского города[201], чем и объясняется убежденность ливонских ратманов в справедливости исключительности статуса их сограждан, которые в отличие от иноземцев несут общественные, военные и государственные повинности, отвечая за них жизнью и имуществом. В Ревеле, в частности, заявляли о необходимости в сжатые сроки силами горожан построить в порту укрепление в виде больверка, улучшить дороги, башни, валы и стены, оснастить их необходимыми постройками, от чего обычно бывают избавлены «заморяне» и «чужаки», которые только и умеют, что наживать себе капиталы за счет ревельцев (28/1, fol. 6v.). Обращает на себя внимание, что «заморские» ганзейцы в этом контексте уравнены с неганзейцами-«чужаками» на том основании, что те и другие не несут городских повинностей, вследствие чего они на равных должны считаться в ливонских городах «гостями» со всеми вытекавшими из этого звания последствиями.

Среди доказательств того, что русская торговля для купцов из Любека и «прочих, кто в Ганзе», в ливонских городах абсолютно свободна, их магистраты указывали на право любечан закупать там весь ассортимент русских товаров, как то «воск, белку, куницу, соболь, выдру, ласку, горностай, лен, сало, пеньку и всякий товар, который русские вывозят [из России], без всякого исключения» (28/1, fol. 6r.). При этом, однако, было оставлено без ответа пожелание любечан не исключать ничего из импортируемых ими западноевропейских товаров, среди которых названы соль, сельдь, зейм как разновидность меда, свинец, латунная проволока, квасцы, финики, изюм и пр., которые предназначались для доставки в Нарву, Дерпт или Новгород. Вышеприведенный пример соляной торговли в Ревеле подтверждает существование там определенных ограничений, как и хорошо известные, правда, не слишком эффективные запреты отправки в Россию оружия и стратегического сырья, включая металлический прут, латунь, олово, медь, инициированные ливонскими ландсгеррами[202]. В условиях эмбарго со стороны государей, т. е. в рамках «дел земли», ливонские города попросту не имели возможности гарантировать вседозволенности заморского импорта, чего добивались от них господа «заморяне», и лишь режим «необычной» торговли позволял решать подобные проблемы без особой огласки.

Очередным камнем преткновения по поводу «ливонских обременений» явились запреты магистрата Ревеля «заморским» ганзейцам доставлять свои товары в Нарву для продажи русским купцам, иными словами, то, что в ганзейской среде именовалось «нарвскими плаваниями». Любечане в связи с этим жаловались: «В прежние времена для любых [купцов] в Любеке и в принадлежащих к Ганзе [городах] плавания в Нарву были свободными, ныне же подобного не положено разрешать, разве что по особому расположению (uth sunderlicher gunst)» (28/1, fol. 2v.). Нарва, как и соседствовавший с ней Ивангород, к тому времени уже стали местом сосредоточения западноевропейских товаров, предназначенных для торговли с Россией, и одной из главных торговых площадок для приобретения русской экспортной продукции[203], хотя Ревель, продолжавший видеть в Нарве всего лишь собственный пригород, всячески пытался сковать ее предпринимательскую активность, в частности, чинил препоны ее планам по вхождению в Ганзейский союз[204]. «Нарвские плавания», совершавшиеся ганзейцами в обход ливонских городов, как принято считать, стимулировали низкие закупочные цены на русскую продукцию[205], и потому число участвовавших в них купцов к неудовольствию Ревеля год от года возрастало, что создавало условия для процветания такого рода предпринимательства в годы Ливонской войны[206]. В ответ на упреки любечан по поводу запретов «нарвских плаваний», справедливость которых в данном случае сомнений не вызывает, ревельцы объявили эту меру вынужденной, вызванной тем, что «заморяне» заключают в Нарве прямые сделки с русскими, «которые также с того [с нарвской торговли] имеют прибыль» (28/1, fol. Зr.).

Еще один важный аспект «ливонских обременений» вновь отсылает нас к проблеме торговых приказчиков, гезеллен, которые представляли в ливонских городах купцов Любека и в этом качестве торговали там беспошлинно. Использование услуг гезеллен в ливонской внешней торговле было среди любекских купцов очень популярно. На ганзетаге 1540 года, как следует из его рецессов, Герман Зикман свидетельствовал, что на протяжении 24 лет вел дела в Ливонии со своими гезеллен; Иероним Шинкель и Иоганн Плесков сами торговали там в юношеские годы, т. е. пребывая в ранге гезеллен[207] (28/2, fol. 9r.). Ревельцы, как это уже было видно в эпизодах с торговлей солью, отказались признавать за служащими привилегии их хозяев, а также, ссылаясь на постановления ганзетагов («из рецессов всех городов»), настаивали на обязанности гезеллен нести расходы на нужды города и платить положенные пошлины («они тоже должны помогать с тяжелыми расходами»). Помимо этого, они оспаривали возможность тем, «кто не проживает постоянно в Любеке или Ревеле, но извлекает там свои прибыли, жаловать бюргерские свободы» (28/1, fol. 6v.–6r.). Злоупотребления гезеллен выдает еще один случай, имевший место в Дерпте на рубеже 1530–1540-х годов. Случилось так, что местный бургомистр удостоверил сделку по закупке русских товаров двумя гезеллен, бюргерами этого города, и в записи указал их владельцами товара в отсутствие «какой бы то ни было машупии (maschuppie), будь то в Любеке или где-то там еще», хотя эти двое, как видно из жалобы, действовали в рамках машупии, выступая в роли посредников. Неизвестно, произошло это по злому умыслу или случайно, но в любом случае подлинные владельцы товаров из числа «заморян», на кого работали эти служащие, потеряли свою часть прибылей. И по поводу этого прецедента в жалобе заявлено: «Из этого можно ясно заметить, что ливонские города не думают ни о чем другом, кроме как основательно навредить [любекским] купцам» (28/4, fol. 17v.). Нет сомнения, что здесь присутствует такой характерный для того времени риторический прием, как плюрализация фактов, рассчитанный на усиление их эмоционального восприятия, что, однако, выдает озабоченность граждан Любека подобными прецедентами.

Чтобы ограничить круг гезеллен, занятых во внешней торговле, ввиду множества возникавших в связи с ними проблем, ливонские города постановили «не брать или не принимать молодежь и служителей из чужих наций для поддержания торговли под страхом утраты [нарушителем] городских и купеческих свобод и прав» (28/2, fol. 11v.). В этой, на первый взгляд, незначительной детали коренился глубокий смысл, поскольку подобный запрет нанимать в качестве торговых агентов чужеземцев существенно сокращал возможности любекских купцов по распространению своего предпринимательства через Ревель на рынки России и Швеции, главным образом, Выборга. Такой запрет был сродни препятствиям в изучении неганзейцами русского языка, которые ливонские города чинили своим конкурентам с XV века — и все для того, чтобы не утратить свое место посредников в торговле европейских стран с Россией[208].

Несмотря на то, что основным виновником покушений на свободу своей русской торговли «заморяне» считали Ревель, долю упреков за отсутствие лояльности к ним получил и магистрат Дерпта: «В Дерпте существовала свобода [товарообмена в кредит <...>, ныне же любекские купцы от того отстранены, и никого к тому не допускают» (28/1, fol. 2r.). Сорок лет назад Стюарт Дженкс опроверг ранее существовавшее убеждение, что Ганза противилась использованию кредитных операций и денежных сделок вместо традиционных меновых, указав на ситуативность ее «кредитной враждебности». Одним из ее наиболее заметных проявлений этот историк считал нежелательность кредитной торговли ганзейцев в России ввиду опасности конфликтов с русскими, способных привести к разрыву русско-ганзейских торговых отношений, а также «враждебности славян к кредитам»[209]. Последнее высказывание более чем сомнительно, поскольку в средневековом Новгороде и Пскове еще с домонгольских времен существовали развитые кредитные отношения как внутри, так и вне рамок общения новгородцев с Ганзой[210]. Поэтому неслучайно, что кредитные сделки наряду с прочими ганзейскими торговыми «инновациями» с русской стороны оказались широко распространены и оставили след в развитии русско-ганзейской «необычной торговли», самое прямое отношение к которой имели Дерпт и Псков как его ближайшие торговые партнеры. С начала 1530-х годов любекские купцы через своих гезеллен стали утверждаться на только что открытом Немецком дворе Пскова[211], и потому ограничения их кредитных и денежных операций в этом городе по инициативе ливонских магистратов, вне сомнения, крайне негативно отразилось бы на доходах подвизавшихся на псковском рынке любечан.

Большой блок сетований любекских купцов был посвящен многократному возрастанию платы за взвешивание доставляемых ими товаров (весчее, weghede) в ливонских городах. В одном из документов подборки сказано, что в старину в счет весчего ганзейцы, приезжавшие по торговым делам в Ливонию, платили 1 шиллинг за мешок перца, столько же за шиффунт (10 пудов, или 163,8 кг) воска, льна, пеньки, соли, свинца, олова, меди и прочих товаров, но к моменту составления жалобы, т. е. к началу 1550-х годов, за взвешивание мешка перца с «заморского» купца уже требовали 1 марку, или 16 шил., за шиффунт пшеницы — 9 шил., за прочие названные товары — по 6 шил. (28/4, fol. 13v.). Записка с заголовком «Сколько следует давать с товаров за взвешивание», использованная в качестве приложения к любекской жалобе, в целом подтверждает указанные цены: 6 шил. действительно взимали за шиффунт воска, шерсти или шелка, а также за бочку (форма упаковки, вмещавшая товар примерно в ^_1/16 часть ласта) меда и за 4 шиффунта деревянных предметов («бочка с деревом»). За бочку сала весом в 1 шиффунт полагалось 4 шил., за бочку льна весом свыше 4 шиффунтов — тоже 4 шил., т. е. по 1 шил. за шиффунт. Высокими были выплаты за металлические изделия, которые завозились в Россию через Ливонию зачастую в обход эмбарго и служили прикрытием для контрабанды[212]. Завес шиффунта больших котлов оценивался в 8 шил., тогда как в ряде случаев в счет шел штучный товар: круг олова 1 шил., моток латунной проволоки 3 шил. А за такую массивную продукцию, как пушки (bussen) и колокола (klocken), полагалось заплатить по 1 шил. за каждый шиффунт веса — тут в расчет брали значительную тяжесть каждого такого изделия. За мешок перца платили, как и в старину, 1 шил., за фунт шафрана — 1 пфенниг и столько же за 4 фунта гвоздики, муската и т. п. Детали в жалобе и записке могут не совпадать, что понятно ввиду отсутствия доказательств их единовременного возникновения, но тенденция возрастания весчего на ливонских рынках просматривается вполне определенно: если прежде оно исчислялось в 1 шиллинг с шиффунта веса любого товара, то после 1540 года его размер стал не только варьировать в зависимости от разновидности товара, но и немало вырос, в среднем в 4–9 раз. К этому надо добавить, что взимание весчего с чужеземных купцов, включая «заморян», в ливонских городах кратно возрастало, если они складировали там свои товары. В этих случаях перед их дальнейшей отправкой купцы должны были «те же самые товары вновь завесить, будто раньше этого не было, и заплатить столько же весчего» (28/4, fol. 13v.).

Записка принадлежала одному купцу, который производил подсчет взвешивания своих товаров за один конкретный раз. Ее содержание соответствует ганзейской традиции, согласно которой купец во избежание большого риска формировал партию товаров из разнообразных «артикулов». В данном конкретном случае мы замечаем отсутствие самых расхожих ганзейских импортных товаров — соли, сельди и тканей, поскольку автор записки, которым, скорее всего, был гезелле богатого купца, специализировался на доставке текстильного сырья (шерсти, шелка, льна), пеньки для изготовления канатов и веревок, металла (олова) и изделий из них (больших котлов, проволоки, пушек, колоколов), а также пряностей (перца, шафрана, гвоздики, муската, аниса) и экзотических южных продуктов (изюма, миндаля), которые, как показали недавние исследования, благодаря тесным контактам купцов Балтийского и Средиземноморского регионов не были в Ливонии чем-то необычным[213]. В перечень оказались включены товары ганзейского импорта и русского экспорта (воск, лен, пенька), что заставляет думать о том, что партия товаров готовилась для отправки не в Россию или Германию, а, скорее всего, в Швецию, в Выборг, который был тесно связан торговыми отношениями с Ревелем[214]. С учетом того, что груз измерялся десятками шиффунтов и в его состав входили пушки и колокола, ясно, что под погрузку готовился крупный корабль, а не легкие шуты, в большом количестве перемещавшиеся между Ревелем и шведской Карелией.

Возвращаясь к содержанию любекской жалобы 1551 года, отметим, что большим скандалом обернулись манипуляции властей Ревеля с грузовыми весами. Прежде всего любечан возмутила произвольная отмена обычая, по которому при взвешивании каждого шиффунта товара купцу полагался бонус в виде пяти лиспунтов (ок. 8,5 кг, пятикратно 42,5 кг) беспошлинного веса. В дополнение к тому ревельцы изменили шкалу грузовых весов (пундов, лодов), уменьшив значение каждого ее деления, шлепера (sleper), с 4 ½ лиспунта, как в Любеке, до 4 лиспунтов, «что является большим урезанием» (28/4, fol. 13v.–13r.). Вес товара, приходившийся на каждый шлепер, в разных ганзейских городах варьировал[215], но любечане потребовали от магистрата Ревеля привести в порядок весы, используя «старинную книгу шлеперов (Sleper)» (28/4, fol. 13r.). Источник с таким названием нам неизвестен, но можно предположить, что речь шла о постановлении ливонского штедтетага от 24 января 1519 года в Риге, в рецессе которого фиксировались размеры шлеперов в ливонских городах[216]. В ответ на это требование со стороны ливонцев было заявлено о наличии у них права вводить «всякие необычности» (alle unplicht) точно так, как в своем городе поступают ратманы Любека, и о намерении настраивать весы на свой манер, руководствуясь единственно пожеланиями своих сограждан (28/4, fol. 13r.).

Далее стороны подняли вопрос об измерении морского пути в зоне каботажного плавания вдоль ливонского берега. Вместо морских миль (Weke Sees), которыми он традиционно исчислялся, Любек, руководствуясь собственными интересами, вернее, интересами любекских фрахтовщиков, принадлежавших к числу его господ, приказал властям ливонских портовых городов учредить систему западных кеннингов (kenninge) — отрезков длиной 12–18 морских миль, каждый из которых отмечался специальными знаками, позволявшими морякам ориентироваться и отмечать пройденный путь[217]. Предполагалось, что расходы на это возьмут на себя ливонские города. Поэтому в ответ магистрат Ревеля принял решение о взимании с ганзейских кораблей, заходивших в его гавань, «необычный побор» (ungewontlichen upgesettedenn) в виде «портовых денег» (havenn gelde), которые предполагалось направить на строительство в порту оборонительного бастиона, больверка: «Корабли облагаются совершенно обременительно, а именно с 50 ластов по три рижских марки, а с сотни ластов шесть марок. Если корабль большего размера, то [с него берут] 98 марок и в дальнейшем, как бы часто он ни приходил, с него следует давать те же деньги, которые поистине не маленькие» (28/4, fol. 15v.–15r.). Не исключено, что введение кеннингов имело отношение к отмеченному в жалобе вздорожанию фрахта малотоннажных шутов, предназначенных для каботажных плаваний (28/1, fol. Зг.), ведь нужно же было ревельским властям компенсировать расходы города по установлению путевых отметок.

По идее, в папке Gravamina Livonica вполне логично было бы видеть протокол совещания ливонских городов с представителями Любека в Риге от 14–25 сентября 1551 года, для которого и была составлена любекская жалоба со всеми ее приложениями. Из тезисного изложения решений этого совещания в статье Г. Холлина[218] известно, что любечане там намеревались отстоять для своих сограждан свободу торговли с русскими в городах Ливонии, которая, по их словам, была пожалована датскими королями и ливонскими магистрами, которые являлись носителями государственной власти в Риге и Ревеле. В рассматриваемом документальном комплексе этого документа нет, хотя нельзя исключить, что он там имелся, но был потерян — во всяком случае, в одном из ее документов от 1559 года есть ссылка на решения данного совещания (28/7, fol. 33r.).

Воспользовавшись его копией из собраний Ревельского магистрата в Таллинском городском архиве, отметим, что ливонские города в ответ на заявление представителей Любека о праве на торговлю с русскими в Ревеле, пожалованном в старину его государями, не пожелали его признавать, так как городской совет его не ратифицировал. Все ливонские ратманы, присутствовавшие на собрании в Риге в 1551 году, проявляли единодушие в признании правомерными ограничения «гостевой» торговли как пагубной для их сограждан и расходившейся с городским правом: «Мы <...> выступаем против необоснованного требования ослабить наши города тем, что получение прибылей, на которые [наши] сограждане имеют больше прав, чем гости и чужаки, будто бы должно быть свободным». И далее: «К тому же обстоятельства теперь совсем иные, чем прежде, потому что число жителей сильно увеличивается, и все хотят кормиться и жить за счет русской торговли, особенно в Ревеле, куда русские с Пятидесятницы[219] до Варфоломея [24 августа] прибывают в небольшом количестве. Здесь испокон веков торговали только новгородские купцы, а теперь и новгородские, и стокгольмские, и бергенские, английские, нюрнбергские, франкфуртские без различия <...>. Теперь порядка нет, все действуют без различия и принимаются как граждане. Чья вина? Вот уж поистине не этих [ливонских] городов!»[220]

Из этого эмоционального высказывания следует, что ливонских ратманов пугал не столько наплыв иноземных «гостей», который, если уж на то пошло, был залогом процветания их городов, сколько наблюдавшаяся девальвация городских привилегий, прав и свобод, благодаря которым ганзейские города Ливонии пребывали в исключительном положении посредников и не без выгоды для себя обеспечивали приток на Запад Европы столь востребованного ими русского сырья. Первым шагом к конечному устранению этой некогда устойчивой конструкции могло стать признание равенства прав на торговлю с русскими между ливонскими бюргерами и неизвестно откуда заявившимися «понаехами» — да простит меня читатель за этот вульгаризм! Во избежание этого ливонским горожанам и пришлось держать глухую оборону, используя в качестве оружия антигостевую политику, в которой, если отвлечься от непосредственно связанных с тем событий, можно обнаружить присутствие ценностных установок, что были присущи средневековому коммунальному сознанию.

Чтобы покончить с «ливонскими обременениями», «заморские» ганзейцы еще в начале 1545 года попытались расположить к себе ливонского магистра Германа фон Брюггенея, который указал магистратам ливонских городов покончить с их «новшествами», вредящим ганзейской торговле[221], но ничего не добился, поскольку своим приказом вышел за пределы подведомственных ему «дел земли», не имея полномочий вмешиваться в «дела купцов».

Петров двор, названный так по своему главному сооружению, католической церкви Св. Петра, более известный как Немецкое подворье, некогда располагался на Торговой стороне Великого Новгорода близ пристани и Торга, где-то между Ильиной и Михайловой улицами и являлся одной из четырех ганзейских контор, расположенных, кроме Новгорода, в Лондоне, Брюгге и норвежском Бергене, которые наряду со стапелями образовывали костяк всего ганзейского экономического пространства. Пользование конторами считалось привилегией, распространявшейся исключительно на граждан ганзейских городов, благодаря которой они получали не просто место проживания и ведения торгового обмена в чужих краях, но и возможность консолидации в пределах общего правового поля, образованного ганзейскими обычаями, пожалованиями государей, пунктами договоров и положениями уставов, в случае с Новгородом — Новгородской шры (скры, шраги)[222]. В 1494 году Немецкое подворье по не вполне понятным причинам было закрыто великим князем Иваном III[223], что положило начало затяжного кризиса русско-ганзейской торговли, продолжавшегося до заключения в 1510 году торгового мира и возрождения Немецкого подворья четырьмя годами позже. Состояние новгородской конторы после 1514 года оказалось много скромнее, чем веком раньше, но ганзейцы на заседаниях ганзетагов долгое время упорно выступали за его благоустройство и поддержание, возможно, в заботах о престиже Ганзы, возможно, из-за опасения конкуренции[224]. Русско-ганзейский торговый мир 1514 года действовал почти без изменений до начала Ливонской войны[225], но периодически в ганзейской среде возникала идея об отправке посольства в Москву от имени всей Ганзы с той или иной целью, как это было в 1520–1521, 1534, 1545, 1549, 1551, 1555, 1556–1557 годах[226], чего, однако, так и не случилось — первое с начала XVI века представительное посольство Ганзы появилось лишь в 1603 году при дворе Бориса Годунова[227]. До этого момента вопросы, касавшиеся русской торговли с Западом, в нарушение древнего обычая размежевания «дел купцов» и «дел земли», но в соответствии с изменившейся ситуацией, фиксировались в государственных договорах великого князя Московского, с 1547 года царя, с ливонскими ландсгеррами, которых представлял магистр Немецкого ордена в Ливонии. Таким образом были заключены русско-ливонские договоры 1521, 1530/1535, 1550 и 1554 годов.

В восстановлении Немецкого подворья 1509–1514 годов Ревель проявлял повышенную активность, вполне понятную с учетом его статуса «новгородского стапеля», множества ревельских бюргеров, занятых там в качестве купцов и гезеллен, опасений конкуренции со стороны «чужаков», которые, согласно расхожим слухам, намеревались взять подворье в свои руки и тем самым закрепиться на новгородском рынке[228]. Словом, восстановление новгородской конторы для ганзейцев определенно имело смысл, но сделать это без санкции всей Ганзы, зафиксированной в рецессах ганзетага, не представлялось возможным. Важно также помнить, что решение вопроса о Немецком подворье зависело от воли русского государя, но ливонские города, на которых по традиции возлагалась ответственность за дипломатический диалог с русской стороной, сами по себе были слишком малой величиной, чтобы без одобрения всей Ганзы наладить с ним полноценные контакты и обеспечить подписание соответствующего договора. Посольства в Москву сопровождались немалыми расходами, для покрытия которых тот же ганзетаг должен был, как обычно бывало в подобных случаях, предоставить финансирование, например, учредить в этих целях пунтцолль, «фунтовую пошлину» (puntzoll, puntghelt, pecunia libralis), взимавшуюся в ганзейских портовых городах с товаров и кораблей в случаях экстренной необходимости[229]. Вмешательства Ганзы в дела Немецкого подворья требовала также неспокойная обстановка, сложившаяся там вследствие преобладания мало чтивших порядок молодых гезеллен, распространения «необычной торговли», а также слабой гарантированности «старины» и русско-ганзейских договоренностей со стороны русских государственных структур. Новгородская администрация действовала в соответствии с принципом «раз император всех русских что сказал, то по-другому и быть не может»[230], даже если это противоречило укоренившимся правовым нормам. Приоритет государевой воли над обычаями, подчас подрывавший или даже разрушавший «старину», в отечественной историографии довольно часто воспринимается как результат укрепления субъектности централизованного Российского государства и упрочения его регулятивных способностей в торговых делах[231], и даже как свидетельство зарождения российского меркантилизма[232], хотя правильнее будет говорить о русском варианте начальной стадии огосударствления экономики в ее позитивных и негативных проявлениях, имевших место в ряде западноевропейских стран XVI века[233]. Возвращаясь к теме состояния Немецкого подворья в первой половике века, надо отметить, что свою лепту в его дестабилизацию вносило соперничество Ревеля и Дерпта за административное первенство, от чего, помимо прочего, зависел порядок распределения денежных средств от пунтцолля[234].

Привлекать внимание «заморян» к проблемам Немецкого подворья ливонским городам немало помогала общая установка ганзетагов первой половины XVI века на сохранение ганзейских контор в условиях переживавшегося ими кризиса[235]. Их кризисное состояние, как это показала Улла Кипта на примере конторы в Брюгге, предопределялось продвижением Ганзы по пути институционализации, замены отдельных ганзейских учреждений, к которым относились и конторы, системой административных институтов, на формирование которых была нацелена реформаторская программа ганзетагов середины столетия[236]. Благодаря стапельному праву и своим привилегиям конторы, как повелось исстари, являли зримое выражение ганзейского присутствия за пределами Священной Римской империи[237], однако с началом Нового времени расширение государственных прерогатив в сфере экономики предопределило девальвацию их привилегий и способствовало развитию индивидуального предпринимательства, которое все более настойчиво прорастало сквозь прорехи неуклонно разлагавшейся ганзейской «сети».

Вопрос о дальнейшей судьбе новгородской конторы был вынесен на суд ганзетагов уже вскоре после ее возрождения в 1514 году. В 1517 году участники собрания провозгласили, что Немецкое подворье достойно сохранения, поскольку от него зависело процветание прочих контор («много лет оно сохранялось в качестве одной из четырех ганзейских контор, благодаря которой премного благоденствовали конторы в Брюгге и Лондоне»[238]). Тесную связь Немецкого подворья с конторой в Брюгге в плане пушной торговли много лет назад показал М. П. Лесников[239]. Что же касается его оживленных отношений со Стальным двором, как именовалась ганзейская контора в Лондоне, то с учетом быстрого развития английского флота легко понять потребность поставок туда русского строевого леса, смолы, пеньки и льна для изготовления парусины. Ливонские ганзейцы во главе с Ревелем ввиду этого предостерегали ганзейское сообщество от фатальных последствий перехода новгородской конторы к неганзейцам-«чужакам» или ее переноса из Новгорода в Нарву, на чем в 1515–1521 годах настаивал ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг, и запись на полях рецесса 1521 года «Господа из Ревеля очень настаивали на сохранении конторы в Новгороде»[240] дает представление о словесных баталиях на эту тему. В 1521–1525 годах в связи с ожиданием переговоров по продлению русско-ганзейского торгового мира реплики о вероятном переходе новгородской конторы к «чужим нациям» или к «ненемецкой нации» часто встречались в ревельской корреспонденции[241], а к концу 1520-х годов стараниями ливонских городов этот вопрос был включен в перечень наиболее актуальных задач Ганзы, направленных на противодействие ее наиболее сильным конкурентам.

Ганзетаг 1521 года, следуя инициативе представителей Ревеля, признал необходимость Немецкого подворья[242], но его решение, принятое в рамках «дел купцов», не нашло отражения в русско-ливонском договоре этого года[243], как и в договоре 1535 года[244] по той простой причине, что оба они относились к «делам земли» и касались государственных проблем. Вопрос о сохранении Ганзой Немецкого подворья в рамках продления торгового мира с Россией при некотором расхождении в мнениях был положительно решен участниками ганзетага 1540 года[245], вслед за чем следовало ожидать посольства Ганзы в Москву. Процесс его подготовки, однако, несколько затянулся, а меж тем весной 1542 года подворье в Новгороде сгорело при подозрительных обстоятельствах, о чем Любеку вместе с просьбой об оказании денежной помощи сообщили ратманы Дерпта[246]. В Любеке решили общими усилиями сохранить подворье, чтобы оно «не запустело или не перешло в чужие руки», после чего любекский магистрат предложил вендским городам профинансировать его восстановление путем либо увеличения платы за постой (шота), либо учреждения пунтцолля, средства от которого планировалось потратить на посольство в Москву и на строительные работы. Города «заморской» Ганзы предложение в большинстве своем поддержали, хотя и разошлись во мнениях в связи с выбором формы финансовой поддержки[247].

В 1545 году Любек, готовясь к переговорам с русским государем по поводу подворья, решил действовать напрямую, не прибегая к посредничеству городов Ливонии. В письме его магистрата к Ивану IV от 27 февраля говорилось, что вопрос о Немецком подворье требует разбирательства вместе «со многими привилегиями и свободами», из-за нарушения которых число приезжавших туда ганзейских купцов в последнее время сильно сократилось. «Совместно с союзными нам близкими и друзьями из 72 [ганзейских] городов мы желаем и очень склоняемся к тому, чтобы вновь обрести и получить это наше подворье в Новгороде и то поселение держать и продлевать, как повелось со старины, коль скоро города, их купцы, их бюргеры и уроженцы будут гарантированы в плане своей жизни, имущества и безопасности, а также станут пользоваться и довольствоваться своими привилегиями и свободами, остающимися по старине без нарушений и сокращений»[248]. Взамен великокняжеской милости, гарантировавшей ганзейским городам пользование Немецким подворьем и его привилегиями, они обещали великому князю Московскому, его наместникам и всей русской нации великую честь и славу в пределах всей католической Европы, что не могло не импонировать молодому государю, готовившемуся тогда принять царский венец. Это послание в 1545 году по неизвестной причине не было отправлено, но его полный латинский перевод от 20 февраля 1548 года[249] имперский город Любек использовал в качестве своего поздравления Ивану IV по случаю его венчания на царство; молодой государь в свой черед проявил благосклонность к Ганзе, от которой немало зависел успех столь важной для него миссии Ханса Шлитте[250]. Можно отметить, что именно ганзейцы, руководствуясь прагматическими соображениями, первыми из западноевропейцев признали царский титул русского государя и в официальных посланиях величали его в дальнейшем не иначе как «император» (Kaiser), или «император всех русских» (Keyser aller Russen). Правда, в документах из подборки Gravamina Livonica, не предназначавшихся для публикации, Ивана IV продолжали по старинке именовать великим князем, что подтверждает мнение А. И. Филюшкина о в целом индифферентном отношении западноевропейцев к его царскому титулу[251].

На ганзетаге 1549 года, где «заморяне» вновь подвергли критике враждебные им «ливонские обременения»[252], было принято решение об отправке в Москву представительного посольства в составе ратманов из Любека, Гамбурга, Данцига, Кёнигсберга, Риги и Ревеля, что шло вразрез с вековым ганзейским обычаем доверять посольские миссии в Россию ливонским городам, но, безусловно, демонстрировало повышенный интерес к русскому рынку «заморских» городов. Впрочем, посольство в Москву, запланированное на осень 1549 года, не состоялось, и вернуться к этой идее ганзейцы смогли только после жарких прений по поводу «ливонских обременений», которые случились между ливонцами и представителями Любека на их переговорах в Риге в 1551 году, а также на ганзетагах 1553–1554 годов, о чем свидетельствуют инструкция для делегации Кёльна, составленная в мае 1553 года, и выписка из рецесса заседания ганзетага «на Эрмита» (6 октября) 1554 года из подборки Gravamina Livonica.

Проблемы новгородской конторы, на первый взгляд, мало соответствовали задачам дня ганзетагов 1553 и 1554 годов, с которых стартовала программа внутриганзейских реформ[253], но в контексте связей Немецкого подворья с прочими ганзейскими конторами, прежде всего, со стапелем в Брюгге, к чему особо привлекалось внимание собрания[254], тема не выглядела сторонней. Господа Ганзы на тот момент вплотную приступили к решению вопроса о переносе нидерландской конторы из Брюгге в Антверпен, в связи с чем сторонники ее прежнего расположения выступили с обвинениями в адрес Ревеля в потакании голландцам и прочим неганзейцам, которые предпочитали закупать русские товары в Ливонии, а не в Брюгге, как того требовал обычай, из-за чего ганзейская контора там и пришла в полный упадок[255]. На ганзетаге 1553 года ряд делегатов из немецкого Заэльбья даже инициировал запрет продажи неганзейцам русских товаров в прусских и ливонских городах, что было крайне невыгодно для Ревеля и Данцига, но ревельцы в предвкушении возрождения Немецкого подворья в Новгороде сочли для себя возможным согласиться на это условие[256]. Они уверяли присутствовавших, что великий князь Московский весьма расположен к ганзейцам и ожидает их посольство, для которого уже выслал подорожные грамоты[257].

Возможно, уважаемый читатель сочтет слегка затянутой предысторию появления документа 1554 года из папки Gravamina Livonica с выпиской рецесса заседания ганзетага от 6 октября, посвященного «русским делам» Ганзы и, главное, ее новгородской конторе, но без понимания случившегося с ней в предшествующие годы трудно будет уловить суть уготованных ей перемен. Вопрос о сохранении Немецкого подворья в Новгороде участники ганзетага 1554 года, как и годом ранее, посчитали приоритетным при вынесении решения о возможном перемещении основной ганзейской конторы, стапеля, из Брюгге в Антверпен (28/5, fol. 19v.). Они опасались, что из-за потери конторы в Новгороде ганзейские города утратят свои привилегии в торговле с Россией[258], включая право «чистого пути», льготы по пошлинам и прочие правовые гарантии, объединенные понятием «старина», которые фиксировались русско-ганзейскими договорами и имели прямую связь с Немецким подворьем.

На протяжении трех десятилетий после восстановления Немецкого подворья в 1514 году в роли основного поборника его сохранения выступал Ревель, однако при рассмотрении этого вопроса на ганзетаге 1554 года на первое место выдвинулась Рига. Ливонские города там представлял рижский бургомистр Юрген Пален, при том что Рига была больше заинтересована в литовско-белорусском, а не в новгородском рынке[259]. Настаивая на выполнении постановления ганзетага 1549 года, в принятии которого Пален принимал участие еще будучи ратманом, он недвусмысленно дал понять, что в отсутствие Немецкого подворья ганзейские города рискуют утратить русский пушной рынок, который уже и так прибирали к рукам «очень многие люди — литовцы, краковцы, пассаусцы и прочие, которые ее [пушнину] держат в своих руках и доставляют в Лейпциг и прочие места» (28/5, fol. 19r.). Делегаты прочих ганзейских городов в целом с тем согласились, хотя при мысли о введении пунтцолля на нужды новгородской конторы и посольства в Москву большого воодушевления не проявили, даже сочли подобное нерациональным. Поскольку, однако, Ревель уже заручился предварительным согласием царя, представители городов решили согласиться с этой мерой в ожидании если не участия русского государя в содержании подворья, то хотя бы заверенных им гарантий безопасности для его обитателей.

Председательствующий на собрании бургомистр Любека, имя которого в тексте опущено, также высказался за то, что следует «сохранить ганзейский стапель в Новгороде как дополнение к конторе в Брюгге или где еще может располагаться [ганзейская] резиденция в Нидерландах», и при этом не преминул отметить, что без новгородского подворья и связанных с ним больших расходов можно было бы вполне обойтись, если бы три главных ливонских города не препятствовали русской торговле купцов «заморской» Ганзы на своей территории (28/5, fol. 19r., 21v., 23r.). Новгородская контора в условиях «ливонских ограничений» нужна была любечанам как зона свободной торговли, альтернативная ливонским городам с их антигостевой политикой. Более предпочтительным считалось иметь возможность, «чтобы все купцы, принадлежащие к Ганзе, как повелось со старины, могли бы там [в Ливонии] у русских свободно покупать и продавать», но поскольку ливонцы не хотят отменять свои запреты «во имя старинного родства и ради блага их городов» (28/5, fol. 21r.), нужно озаботиться расширением пропускной способности новгородской конторы. Любопытно, что при таком раскладе любечане допускали для своей русской торговли замену Новгорода «другими подходящими местами и дорогами» (annderen gelegenn ordenn unnd wegenn) (28/5, fol. 21r.) и даже зондировали для того почву в новгородских правительственных кругах, правда, пока безрезультатно.

Подобные усилия воспринимаются как знак первого проявления в кругу «господ» Любека, тесно связанных с международной торговлей, идеи «русского стапеля», предполагавшей создание сети любекских торговых факторий непосредственно в России. В документе 1554 года эта мысль наблюдается еще в эмбриональном, неоформленном состоянии, но пройдет не так много лет, и она заявит о себе в торговой стратегии Любека начала 1570-х годов[260]. Пока же руководству Любека, для которых ведущая роль Ревеля и Дерпта в новгородской конторе не представляла секрета, более перспективным казалось устранение «ливонских обременений». По этой причине бургомистр Любека не упустил случая пригрозить ливонским городам вероятностью негативной реакции русского государя на запреты торговли «заморян» с его подданными в городах Ливонии, из-за чего тем трудно будет рассчитывать на его благосклонность (28/5, fol. 21 г.–22r.)[261]. Взывая к разуму участников ганзетага, он просил их повлиять на ливонские магистраты, чтобы те перестали вредить «заморянам», но стали себя вести справедливо и как надлежит поступать соседям.

Рижский бургомистр Пален, представлявший на ганзетаге три ливонские «коммуны», в своем ответном слове указал, что их господа едины во мнении относительно необходимости восстановить Немецкое подворье, но что касается пунтцолля, то он не имеет от них четкого указания. И поскольку разговор все время возвращался к проблеме свободной торговли с русскими купцами в Ливонии, бургомистр указал, что считает актуальным заявление, сделанное «господам любекским посланцам» «где-то два года тому назад», причем речь явно шла о переговорах в Риге 1551 года, о которых говорилось выше. Говоря же о ливонских «гостевых» запретах, он опять обратился к прискорбному состоянию новгородской конторы, откуда ганзейцы вытесняются множеством «чужаков» и «чужих наций», и заметил, что во избежание подобных прецедентов в ливонских городах их власти теперь «двери и окна открывают не каждому», из-за чего уровень торговых прибылей падает и любечанам не приходится рассчитывать на равные доходы с местными бюргерами. В защиту ливонских ратманов было произнесено, что подобную политику «справедливости ради нельзя вменять им в вину» (28/5, fol. 22v.–22r.). Его оппоненты из числа «заморян» сочли такую позицию неубедительной и указали на грубейшее нарушение властями Риги, которых Пален и представлял, ганзейских традиций, в частности, продажу «чужакам» — перво-наперво голландцам — «стапельных товаров», подлежащих реализации исключительно в рамках Ганзы с доставкой на стапель Брюгге. Ответ был прост: «Если в их городе это им [чужакам] не разрешать, то они отправятся в Дюнамюнде [пригород Риги в устье р. Даугавы] и там будут получать все для себя необходимое, чему они [рижане] не смогут воспрепятствовать» (28/5, fol. 22r.). Рижскому бургомистру, как видно, были хорошо известен порядок ведения «необычной торговли» близ его города.

Продолжать прения в подобном духе, когда ни одна сторона не собиралась уступать другой, вряд ли имело смысл, и потому собрание вернулось к обсуждению проблем Немецкого подворья и посольства в Москву, благо, на этой почве компромисс казался возможным. Посольство должно было расположить царя к созданию оптимальных условий для торговли «заморских» ганзейцев в его владениях путем «утверждения и расширения привилегий и свобод», включая беспошлинную торговлю и «еще нечто более существенное и в большем объеме, [чем] это можно иметь в ливонских городах» (28/5, fol. 24v.–24r.). Льготные условия торговли в Новгороде должны были помочь «заморянам» обойти ливонские «гостевые запреты», которые переставали быть сугубо внутриганзейской проблемой и при успешном решении вопроса об исключительности ганзейских привилегий в Новгороде должны были переместиться на уровень русско-ганзейских отношений.

В сознании ганзейского руководства в Любеке проблемы Немецкого подворья сочетались с задачей преодоления «ливонских обременений», которую предполагалось решить не только с помощью увещеваний и жалоб, как показали прения на ганзетагах, зачастую бесполезных, но и оптимизацией правовых основ торговли ганзейских купцов в России. Первым шагом на этом пути должно было стать расширение привилегий Немецкого подворья, которые действовали бы не только в Новгороде, но, случись возможность, и в других русских городах. Поэтому неудивительно, что в ходе обсуждения вопроса о подготовке посольства в русскую столицу участники ганзетага, следуя инициативе Любека, пожелали предварительно получить надежную информацию о привилегиях, которыми располагали ганзейцы в Новгороде. В ответ на их просьбу им были предоставлены выдержка из рецессов русско-ганзейских переговоров в Нарве 1498 года с изложением жалоб русских купцов и ответов ганзейских городов[262], привилегии «сына короля Ярослава», т. е. новгородского князя Ярослава III Ярославина (1265–1271)[263], последний торговый договор вольного Новгорода 1472 года[264], сопроводительная грамота от епископа и города Новгорода, идентифицировать которую ввиду отсутствия уточнений не представляется возможным, и Новгородская шра («шрага св. Петра»), устав Немецкого подворья — то, что можно было разыскать в архиве любекского магистрата. По ходу их изучения присутствующие не отметили ничего другого, кроме отсутствия поборов с купцов, характерных для Германии, и здесь свидетели, говорившие в 1540 году об отсутствии в Ливонии и Новгороде прямого обложения русской торговли, были совершенно правы; кроме того, было замечено, что русские привилегии в первую очередь касались обеспечения безопасности купцов и их товаров. Сведений оказалось не слишком много, и в связи с этим прозвучало указание тем, кому надлежало отвечать за организацию посольства, чтобы они при случае получили больше информации о русских привилегиях в ливонских городах (28/5, fol. 24v.–24r.), что с учетом их роли в русско-ганзейской торговле было совершенно логично. В связи с этим «заморским» ганзейцам, назначенным в посольство еще до его отправки, следовало обсудить с ратманами Ревеля, Риги и Дерпта «сведения о старинных привилегиях, свободах и правах почтенных ганзейских городов [в торговле] с русскими, имеющихся в ливонских городах, и прежде всего собрать о них сведения» (28/5, fol. 25v.).

Благоприятный расклад в деле о ганзейских привилегиях был для участников ганзетага 1554 года настолько важен, что они настоятельно указали послам отказаться от попыток востребовать с русского царя компенсацию убытков, причиненных ганзейцам в 1494 году его дедом, Иваном III, при закрытии Немецкого подворья[265], которую они не могли получить от русских государей вот уже более полувека (28/5, fol. 24v.). Столь осторожное поведение послов должно было, по мысли организаторов миссии, расположить к ним царя и тем самым создать предпосылки для последующего расширения льгот во благо ганзейцев. Кроме того, видимо, руководствуясь опытом прежних посольств в Москву ливонских городов, участники ганзетага отметили необходимость почтить великого князя и его бояр дорогими подарками, изыскав необходимые для того деньги (28/5, fol. 25v.).

Из состава посольства, намеченного в 1553 году и включавшего ратманов Любека, Кёльна, Гамбурга, Кёнигсберга, Риги, Ревеля и Дерпта, сначала выпал представитель Дерпта; затем была неудачная попытка господ Кёльна отвести кандидатуру своего человека, сославшись на дальность расстояний (28/5, fol. 23v.), но самой большой неожиданностью стала позиция посланцев Ревеля. Участникам ганзетага казалось вполне естественным возложить руководство посольством Москву, как в таких случаях бывало и раньше, именно на Ревель[266], но цель этой миссии, предполагавшей в первую очередь удовлетворение интересов «заморских» ганзейцев, заставила ревельцев отказаться от оказанной чести. При этом они указали на предстоящее заключение русско-ливонского мирного договора 1554 года, который, как предполагалось, должен был учесть потребности ливонской торговли и делал ненужным особый русско-ганзейский договор[267]. В итоге ревельцев из состава посольства вывели, оставив в лишь представителей Любека, Кёльна, Гамбурга, Данцига и Риги, которые должны были делегировать для этой цели по одному ратману (28/5, fol. 23v.). Возглавить посольство и вести протокольные записи для отчетов руководству Ганзы на этот раз должны были любечане. Посольство отличалось своей представительностью, в нем участвовала вся Ганза: Любек от вендских городов, Кёльн и Гамбург представляли ее западный анклав, Данциг — прусские города, а от Ливонии в Москву направлялся посланец более лояльной в отношении «заморян», чем Ревель, Риги, не слишком привязанной к Новгороду, но зато ценившей свои коммерческие связи с Данцигом, Кёнигсбергом и Любеком[268].

Для финансирования посольства в Москву участники ганзетага собирались утвердить «фунтовую пошлину» (пунтцолль) в том виде, как ее определял рецесс ганзетага 1453 года: с каждой сотни рижских марок стоимости товаров следовало взымать один фертинг (14 марки) (28/5, fol. 22r.). В связи этим решением имеет смысл обратиться к письму ратманов Риги к любекскому магистрату от 10 октября 1554 года, которое, как и комплекс Gravamina Livonica, хранится в Архиве ганзейского города Любека[269] и касается учреждения «фунтовой пошлины» на нужды посольства. Авторы письма выступали от имени трех ливонских городов, постоянно подчеркивая согласованность своих действий с позицией «наших друзей, почтенных господ из Дерпта и Ревеля». Если верить этому документу, ни один ливонский город введение у себя пунтцолля не поддержал, «принимая во внимание, что в настоящее время за ней последует невозможный убыток», но все вместе просили «заморскую» Ганзу «отказаться от этого намерения и тем нас не обременять, но обратиться к иным, приемлемым средствам и путям, благодаря которым будут покрыты расходы посольства в Москву»[270]. Здесь мы наблюдаем кардинальное различие с положением дел начала XVI века, когда Ревель и Дерпт сами просили Любек дать им пунтцолль, оспаривая друг у друга право распределять собранные суммы[271]. Главным в том являлся Ревель, который отчитывался перед гильдией «новгородских гостей» в Любеке за расход этих средств, но в 1526 году Любек, воспользовавшись трениями между Ревелем и Дерптом, ввел пунтцолль для нужд ливонских ганзейцев и формально разделил ответственность за него с Ригой[272]. Как старший по положению Любек стал заниматься деньгами пунтцолля — во всяком случае, средства на ремонт Немецкого подворья в 1526 году выделял именно он[273], — и при таком развороте дела понятным становится поведение ливонских магистратов, не желавших обременять своих торговых партнеров экстраординарной пошлиной с риском их потерять, коль скоро никаких особых выгод для себя они с того больше не имели.

В отношении посольства в Москву в послании рижан, как и в заявлении ревельцев на ганзетаге 1554 года, было сказано: «надо посмотреть, как эта страна [Ливония] заключит мир с Московитом прежде, чем отправлять посольство в дальний, недобрый и опасный путь при больших расходах»[274]. При этом прозвучало сомнение в успехе предприятия из-за проблем царя с татарами («Московит в прошлом году потерпел немалое поражение от татар»)[275], а также из-за слухов, будто тот намерен захватить ливонских послов, о чем Ригу известил Ревель[276]. И раз строку рецесса 1554 года о введении пунтцолля на покрытие расходов посольства ливонские города не сочли возможным утвердить («господа [ «заморские» ганзейцы] взяли на себя утверждение рецесса, из которого некоторые статьи наши [ливонские] недавние посланцы отклонили»), рижане в своем письме заявили, что «почтенным [заморским] городам придется это делать за собственный счет, ведь мы не располагаем припасами и каждый из нас, трех [ливонских] городов, и без этого пребывает в больших расходах и денежных тратах, что надо понимать»[277]. Непримиримая позиция ливонских городов в отношении пунтцолля в конечном итоге привела к тому, что ганзетаг 1554 года счел разумным полностью отказаться от его взимания и заменить его ежегодными отчислениями в общий фонд, контрибуциями (contributiones), которые все ганзейские города должны были вносить на общие нужды; тем самым была заложена основа общественной кассы, которая будет учреждена в 1612 году[278].

Оценивая поведение ганзейских городов Ливонии, прежде всего Ревеля и Дерпта, которые долгое время возглавляли администрацию новгородской конторы Ганзы, получая от того немалые дивиденды, но в середине XVI века утратили заинтересованность к ней, надо учитывать всю цепочку случившихся с ней перемен. Можно по-разному относиться к тезису том, что с окончанием Средневековья время ганзейских контор безвозвратно миновало, но факт остается фактом: в Новгороде, Лондоне, Брюгге и Бергене действительно не вписались в программу переустройства ганзейских структур, которая началась в середине 1550-х годов и не нашли себе места в ганзейской конфедерации (Confederatio) образца 1557 года. Ни одна из них не обладала административно-территориальным суверенитетом, имевшимся у ганзейских городов, и уже по одной этой причине не могла претендовать на членство в обновленном конфедеративном Ганзейском союзе. С другой стороны, они были неразрывно связаны с торговыми привилегиями, пожалованными им местными государями на заре ганзейской эры, которые с наступлением Нового времени все больше утрачивали актуальность.

В изначальном виде привилегии представляли собой разновидность феодального «общественного договора» между государем (в случае с «вечевым» Новгородом — государством в его средневековом понимании) и купцами, которые подлежали охране и защите с его стороны в ответ на исполнение ряда обязательств (выплаты пошлин и даров, соблюдения законов, признания юрисдикции и др.). Те «привилегии, права и свободы», которые «заморские» ганзейцы собирались защищать и расширять в связи с продлением существования Немецкого подворья в Новгороде в середине XVI века, обладали уже иной природой, в которой в сфере международной торговли доминировали уже не личные отношения, а регламентирующие положения государственного права, воплощаемого фигурой государя и дополняемого, где это было возможно, его протекционистскими устремлениями.

В России эта привязка к государевой воле проявлялась особо отчетливо, поскольку существование новгородской конторы Ганзы, равно как и относящихся к ней правовых норм, в русском законодательстве совсем не было отражено. Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к содержанию «Судебников» 1493 и 1550 годов и вспомнить об отсутствии государственных актов об ее учреждении, подобных жалованной грамоте Федора Иоанновича 1586 года или договора с Ганзой Бориса Годунова от 1603 года. Правовое поле Немецкого подворья в середине XVI века, как и встарь, определялось русско-ганзейской «стариной» и заложенными в ее основу принципами, которые, заметим, были созданы и сохранялись в интересах Ганзы Господином Великим Новгородом, государством, более не существовавшим. Великие князья Московские, впоследствии — русские цари, выступали его правопреемниками и подтверждали ганзейские привилегии[279]. Новгородские власти в лице великокняжеских (царских) наместников продолжали вести переговоры с Ганзой, получив на то соизволение государя, и подписывали договоры с нею, что не было просто данью традиции. Новгород и Псков даже в своем новом, зависимом от Москвы положении продолжали оставаться единственными легитимными субъектами русских договоренностей с Ганзой. Обретение же Любеком «русского стапеля», о чем его власти начали помышлять с середины XVI века, «стариной» не предусматривалось, и переговоры о том, буде они случатся, ратманам Любека предстояло вести уже не с Новгородом, а с Москвой, как это, собственно, и случилось в конце столетия и начале XVII века.

Хлопоты о сохранении новгородской конторы, к которым Любек начал прибегать вскоре после провала своих переговоров с ливонскими городами в Риге по поводу устранения «ливонских обременений», были рассчитаны, как покажет история, на долгую перспективу, но другого пути для него не оставалось. Использование «заморянами» ливонской площадки для закупки русских экспортных товаров было сопряжено с дополнительными, причем немалыми, трансакционными расходами и, как следствие, сокращением купеческих доходов, и потому фокус внимания естественным образом переместился в сторону второго, параллельно действовавшего поля, в пределах которого веками функционировала русско-ганзейской торговля — Немецкое подворье в Новгороде. И поскольку иного правового обоснования ганзейского присутствия в России, кроме «старины», не существовало, следовало хранить ее как залог ганзейских привилегий, зримым воплощением которых и являлось Немецкое подворье. Переговоры о его сохранении и, главное, о расширении его привилегий предстояло вести на государственном уровне, что стало для Любека хорошим поводом принять на себя начало дипломатического диалога с Москвой и руководство переговорами, тем самым низведя ливонские города, некогда игравшие в них главную роль, в состояние массовки, как это случилось в 1554 году.

В последующие годы торговые подворья ганзейцев в России не исчезли, а напротив, благодаря пожалованиям русских царей расширили свою географию и активность[280]. К началу XVII века они существовали в Новгороде и Пскове, и в планы любечан входило их учреждение в Ивангороде и даже в Архангельске, но речь тут шла уже не о конторах Ганзы как конструктивных элементах ее организации, а о торговых факториях, появление которых в условиях перестройки ганзейской организации, как и усиление дипломатической активности Любека в России в XVII веке, является свидетельством сохранения русско-ганзейским торговым сотрудничеством своей высокой продуктивности.

Со второй половины XV века в ганзейской деловой документации все чаще стало встречаться выражение «необычная торговля» (ungewonlicke kopenschopp, ungewonliche соре), служившее обозначением нового явления в истории русско-ганзейского торгового партнерства. С XII века правовое поле русско-немецкой торговли формировали обычаи, оставившие след в торговых договорах конца XII–XV веков[281] и в Новгородской шре. К неписанному кодексу русско-ганзейской «старины», изучение которой в настоящий момент далеко не закончено, относились право свободного передвижения купцов в чужих землях («чистый путь»), неизменность «обычных», т. е. санкционированных путей сообщения, товарообмен в установленных местах, где действовало стапельное (складское) право, ограниченность круга участников торговли обладателями бюргерских свобод с ганзейской стороны и представителей купеческого сословия со стороны их торговых контрагентов, запрет двусторонних сделок «гостей» («гость да не торгует с гостем»), беспосреднический обмен при личном участии продавца и покупателя («глаза в глаза»), отсутствие или, по крайней мере, нежелательность кредитных сделок, ставка на меновые, безденежные операции («товар против товара»), освидетельствование качества товара во избежание фальсификатов, публичность заключения сделок, недопустимость коллективной ответственности («каждый сам несет свой урон»), размежевание «дел купцов» и «дел земли». Незыблемость «старины» обязаны были гарантировать фигуранты договорных отношений, по русскому обычаю скреплявшие свои соглашения крестоцелованием; им же вменялось в ответственность разрешение конфликтов сторон, руководствуясь нормами все той же «старины».

Было бы ошибкой представлять ганзейские «обычаи» чем-то вроде обязательных для исполнения директив. Напротив, они, хотя и предназначались для создания упорядоченной системы взаимоотношений, способной оптимизировать торговый обмен ко благу всех его участников, допускали отклонения от норм, если, конечно, ганзейские купцы, эти «примеры экономического рационализма и носители экономической интеграции»[282], находили подобное приемлемым для себя и своих деловых партнеров. Собственно говоря, по этой причине у нас отсутствует возможность взглянуть на единый свод ганзейского права — его попросту не существовало, и единственными местами, где переработка множества ганзейских правовых режимов в подобие единого целого все же происходила, порождая своеобразные правовые кодексы, являлись пункты с высокой концентрацией ганзейских купцов, представлявших разные правовые традиции, которая наблюдалась в пределах контор Ганзы[283]. Каждая из них имела свой устав, который регламентировал жизнь и деятельность ее обитателей в зависимости от местной обстановки[284]. В русско-ганзейской средневековой торговле нарушения обычаев случались нередко, но в XV веке вследствие объективных причин, как то изменение конъюнктуры балтийского рынка, последствия «коммерческой революции», неспокойная обстановка на Балтике, которая, как сказано в одном ганзейском документе, часто «бывала охвачена пламенем», и многих других обстоятельств они приобрели не просто массовый, но — что важнее — системный характер, превратившись в общественное явление, известное как «необычная торговля», т. е. не соответствующая ганзейскому обычаю.

Распространению «необычной торговли» немало содействовало изменение ассортимента русского экспорта на ганзейском рынке с характерным сокращением удельного веса мехов и воска, которые на протяжении всего Средневековья сообщали русско-ганзейской торговле «откровенно репрезентативный характер», и переходом первенства к строевому лесу, льну, пеньке, смоле, дегтю, поташу, салу, коже, рыбе и другим продуктам массового спроса[285]. Торговый оборот такого рода товаров мог происходить без крупных капиталовложений и построения сложных логистических цепочек, а потому число занятых в нем людей стало резко возрастать за счет представителей разных социальных и региональных групп: новгородских землевладельцев[286], карельских крестьян[287], ландсгерров Ливонии, жителей ее малых городов и сельской местности[288]. По мере расширения круга участников русско-ливонского товарообмена места его осуществления начали постепенно утрачивать жесткую локализованность и привязку к стапелям, приживались в «необычных местах» — малых городах Ливонии, пограничных Нарве и Пскове, селах по нижнему течению Невы и Луги, в шведском Выборге. При Василии III «стапель» приобрел основанный в 1492 году на русском берегу р. Наровы Ивангород, чей экономический подъем начался, однако, только с 1530-х годов[289]. В крупных ливонских городах обыденным явлением стало заключение торговых сделок вне городских стен, в пригородах или прямо на кораблях. К «необычным» торговым местам (ungewonlicke orte, unwontlike steden), не имевшим никакого отношения к ганзейским стапелям, купцы торили «необычные» пути (ungewonlicke wege, ungewonlicke straten, wunderlike wege) по суше или совершали «необычные плавания» (ungewonlicke Segelatien) по морю. Оптимизации международного товарообмена служили различные формы торговой кооперации, особенно с использованием услуг гезеллен из числа молодых купцов или маклеров, которые представляли собой нечто среднее между торговыми приказчиками и младшими партнерами владельцев основного купеческого капитала. Посредничество в русско-ганзейской торговле сопровождалось расширением кредитных операций, хотя те возбранялись Новгородской шрой и осуждались ганзейским руководством[290], а также характерной для Ганзы того времени монетизацией торгового обмена[291], которая первоначально была закамуфлирована под использование серебряного металла в качестве своеобразного товара-валюты[292].

Русско-ганзейская торговля вместе с возраставшей доходностью обретала новое качество. Ее видоизменение сопровождалось многими негативными явлениями, роковым образом сказавшимися на характере русско-ганзейского и, главным образом, русско-ливонского общения[293], хотя торговые отношения ганзейских и русских купцов в целом сохраняли спокойный и деловой характер, который не могли нарушить случаи мошенничества, столкновение торговых интересов, бытовые коллизии, равно как и дестабилизирующие обстановку деяния московских наместников Новгорода в 1480–1490-х годах. После закрытия в 1494 году новгородского Немецкого подворья, положившего начало длительному ухудшению русско-ливонских отношений, «необычная торговля» достигла не виданных ранее размеров, причем в условиях активности как ганзейских, так и русских купцов[294]. Массовый приток последних в ливонские города, который наблюдался в начале XVI века, прекрасно иллюстрирует психологическую сторону русско-ливонской торговых отношений, а именно отсутствие у русских страха перед поездками в земли «латинян», который неизбежно поселился бы в их душах в случаях реально чинимых им притеснений и «обид».

Показательно, что «ливонские обременения» в виде «гостевых» запретов, от которых в 1540–1550-х годах страдали «заморские» ганзейцы в Ливонии, русских «гостей», по-видимому, не касались, хотя не могли не сковывать их предпринимательство по причине искусственного сокращения круга ганзейских деловых партнеров. Русских купцов не особо интересовала принадлежность их западных контактеров к ливонскому или «заморскому» анклавам Ганзы, хотя, если верить рецессу 1540 года, приезжавшие в Ливонию русские купцы «всюду и всегда охотнее желали вести дела и торговать с купцами из заморских городов, чем с жителями страны [Ливонии]» (28/2, fol. 10v.). Купцы из русских земель были готовы доставлять «заморянам» свои товары, благо, их ассортимент решениями ганзетагов не был ограничен, и вести взаимовыгодный обмен на любой пригодной для того площадке, будь то в ливонских городах или в Новгороде. И опыт «необычной торговли», накопленный торговым людом на рубеже XV–XVI веков, оказался здесь небесполезен.

Любекские купцы в ливонских городах не относились к категории «запрещенных» (vorbiddenn), как, например, крестьяне из Дитмаршена или подданные шведской Короны, но их жалоба 1551 года, представленная в первом разделе настоящей работы, содержит ряд разрозненных упоминаний об использовании ими «необычной торговли» и попытках ее пресечения ливонскими магистратами. В первую очередь тут уместно вспомнить о высоких штрафах за покупку любечанами русских и шведских товаров прямо с борта карельских шутов в порту Ревеля (28/2, fol. 8r.), надо думать, в возмещение запретов ганзетагов на «выборгские плавания», о которых речь чуть дальше.

В отсутствие ливонских запретов в любекской жалобе не было бы нужды вспоминать торговлю кремеров (хокеров) (28/2, fol. 8r.), мелких торговцев, чей капитал не превышал 1 тыс. марок. В Любеке они образовывали братство или компанию вне Ганзы, наиболее богатые из них вели дальнюю торговлю, чаще всего в Швеции, а также в Ревеле и Риге, и своим посредничеством в «необычных» сделках помогали обходить существующие ограничения[295]. Внимание любекских купцов к проблемам кремеров свидетельствует, что те при случае пользовались их услугами.

Обходить обычай беспосреднической торговли, требовавший обмениваться товарами в присутствии их владельцев («глаза в глаза»), получалось с помощью гезеллен, и выгоды от такого посредничества заставляли ганзейских купцов подчас закрывать глаза на множество связанных с гезеллен осложнений, о которых говорилось выше. Чтобы не допустить дальнейшего распространения внешнеторговых контактов любекских купцов, власти Ревеля требовали от них «не принимать молодежь и служащих чужих наций для ведения торговли» (28/2, fol. 10r.), что указывает на существование подобной практики. Как, например, случаи прямого сотрудничества любекских гезеллен с русскими купцами (28/1, fol. Зr.).

Чаще всего запрет на «гостевую» торговлю можно было обойти с помощью машупии (Maschuppie), или кумпанств, которые допускали сделки иногородних «гостей» в ливонских городах при обязательном участии кого-либо из их бюргеров (28/1, fol. 4v.). Данная форма добровольно-принудительного торгового сотрудничества была, по-видимому, не слишком старинной, поскольку, как следует из текста любекской жалобы, начала применяться примерно за полвека от ганзетага 1540 года, т. е. вскоре после закрытия в 1494 году Немецкого подворья и последовавшего за тем расцвета «необычной торговли». Несмотря на столь непродолжительное существование, любечане полагали машупию обычаем, поскольку такого рода сделки были засвидетельствованы «на основании старинных торговых книг и записей здесь в Любеке» (28/1, fol. 4v.–4r.). Вместе с тем упоминания прямых сделок любечан и их гезеллен говорят об их желании оставить в стороне этот компромиссный вариант, требовавший дополнительных денежных затрат и допускавший мошенничества подобные тому, что совершили в Дерпте два посредника, присвоившие чужой товар (28/4, fol. 16v.).

К перечню препон для «необычной торговли» «заморских» ганзейцев в Ливонии следует присоединить запрет кредитной торговли и денежных расчетов в Дерпте, «от чего ныне любекские купцы отстранены» (28/1, fol. 2r.). В порыве раздражения, вызванного неправомерными действиями руководства ливонских городов в отношении «заморян», любечане в свою очередь выдали с головой ратманов Риги, обвиняя их в попустительстве «чужакам», закупавшим в их городе «стапельные товары» в нарушение обычая (28/5, fol. 21r.). Городским же властям Ревеля вменялись в вину их манипуляции со шкалой грузовых весов, в ответ на что любечане получили от них совет: прежде чем давать другим указания, прекратить «всякие необычности» (alle unplicht) у себя в Любеке (28/4, fol. 13r.). Запреты в ливонских городах, обжалованные любечанами, убеждают, что многие случаи нарушения ганзейских обычаев, присущие «необычной торговле», в повседневной практике любекским купцам были очень хорошо знакомы, а иногда даже считались нормами, не подлежащими осуждению.

На случай осложнения торговли с русскими в городах Ливонии вековая ганзейская традиция предписывала пользоваться новгородским Немецким подворьем. Именно поэтому «заморяне» под руководством Любека по мере усиления «ливонских обременений» все больше склонялись к мысли о необходимости «сохранять ганзейский стапель в Новгороде», который, однако, намеревались вывести из сферы административной ответственности ливонских городов и взять под свою руку. В то же время они считали для себя возможным в случае, если с новгородской конторой что-то пойдет не так и ее не удастся использовать как площадку свободной русской торговли, заменить «другими подходящими местами и дорогами», что являлось прямым нарушением принципа стапельной торговли. В допустимости появления новых торговых локусов, пригодных для свободного от «ливонских обременений» русско-ганзейского товарного обмена, любечане нисколько не сомневались по причине, надо думать, крайне неудовлетворительного состояния новгородской конторы, описанного в предыдущем разделе, и обилия проблем, связанных с ее восстановлением, подготовкой посольства в Москву и, главное, с учреждением «фунтовой пошлины», безапелляционно отвергнутой Ревелем и Ригой.

Любекские купцы посещали Дерпт, откуда было недалеко от Пскова, одного из главных центров «необычной торговли» на русской стороне. Перемещение купцов в этом направлении стало особо комфортным после того, как в 1532 году ливонский магистр Вольтер фон Плеттенберг к великому неудовольствию Ревеля, Дерпта и Нарвы официально открыл для русской торговли дорогу между орденской крепостью Мариенбург (Алуксне) и ливонско-русской границей, так нызываемую Мариенбургскую дорогу, ранее считавшуюся «необычной»[296]. Двумя годами ранее, в 1530 году, в Пскове, где несмотря на отсутствие стапеля поток ганзейских купцов не иссякал, волею местных властей на Немецком берегу р. Псковы, где издавна выгружались и складировались ганзейские товары, был основан Немецкий двор, и гезеллен любекских купцов с самого начала значились среди его постояльцев[297]. Вели они себя там довольно свободно. Так, в рецессах ганзетага 1540 года сказано, что любечане в Пскове произвольно обращались с ценами на лен, установленными Ревелем и Ригой, из-за чего русские поставщики предпочитали иметь дело не с ливонцами, а с «заморянами»; и на эти упреки те отвечали, что привилегии в русской торговле распространяются на всех ганзейцев, а не только на ливонцев[298]. Из этого понятно, почему городские власти Дерпта старались ограничить доступ «заморских» купцов в Псков и пресекали их контакты с псковичами в своем городе. В 1542 году «новгородские гости» Любека жаловались его магистрату, что дерптцы мешают их торговле с русскими, которую они ведут при помощи своих гезеллен так, «как мы вместе с нашими служителями это постоянно использовали»; при этом речь шла о стремлении Дерпта «всюду запретить открытую, свободную торговлю и дела с русскими и более не разрешать»[299]. Ни многочисленные письма любекского магистрата по этому поводу, ни даже приезд его посланцев в Дерпт не смогли изменить положения. В итоге любечане поняли, что «в этом должно заключаться намерение не терпеть у вас [дерптцев] наших [сограждан] и их торговлю»[300]. Вместе с тем и доступ в Псков оказался для них затруднен.

Отчасти положение спасала Нарва, которая в отличие от Ревеля и Дерпта создавала для «гостей» из Любека довольно комфортный режим пребывания, что можно рассматривать как выражение благодарности за поддержку желания нарвитян видеть свой город членом Ганзейского союза[301], однако упорное сопротивление Ревеля мешало любечанам создать для себя прочный опорный пункт в Нарве. Впрочем, в том же Архиве ганзейского города Любека можно найти документальные свидетельства активной деятельности их самих и их служащих в этом городе[302]. Здесь, однако, как и в случае с Псковом, купцы из Любека нарывались на препоны со стороны ревельского магистрата, который запрещал «заморским» ганзейцам везти свои товары в Нарву и иметь там дело с русскими купцами: «В прежние времена для любых [купцов] в Любеке и в принадлежащих к Ганзе [городах] плавания в Нарву были свободными, ныне же подобного не положено разрешать, разве что по особому расположению» (28/1, fol. 2v.). Подобная картина наблюдалась и в соседнем с Нарвой Ивангороде, который к середине века также активно участвовал в «необычной» торговле ганзейских и русских купцов[303].

В поисках новых торговых площадок, способных компенсировать ущемления традиционной русской торговли в ливонских городах, в отсутствие благоприятных решений по Немецкому подворью Любек обратил внимание на Выборг в шведской Карелии, который к началу Нового времени оказался включенным в систему внутриганзейских отношений в качестве еще одного неформального центра русско-ганзейской торговли. В Выборге, контролировавшем значительную часть Финского залива и обладавшем внушительным хинтерляндом, с которого он в изобилии получал рыбу, масло, железо (оземунд) и медь[304], не существовало ганзейского стапеля, но оттуда морской путь вел в устье Невы и в земли Господина Великого Новгорода; и новгородцы со своими товарами в Выборге и его округе появлялись нередко. Добавим сюда также близость к нему ганзейских морских маршрутов, благосклонность к ганзейцам выборгских фогтов и их личная заинтересованность в развитии международной торговли[305], и станет понятно, что Выборг очень подходил на роль еще одной площадки для русско-ганзейского товарообмена.

И чем более неординарной, опасной становилась обстановка в Балтийском регионе, тем большую популярность в ганзейской среде получали «необычные плавания» (unwontliken segelatie) в Выборг, целью которых была закупка русских и реализация ганзейских товаров. Такие отклонения от обычаев с большой долей озабоченности обсуждались участниками ганзетагов 1447 и 1470 годов[306], но особое внимание ганзейские города уделяли им на рубеже XV–XVI веков в связи с осложнением русско-ливонских отношений и введением Ганзой санкций против русской торговли. В Выборге же, где ганзейские правовые нормы действия не имели, торговля продолжалась, чему способствовало подписание Швецией в 1497 году мирного договора с Россией. «Выборгские плавания» поэтому возбранялись и воспринимались руководством Ганзы как ранефария (Ranefarie), в понимании ганзейцев — нечто среднее между внеганзейским торговым предпринимательством и контрабандой[307].

Думаю, будет правильным сравнить ранефареров с участниками английских венчурных кампаний, предприятий «с риском», объединявших торговцев-авантюристов (Merchant Aventurers)[308]. Ливонские города требовали от «заморских» ганзейцев полного запрета «выборгских плаваний», но сами продолжали ездить в Выборг, Стокгольм, Або, в прочие «необычные места» и торговать там с русскими купцами, что позволяло им в годы русско-ливонских «размирий» сохранять за собой русский рынок от покушений со стороны не попадавших под санкции Ганзы «чужих гостей» (fromede geste) и действовавших на свой страх и риск ранефареров.

Абсолютным лидером «выборгских плаваний» являлся Ревель, и он же на рубеже XV–XVI веков всеми силами старался не допускать к участию в них конкурентов из числа «заморян», инициировал запрет на вывоз ими из шведских владений некоторых русских товаров и штрафовал иногородних купцов за торговлю со шведскими подданными в своем порту, о чем уже говорилось. Шведская же торговля ревельцев при этом фактически ничем не ограничивалась и развивалась в прежнем формате[309]. Опыт «необычной торговли» позволял купцам из Ревеля сохранять активность даже при наличии запретов на «выборгские плавания», санкционированных ганзетагами.

Эти запреты, застрельщиком которых довольно часто выступал все тот же Ревель, должны были воздействовать на «заморян» и отвратить их от поездок в Выборг, а против самых упрямых Ревель использовал «заградотряды» из своих каперов (uthliggere) и директивы своего государя, ливонского магистра (28/6, fol. 28v.), который был в состоянии как ландсгерр блокировать ливонскую торговлю. При подобных обстоятельствах любечане показали себя хорошими учениками в постижении правил ведения «необычной торговли». Так, например, соль, этот востребованный на балтийском рынке товар, крупные корабли из Любека, обходя все запреты, доставляли в Выборг, где, напоминаем, ганзейского стапеля не существовало[310], а уже оттуда на шутах карельских крестьян при содействии фогтов Выборга, которые получали от того неплохие дивиденды, мелкими партиями транспортировали ее в Ревель, а оттуда при помощи своих гезеллен переправляли в Нарву, Дерпт, Псков и Новгород, и все без своего видимого участия[311]. Такие маневры позволяли любекским купцам обходить многочисленные препоны, которые сдерживали их соляную торговлю в Ревеле и которым уделено много места в длинном перечне их претензий по поводу «ливонских обременений».

В собрании ганзейских документов из русской коллекции (Ruthenica) Архива ганзейского города Любека находится жалоба любекских «выборгских гостей», датированная 1559 годом[312], которая предназначалась для разбирательств по этому вопросу на ганзетаге и по своему содержанию близка рецессам 1559 года из папки Gravamina Livonica. В этой жалобе говорится, что магистрат Ревеля не пропускает любекских купцов в Выборг вопреки праву свободной торговли и проезда через Ливонию даже в условиях войны с русскими, пожалованного им ливонскими магистрами, и в качестве прискорбного прецедента приводится случай с арестом в Ревеле двух кораблей, направлявшимися в Выборг с товарами именитого гражданина Любека Альбрехта Шиллинга. Из-за подобных прецедентов любекские купцы несли большие убытки («потери в несколько бочонков золота»), что казалось им вдвойне обидным из-за того, что голландцы и прочие «чужие нации» могли беспрепятственно следовать в Выборг через порт Ревеля со своими товарами. Ввиду подобного отношения к «заморянам» поставка ими ганзейских товаров на балтийский рынок, по словам составителей жалобы, переживала штиль (ein doder ström). С другой стороны, в русской торговле продолжали набирать силу верхненемецкие, гессенские, саксонские и другие купцы, в то время как «этот город», Любек, вынужденный воздерживаться от торговли с русскими до окончания войны, терял доходы и репутацию. Далее следовало требование к Ревелю вернуть любечанам конфискованные товары и в дальнейшем им «из-за этих плаваний в Выборг не наносить ущерба, а ругать и штрафовать по справедливости за ранефарию», которая в условиях войны и санкций Ганзы приравнивалась к контрабанде. В отношении же любекских купцов подобные меры считались несправедливыми, поскольку их поездки в Выборг предлагалось считать «обычными», т. е. законными, к контрабанде отношений не имевшими.

Обсуждение указанной жалобы вошло в повестку дня ганзетага 1559 года, а ее текст почти без купюр представлен в одной из выдержек его рецессов из подборки Gravamina Livonica, подготовленной, как представляется, в качестве документального свидетельства законности претензий любекской делегации к ливонским ганзейцам, которые были озвучены на этом съезде. Накал страстей в связи с «выборгскими плаваниями», заметный даже в скупых строках рецесса, свидетельствует о значимости проблемы для граждан Любека и Ревеля, которую они, однако, решали с диаметрально противоположных позиций. Общим в их поведении было лишь осознание значимости Выборга для русско-ганзейской торговли, ставшей неоспоримой уже на начальной стадии «битвы за Балтику». Из рецесса заседания 25 июля («на Якоба-апостола») известно, что прения посланцев городских советов Ревеля и Любека по этому вопросу не смогли закончиться «по-хорошему», как того желало большинство участников ганзетага, потому что проект соглашения («выборгская грамота»), разработанный любекскими ратманами, ревельцы не пожелали принять к рассмотрению (28/6, fol. 28v.–28r.).

Решение вопроса отложили, чтобы хорошенько его обдумать, после чего положение дел по «выборгским плаваниям» немного прояснилось: «По поводу подвоза в Выборг было решено, чтобы туда ничего не привозить и не вывозить оттуда за исключением соли, как в их городе [Любеке] было в обыкновении, но только под присягой, что ее не станут переправлять в Россию» (28/7, fol. 34v.–34r.). Подвоз ганзейской соли в Выборг ревельцам был нужен, поскольку, как сказано выше, обеспечивал ее дальнейшую транспортировку в Ревель, хотя он же облегчал любечанам скрытую торговлю с Россией. В связи с этим в рецессах приведена оговорка, что в случае нарушения строки договора о недопустимости вывоза соли в Россию — такое, видимо, случалось — Ревель считает себя вправе обратиться за помощью к ливонскому магистру (28/7, fol. 34r.), который как ландсгерр имел возможность воздействовать на нарушителей силовыми методами. В свою очередь, «заморские» города соглашались прекратить свои плавания в Выборг, но только в том случае, если их ливонские партнеры отвратят от того и «чужие нации» — англичан, голландцев, фризов, шведов, датчан, поляков и литовцев (28/7, fol. 33v.). Ливонцы отвечали, что сами не в их силах совершить подобное, но обещали просить содействовать тому магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, который мог обратиться к государям названных «чужаков» с просьбой прекратить их выборгские вояжи (28/7, fol. 34v.). В таком виде решение было зафиксировано в рецессах ганзетага.

Отдельное место в интересующем нас документальном комплексе занимает обращение «заморян» к участникам ганзетага, представлявшим Ригу и Ревель, в котором, что интересно, среди нарушителей запрещенных «выборгских плаваний» наряду с «чужаками» из Англии, Голландии, Пруссии, Дании, Швеции, Польши и Литвы названы и сами ливонские города, граждане которых «беспрепятственно совершают туда поездки», нимало не заботясь о благе Ливонии. В связи с этим составители обращения посчитали несправедливым, что лишаться прибыльной торговли с русскими должны исключительно любечане, которым покойный ливонский магистр Генрих фон Гален (?) пожаловал привилегию «не воздерживаться от [поездок] в Россию по делам своего предпринимательства и торговли даже в условиях открытой войны между русскими и ливонцами» (28/8, fol. 35r.). Вновь прозвучало требование соблюдать запреты на «выборгские плавания» как «чужакам», так и ливонцам, что должно было побудить присоединение к ним «заморян». При этом, правда, возникла оговорка, что надлежит сохранять привилегии любечан («без отмены тех привилегий, что имеют почтенные господа Любека») (28/8, fol. 38r.), что явилось признанием постоянно упоминаемой привилегии торговать с русскими даже в условиях войны, пожалованной ливонским ландсгерром в формате «дел земли».

Ливонская сторона в ходе переговоров склонности к уступкам откровенно не проявляла, вследствие чего появилось письмо любечан к магистрату Ревеля с довольно резким напоминанием ультимативного предупреждения, сделанного год назад, в 1558 году, в Ревеле посланцами Любека, по которому в случае несогласия с позицией любекских купцов по «выборгским плаваниям» власти Любека предоставят шведам право завозить в Ревель все свои товары — надо думать, через Выборг, — «и их потом как наши, так и ваши [купцы], должны будут у шведов покупать» (28/9, fol. 40r.–41v.). Это была не простая угроза, поскольку, напомним, подобный порядок к тому времени уже был с успехом апробирован «заморянами» в соляной торговле. Чтобы усилить давление на ливонцев, участники ганзетага пообещали рассмотреть претензии и других «заморских» городов, претендовавших на обладание особыми привилегиями, аналогичными любекским, а под конец бросили ревельцам упрек: дескать, их бюргеры «невзирая на нас, все лето [ездили] из вашего города в Нарву, а оттуда обратно в Ревель, чтобы торговать с русскими, вашими собственными друзьями» (28/9, fol. 41v.).

Череда пререканий и перекрестных обвинений в нарушении ганзейских порядков, соответствующая расхожей реплике «от такого слышу!», была продолжена в ответном письме ревельцев магистрату Любека, суть которого сводилась к изложению их позиций, обозначенных как «Ревельские постулаты». В первом же пункте содержалось требование к Любеку как к «главе и знамени благословенной Ганзы» ввиду бедственного положения Ливонии призвать своих купцов «воздержаться от торговли и плаваний к русским, будь то в Ивангород, Нарву или Выборг», чтобы подвозом туда ганзейских товаров не усиливать ее врага (28/10, fol. 44v.–45v.). Ливонским городам «как союзникам и конфедератам городов Немецкой Ганзы» представлялось уместным обязать все ганзейские города неукоснительно следовать все еще действующему рецессу 1511 года, согласно которому, ни один из ганзейских городов не должен в ущерб другому скрытно посещать чужие гавани, не говоря уже о гаванях врагов[313]. Наряду с правовым обоснованием этого требования ссылкой на решение ганзетага составители «Постулатов», следуя духу европейского Возрождения, использовали указание на исторические прецеденты, которые свидетельствуют, что «подобное в отношении своих врагов принимали во внимание и соблюдали римляне, греки и все язычники» (28/10, fol. 45r.).

На этом основании все поездки купцов в Нарву и Выборг, которые к тому времени достигли больших масштабов, однозначно определялись ими как ранефария, контрабанда, а ведение торговли в кредит и совершение предпродаж, передачи партнеру товаров до официального заключения торговой сделки, в нарушение ганзейской меновой торговли по принципу «товар против товара» названы доказательствами фактов необычной (unordentlich) торговли. Таким образом, нарушения любечанами старинных обычаев «достославных контор», о чем говорилось в жалобе, представленной на суд ганзетага, его участники сочли подтвержденными (28/10, fol. 44r.). И чтобы ни у кого не возникло сомнения относительно главных виновников, которые «вперед других упорно создают препоны успешному соблюдению христианской законности», далее в «Постулатах» следовала гневная двухстраничная филиппика в адрес «почтенных любекских купцов» (28/10, fol. 46v.–46r.), вслед за которой одной фразой признается факт поездок самих ревельцев в Ивангород и «прочие необычные места» (andere ungewontlige orter). В качестве же оправдания отмечено, что раньше за подобные дела Ревель никаких нареканий не получал, а сейчас, в начале войны, готов «наказывать их [нарушителей] так строго, как это положено делать согласно постановлению и заключению рецессов, чтобы никому не было нужды справедливо жаловаться на нас» (28/10, fol. 47v.). В монографии Майке Кёлер о «нарвских плаваниях» времен Ливонской войны хорошо показано активное неприятие их Ревелем, которое, впрочем, было обусловлено желанием отвратить от них Любек, стремившийся использовать Нарву и близлежащий Ивангород в качестве опорных пунктов своей русской торговли[314].

Возвращаясь к теме «выборгских плаваний», следует заметить, что к началу Ливонской войны Выборг, еще за полвека до того благодаря заинтересованности Ревеля включенный в систему внутриганзейских отношений в качестве одного из центров русско-ганзейской «необычной торговли», оказался в фокусе внимания Любека, который стремился облегчить бремя «ливонских обременений», открывая для себя новые, «необычные», места торговли с русскими купцами, и что эта задача приобрела особую актуальность с началом Ливонской войны и запретов русско-ганзейской торговли. Утвердиться в шведском анклаве ганзейского присутствия, оттеснив на второй план Ревель, Любеку помогал прежде всего позаимствованный у того опыт «необычной торговли», а также запреты «выборгских плаваний» со стороны ганзетага. Последнее обстоятельство обе стороны использовали друг против друга, равно как и прочих конкурентов из числа «чужаков», продолжая при этом действовать в своих интересах и продолжать торговать с русскими в землях и водах шведской Короны. Исключительность своего положения Любек объяснял наличием привилегий, позволявших им вести торговлю с русскими при любых обстоятельствах, тогда как Ревель, согласившийся пропускать в Выборг любекские корабли с солью, пытался блокировать подвоз этого товара в Россию с помощью клятвенных свидетельств.

Подобное решение проблемы «выборгских плаваний» приближало Любек к заветной цели — организовать собственную торговлю в России в обход ливонских городов. Выборг был важен для ганзейцев как торговая площадка, доступная для них самих и для русских купцов в условиях международных конфликтов, поскольку город находился вне зоны как ганзейской, так и русской юрисдикции, а кроме того, в лице своих фогтов и магистрата сам был не прочь воспользоваться ситуацией для развития торговых связей как с русскими, так и с ганзейскими купцами. Однако компромиссное решение по «выборгским плаваниям» не обеспечивало Любеку равноценной альтернативы ливонским городам и новгородскому Немецкому подворью хотя бы потому, что выборгское направление им осваивалось в режиме «необычной торговли» в отсутствие в отношениях Ганзы со Швецией надежных торговых соглашений. Привилегия 1523 года, пожалованная вендским городам Ганзы королем Густавом I Вазой в благодарность за помощь в его борьбе с Данией, в 1533 году была отменена, а переговоры Швеции с Любеком 1541 года о возобновлении легальной ганзейской торговли в Шведском королевстве провалились и были возобновлены лишь в 1570 году[315]. Чтобы хоть как-то укрепить правовые основы своих «выборгских плаваний», Любеку и пришлось ссылаться на привилегии, якобы полученные от ливонских магистров, причем ни точного указания этого акта, ни тем более копии его документального оформления ганзетагу не было предъявлено.

С началом Ливонской войны возможности русско-ганзейского товарообмена ганзейцев в режиме «необычной торговли» заметно ограничились, поскольку основные ее центры, сложившиеся к тому моменту, включая Нарву, в 1558 году перешедшую под руку русского царя, теперь располагались на вражеской земле. При подобных обстоятельствах значение Выборга, как это было и в период обострения русско-ливонских отношений рубежа XV–XVI веков, еще больше возросло, чем и объясняется ожесточенность «дуэли» между Ревелем и Любеком по поводу «выборгских плаваний» в дни работы ганзетага 1559 года.

Фрагмент рецессов ганзетага 1554 года, представленный в настоящем издании, содержит указания на отсутствие у ливонских ганзейцев большого желания следовать в русле торговой политики Любека. На ганзетаге 1555 года их посланцы не появились, хотя представители Любека, чтобы заинтересовать ливонцев участием в общем собрании, вновь подняли вопрос о реставрации Немецкого подворья в Новгороде[316]. Впрочем, разговоры о подворье и подготовке ганзейского посольства к русскому царю при поддержке ливонского магистра, судя по отсутствию в ганзейских источниках других свидетельств, продолжения не возымели. Любекские ганзетаги 1556 и 1557 годов, как уже говорилось, также прошли без участия ливонских делегатов, хотя известия о принятых на них решениях (artikel Leubscher tagfardt) в ливонских городах получили и даже совместно обсудили на штедтетаге в Пернау[317].

В начале 1557 года царь Иван IV в ожидании выплаты Дерптской епархией «юрьевой дани» запретил своим подданным выезжать в Ливонию по торговым делам и продавать ливонские товары, в особенности воск, сало и металлы[318], а весной распорядился соорудить порт в Ивангороде, который к лету был уже готов, и запретил своим подданным выезжать по торговым делам в Ливонию, чтобы обязать ганзейцев торговать на русской стороне, обещав поставить в Ивангороде для иноземцев торговое подворье[319], не исключено, что с целью принудить ливонцев выплатить затребованные царем деньги[320]. В ответ Рига, Ревель и Дерпт с ведома магистра Фюрстенберга в июне того же года разрешили немецким купцам торговать в России, но только в пределах Немецкого подворья, тогда как всякая ганзейская торговля в Пскове, Нарве и Ивангороде запрещалась под страхом потери товаров[321]. Напряженность в отношениях царя к ливонским городам усугубилась в результате подписания Ливонией в 1557 году Позвольского договора с польским королем Сигизмундом I Старым в знак завершения фатальной для Ливонии «коадъюторской войны», что было воспринято Иваном IV как нарушение русско-ливонских соглашений 1554 года и в целом грозило эскалацией межгосударственного конфликта[322]. В связи с этим ливонские города дважды в течение 1557 года — весной и поздней осенью — отправляли своих послов в Москву в сопровождении представителей ливонского магистра, правда, не во исполнение общеганзейских планов и даже не ради Немецкого подворья, а в надежде отвести от Ливонии угрозу войны с Россией[323]. Кстати, в ходе переговоров представители ливонских городов выразили согласие допустить у себя свободную торговлю с русскими и отменить «гостевые» запреты[324].

В то же время в Ливонии продолжалось ужесточение условий «гостевой» торговли «заморян» путем введения новых торговых пошлин, изменений во взвешивании товаров и запрещений на «нарвские плавания»[325]. Курс ливонских городов на усиление конфронтации вынудил Любек действовать на опережение и принять решение об отправке в Россию собственного посольства во главе с ратманом Германом Бойтином[326], которому следовало произвести замеры глубины устья Наровы, чтобы убедится в возможности прохода к Нарве торговых кораблей, и вручить подарки ивангородскому наместнику[327], что еще раз убеждает в серьезности намерений Любека заполучить еще одно новое место для свободной торговли для своих купцов в России, на сей раз в Ивангороде.

В связи с началом в январе 1558 года войны с Россией посланцы ливонского магистра Вильгельма фон Фюрстенберга, Риги и Ревеля отправились на Любекский ганзетаг, чтобы в расчете на «доверительное и соседское сочувствие» довести до сведения ганзейских городов информацию о нависшей над Ливонией серьезной угрозе (28/6, fol. 29v.). Признание положения ливонских городов «тяжелым и угрожающим», требующим незамедлительной помощи, было зафиксировано, однако, лишь на следующем ганзетаге, состоявшемся в середине лета 1559 года. Пассажи на тему «невосполнимого урона и погибели», которыми могут обернуться беды Ливонии для всех городов Ганзы, присутствуют в его рецессах, но не могут скрыть абсолютного равнодушия «заморских» ганзейцев к судьбе своих ливонских собратьев, как и намерения использовать ситуацию себе во благо.

В ходе Шмальканденской войны 1530–1555 годов[328] стала проявляться все большая склонность Ганзы к Священной Римской империи[329]. На Аугсбургском рейхстаге 1555 года, известном благодаря утверждению Аугсбургского религиозного мира[330], Любек даже пытался добиться для ганзейских городов статуса имперского сословия, что должно было не только укрепить их авторитет на европейской арене, но и стимулировать внутриганзейские интеграционные процессы; сделать это, правда, не удалось, и сама эта инициатива была реализована только при заключении Вестфальского мира 1648 года[331]. Идея укрепления связей с империей набирала популярности и в Ливонии, и после пожалования в 1530 году императором Карлом V Габсбургом имперских княжеских регалий ливонскому магистру Вольтеру фон Плеттенбергу сама страна, равно как и ее ганзейские города, стали восприниматься принадлежащими империи[332].

По этой причине в самом начале протокольных записей 1559 года из папки Gravamina Livonica отмечено, что коль скоро Ливония является провинцией Священной Римской империи, то первым делом ей надо ожидать помощи от императора и имперских сословий, которые должны показать пример государям Польши, Дании, Швеции, Пруссии, Померании и Мекленбурга. Выбор этих коронованных особ неслучаен, поскольку здесь поименованы те, кому с XIV века императорами передоверялись функции «консерваторов» и «протекторов» сначала Рижской епархии, а потом и других ливонских земель[333]. Без содействия европейских государей, по мнению «заморских» ганзейцев, «предполагаемая помощь со стороны почтенных [ганзейских] городов в виду великой и упорной силы врага может стать малозначительной или совсем ничего не стоящей» (28/6, fol. 29v.–29r.). Да и помощь-то, по их мнению, тогда требовалась невеликая, поскольку «из-за татар», как в документе обозначено неудачное для России начало первой Черемисской войны в Поволжье 1552–1557 годов, русский царь не в состоянии бросить на Ливонию большие военные силы (28/6, fol. 29r.). Ганзейцам было хорошо известно, что ливонские ландсгерры обращались за содействием к европейским государям и даже имели представительство на Аугсбургском рейхстаге (28/6, fol. 30r.), а также вели переговоры с русским царем, правда, пока безрезультатно (28/6, fol. 31v.), и при подобных обстоятельствах, в отсутствии цейтнота, ганзейцы полагали себя вправе хорошенько все обдумать и не спешить с оказанием Ливонии помощи.

Обсуждение вопроса, судя по рецессу, шло целый день в отсутствие представителей магистра, Риги и Ревеля, которых лишь известили о принятом решении post factum. Суть его передает поздняя приписка на полях рецесса: «Ливонские города сами послужили причиной гибели Ливонии», потому что, согласно цитате из рецесса, «сами причинили этим [заморским] городам и их купцам сокращения [доходов] и отмены [привилегий] в их торговле и предпринимательстве, которые для них на протяжении долгих лет у них были свободными» (28/7, fol. 32v.), «из-за чего они [ливонские города] не имеют сейчас больше ни утешения, ни помощи» (28/7, fol. 32r.). Ливонским городам припомнили также их отказ 1554 года учредить у себя «фунтовую пошлину» для покрытия расходов на посольство в Москву, а главное, препятствия, чинимые ими «выборгским гостям» из Любека (28/7, fol. 31r.), о чем говорилось в предыдущем разделе. Дабы усилить свой постулат о вине ливонских городов, участники ганзетага сослались на обвинения в их адрес из текста объявления Иваном IV войны, из которого следовало, что те своим поведением, а именно, препятствиями торговле с русскими, дали повод к нападению (28/7, fol. 33r.). Гораздо больше конкретики в утверждении «заморян» о необязательности ливонских городов в выполнении своих обязательств, данных ими на собрании в Риге 1551 года в присутствии посланцев Любека, согласно которым старинные права ганзейцев на свободную торговлю с русскими в городах Ливонии не должны ущемляться, если это не противоречит привилегиям этих городов (28/7, fol. 33r.–34v.); поводом послужили все те же «выборгские плавания».

Из официального заключения участников ганзетага 1559 года по оказанию ливонским городам помощи «против столь могущественного врага» следует, что Ганза предполагает просить императора Фердинанда I освободить Ригу и Ревель от выплаты общеимперского налога, учрежденного им для помощи Ливонии[334] (28/8, fol. 35v.–35r.). При этом участники собрания были проинформированы, что ливонский магистр Вильгельм фон Фюрстенберг, чьи представители находились в зале, ожидал «более утешительного ответа» императора и прочих европейских государей и надеялся, «что почтенные города смогут одолжить и доставить магистру внушительную сумму денег на приемлемых условиях (28/8, fol. 36v.–36r.). К пожеланию магистра прилагалась маленькая ремарка о том, что в противном случае ганзейские города будут законным образом отрешены от своих привилегий в Ливонии. Скрытая угроза в адрес «заморян» привела их в раздражение, и они крайне эмоционально, «почти гневно» обвинили ливонцев в неблагодарности за «утешительную помощь обоим городам, которую [ганзейцы] оказывали по доброте душевной» (28/8, fol. 37v.), т. е. за ходатайство об освобождении их от имперского налога.

Судя по содержанию рецесса, сохраненного в виде выписки, представителей Риги и Ревеля заставили держать ответ за несоблюдение постановлений ганзетага 1540 и рижского штедтетага 1551 года по поводу прекращения «ливонских обременений», и они это сделали, хотя собрание сочло их объяснения слишком неопределенными, нуждающимися в изменении, а для правильного осознания проблемы постановило разработать по этому поводу новый директивный документ, который следовало вручить ливонским городам для исполнения, заручившись для пущей надежности их письменными гарантиями. Только на таких условиях ливонские города могли ожидать денежных субсидий от Ганзейского союза. И хотя новое постановление должно было покончить с «ливонскими обременениями», что означало безоговорочную капитуляцию ливонских городов перед «заморянами», помощь Ганзы городам Ливонии не могла считаться гарантированной, поскольку не все участники ганзетага согласились на подобные условия. Многие посчитали для себя достаточным участвовать в выплате имперского налога в пользу Ливонии и не принимать во внимание просьбы ее городов о дополнительных денежных субсидиях. Ливонцы в свой черед, неискренне поблагодарив собравшихся, заявили о намерении скорректировать решение и привести его в соответствие с привилегиями своего города, благодаря которым они имеют преимущества перед иногородними купцами, включая «заморян», «коль скоро обязаны нести повинности своего города и страны, а также, если нужно, не жалеть со всеми вместе отдать свою жизнь и имущество» (28/8, fol. 37r.–38v.). Капитуляции со стороны ливонцев по вопросу о «ливонских обременениях», как видим, не предполагалось.

Подробное освещение этой ситуации, по-видимому, содержалось в пространном, на четырех страницах, послании городского совета Ревеля в Любек, о котором говорится в копии ответного письма любекских ратманов. Они сочли присланный им текст оскорбительным, «направленным к причинению нам и нашим гражданам убытков, насилия и несправедливостей», исключающим «отказ от вашего неразумного поведения», который единственно мог дать ревельцам шанс на получение помощи из-за моря (28/9, fol. 40v.–40r.). Отмечено также, что к любечанам в Ревеле несправедливо относятся как к врагам, которые «ничего хорошего никогда не делали», вследствие чего «по причине подвинутого рассудка, вопреки всем трудам и справедливости [ «заморян»], а также в нарушение императорского земского мира»[335] ревельцы арестовали у себя любекские товары, в связи с чем их владельцы намерены обратиться к суду императора (28/9, fol. 41r.–42r.).

В своем осуждении ливонцев составители послания доходят до того, что заявляют, будто «намечающийся конфликт с русскими по большей части спровоцирован [их, ревельцев] собственным поиском прибылей, о чем мы, однако, предоставляем судить Богу и не хотим его в том предвосхищать» (28/9, fol. 43v.). В перечне враждебных акций Ревеля здесь также значатся препятствия, чинимые проезду любекских купцов «под некой видимостью права», в то время как датчанам, шведам, голландцам и прочим «чужакам» позволено безбоязненно совершать плавания — надо думать, речь идет о Выборге (28/9, fol. 43v.). Требование прекратить подобную практику и надлежащим образом компенсировать любечанам их убытки подводило итог сказанному (28/9, fol. 43r.).

В ответном слове, представленном в «Ревельских постулатах», господа Ревеля продолжали настаивать на недопустимости плаваний любекских купцов для торговли с русскими в Ивангород, Нарву и Выборг, благодаря которым враги Ливонии усиливали свой экономический и военный потенциал, имели возможность получать стратегическую информацию (28/10, fol. 44v.) и даже строить корабли у берегов Ливонии, на Неве и во многих других местах в надежде устроить блокаду Ревеля (28/10, fol. 44r.). Возвращаясь к ганзейским санкциям с запретами «русских поездок», авторы письма сетовали, что санкции не удерживают «некоторых беспечных людей, совсем забывших христианскую и братскую любовь», от подвоза русским всевозможных товаров, включая вооружение, а также от посещения «чужих» или даже «враждебных» гаваней, а также ранефарии (Ranefarie) в нарушение соответствующих рецессов (28/10, fol. 44r.–45v.).

Подобное поведение «заморян» воспринималось ливонцами с большой долей раздражения из-за массового проникновения на Балтику «чужаков» — голландцев, брабантцев, шотландцев, англичан и датчан, которые «взялись искать необычные места, из-за чего все [ганзейские] города на Балтийском море могут ныне и вовек лишиться своих прибылей», что и заставляет ливонцев во избежание этого зла не жалеть усилий по пресечению «необычных плаваний» всех, кто их совершает (28/10, fol. 45r.). Купцы из Любека, несмотря на многочисленные увещевания и договоренности, также продолжали этим заниматься, а когда ливонцы в своих городах пытались положить конец их «выборгским» или «нарвским плаваниям», они «вопреки христианской законности», забыв о своих собственных прегрешениях, применяли против граждан ливонских городов санкционные ограничения, под которые попали даже товары, которые были закуплены по распоряжению ливонского магистра (28/10, fol. 46v.). В обоснование своей борьбы с нарушителями запретов «нарвских» и «выборгских плаваний», к числу которых относилось много купцов из Любека, представители Ревеля указали на аналогичные преследования в Любеке своих соотечественников во времена датского короля Юхана II, «короля Ганса» (1455–1513), из-за нарушений торговых запретов, которые были приняты в Любеке в период ганзейско-датской войны 1509–1512 годов[336], вследствие чего у ревельцев были конфискованы корабли и товары безо всякого возмещения (28/10, fol. 46 г.).

Прения по проблеме «ливонских обременений», происходившие на Любекском ганзетаге 1559 года, подвели представителей ливонских городов к двум неутешительным заключениям, зафиксированным в заключительной части «Ревельских постулатов»: 1) «Ливония [заморскими] городами оставлена» (28/10, fol. 44v.) и 2) «На ганзетагах нас понуждают к тому, чтобы мы не слишком усердствовали, добиваясь [чего-либо] для себя от ганзейского сообщества» (28/10, fol. 47v.). И действительно, для ливонских городов, в связи с началом военного конфликта Ливонии с Россией оказавшихся в бедственном положении, поездка их ратманов на ганзетаг 1559 года оказалась сродни пресловутому «хождению в Каноссу», поскольку, пройдя череду унизительных расспросов и обвинений со стороны «заморян», никакого содействия в организации обороны страны они так и не получили.

Дилемма Niedergang oder Übergang (упадок или переход), обозначенная в связи с историей поздней Ганзы в современном ганзеведении, применительно к русско-ганзейской проблематике определенно разрешается в пользу последнего. Первая половина и середина XVI века, прошедшие под знаком реформирования Ганзы и кардинальной перестройки ее организации, были сопряжены с начальной фазой формирования новой модели русско-ганзейских отношений, которая соответствовала условиям повышавшегося спроса на русскую экспортную продукцию на балтийском рынке и невиданного прежде противостояния конкурентов, к которому подключились ганзейские города Ливонии и города «заморской» Ганзы во главе с Любеком.

Состояние русско-ганзейских отношений 40–50-х годов XVI века характеризовалось множеством проблемных моментов, к которым относились представленные здесь ужесточения «гостевых» ограничений в ливонских городах и апробация неформальных, или «необычных», способов товарообмена. Отклонения от ганзейских обычаев проявили себя в распространении торговой кооперации и кредитных сделок, прогрессировавшем разрушении традиций стапельной торговли, появлении новых торговых локусов, отходе от меновой торговли и ее монетизации, возраставшем «эгоизме» ганзейских городов и девальвации правовых основ «старины», усилении административного регулирования международной торговли и в активизации на русском рынке Любека, стремившегося утвердить свой статус главы Ганзы путем расширения собственного торгового хинтерлянда за счет русского Северо-Запада и доминирования в ганзейской торговле с Россией.

1550-е годы многое изменили в облике Ганзы. В 1554 году вместо пунтцолля, этого источника внутренней напряженности, был учрежден единый денежный фонд для общеганзейских нужд, формировавшийся за счет выплат городами квот в виде «контрибуций». В 1556 году в ганзейском обиходе появилась должность синдика, ответственного координатора, а чуть позже было разработано положение о членстве в Ганзе, предусматривавшее обязательное представительство каждого ганзейского города в заседаниях ганзетагов и исполнение принятых ими решений. Члены обновленной Ганзы брали на себя обязательства оказывать друг другу помощь в противостоянии враждебно настроенным государям, решать внутренние споры при помощи специальных коллегий и без обращения к сторонней юрисдикции, вместе выступать против нарушителей внутреннего мира, производить надзор за «чужими нациями» и пр. Создание же в 1557 году конфедеративного союза 63 городов, или Конфедерации, должно было повысить (и повысило!) эффективность ганзейской внешней политики, в частности, обеспечивая ганзейским городам защиту от покушений на их интересы со стороны европейских государей. Эти и другие преобразования поставили точку в истории средневековой Ганзы и положили начало новому периоду ее существования в качестве вполне дееспособного института.

На этом фоне происходила перестройка механизма русско-ганзейской торговли по любекскому сценарию, который предполагал минимизацию посредничества трех ливонских городов-«коммун», которое они обрели в XV веке, и прямой выход Любека на русский рынок. Достичь этой цели посредством простого увеличения численности своих купцов, занятых в русской торговле в городах Ливонии и на Немецком подворье в Новгороде, не представлялось возможным, поскольку в активе магистратов Ревеля, Дерпта и Риги находились такие важные козыри, как правовые традиции и постановления ганзетагов о предоставлении их городам исключительных прав в отношениях с русской стороной.

На эти города пришелся основной поток конкурентов, жаждавших прорваться на русский рынок, и к середине 1530-х годов города уже с большим трудом сдерживали приток разных «чужаков», контрабандистов-ранефареров и прочих торговых людей, подвизавшихся в «необычной» торговле. Благодаря подписанию и пролонгации русско-ганзейских торговых соглашений 1510, 1514, 1521, 1535 и 1551 годов, круг конкурентов-неганзейцев значительно расширился за счет купцов из городов «заморской» Ганзы, которые имели доступ к ганзейским привилегиям и могли беспрепятственно вести торговлю с русскими партнерами и в ливонских городах, и на Немецком подворье.

Правовое равенство всех ганзейцев вне зависимости от их региональной принадлежности и авторитет ганзетага как главного гаранта ганзейских привилегий исключали применение ливонскими ганзейцами в отношении «заморян», претендовавших на участие в русской торговле, методов неприкрытого давления, как это делалось в отношении «чужаков» и прочих нежелательных элементов, и тут подспорьем оказался комплекс мероприятий, с легкой руки кого-то из составителей соименной документальной подборки получивший название «ливонских обременений». Представленная в нем дипломатическая документация, касающаяся работы ганзетагов 1540–1559 годов, позволяет воспринимать «ливонские обременения» как явление многоплановое и определенно системное, включавшее в себя введение в ливонских городах всевозможных «новшеств», как то «необычные» пошлины, многократное увеличение весчего, произвольная настройка грузовых весов, ограничение вывоза товаров из Ревеля в Нарву, обязательное участие ливонских бюргеров в сделках «заморян» с русскими купцами на основе машупии, или кумпанств, к чему следует добавить убытки от произвольной расфасовки соли, запрет нанимать иногородних приказчиков (гезеллен), отказ распространять на них льготы нанимателей, нарушение городскими властями условий сделок типа maschuppie в интересах местных бюргеров, расходы на упаковку рассыпной соли в мешки, дороговизна ливонского зерна, которое шло в обмен на ганзейскую соль, запреты на ввоз отдельных ганзейских товаров, ограничение кредитных и денежных сделок, повторное взвешивание складированного товара, взимание «портовых денег». В перечень следует включить и выплату иноземными «гостями» в портах Ревеля и Риги экстраординарной «фунтовой пошлины» (пунтцолля) для оплаты расходов Ганзы на посольство в Москву и на восстановление Немецкого подворья в Новгороде. А сколько еще «ливонских обременений», влекущих за собой большие расходы и неудобства для «заморян», осталось за строкой рецессов! Но даже то, что оставило свой след в документах эпохи, свидетельствует о том, что режим русской торговли, созданный для немецких ганзейцев в ливонских городах усилиями их магистратов, оказался крайне неблагоприятным в плане повышения трансакционных расходов, от величины которых в первую очередь завела рентабельность предпринимательства ганзейских купцов.

Традиционной альтернативой русско-ганзейской торговли в ливонских землях было Немецкое подворье в Новгороде, и Любек мог бы воспользоваться им для реализации своих планов, если бы не ряд обстоятельств. Подворье de jure считалось доступным для всех ганзейцев, обладавших одинаковыми привилегиями, и потому использовать его «на любекский манер» (der Lubschen art) — выражение появится в ганзейской документации во второй половине столетия и послужит обозначением монополии любечан[337] — вряд ли представлялось возможным. К тому же после восстановления подворья в 1514 году первые позиции в его деятельности принадлежали Ревелю, сумевшему со временем ограничить полномочия своего некогда равноправного напарника Дерпта. Да и возможности Немецкого подворья после разорительного пожара 1542 года были невелики. Любек, однако, не собирался от него отказываться, и даже возглавил сбор средств на его восстановление среди «заморских» городов, всячески поддерживал идею его сохранения на ганзетагах 1550-х годов и выступал в роли организатора посольства в Москву по этому вопросу. Расчет был сделан на сохранение конторы, ассоциировавшейся в сознании ганзейцев с незыблемостью их обычаев и привилегий, вследствие чего Любек, выступавший в роли поборника сохранения подворья, уподоблялся их вершителю, гаранту и хранителю, и такой имидж полностью соответствовал его стратегическим расчетам.

В дополнение к этому власти Любека не жалели сил на поиск других комфортных площадок для своей русской торговли, что позволяло им отчасти нейтрализовать «ливонские обременения» и обзавестись надежными плацдармами для внедрения в пределы русского рынка, минуя города Ливонии. Немецкое подворье в Новгороде, которое с подачи Любека стало зримым образом ганзейских привилегий и стягом в их защиту, как место базирования любекских купцов в России будет интересовать руководство Любека только после окончания Ливонской войны. До этого момента ему пришлось считаться с переходом Ревеля как «новгородского стапеля» в 1561 году в шведское подданство и, главное, с последствиями опричного похода на Новгород Ивана IV 1571 года.

«Пилотным проектом» в поисках Любеком новых опорных пунктов, способных содействовать его русской торговле, можно считать Немецкое подворье Пскова, куда гезеллен любечан устремились сразу же после его основания в 1530 году, и позже, по свидетельству путешественника Самюэля Кихеля, купцов из Любека там было очень много[338]. В общем ряду с Псковом пребывали другие центры «необычной торговли» — Нарва, Ивангород, а главное, Выборг. Все они сулили участникам балтийской торговли немалые прибыли, но к началу XVI века уже были основательно освоены ливонскими городами, которые откровенно не жаждали появления там «заморян» и не жалели сил для пресечения их поездок туда в рамках программы «ливонских обременений». При таком раскладе купцам из Любека оставалось только использовать режим «необычной торговли», создателями и основными фигурантами которой в зоне распространения русской торговли являлись все те же ливонские бюргеры. Любечане оказались хорошими учениками, и к середине столетия, как это хорошо видно на примере «выборгских плаваний», существенно потеснили своих «учителей» в этой области. К началу Ливонской войны противостояние Любека и Ревеля по поводу «выборгских плаваний» достигло своего апогея и в целом плохо сказалась на обороноспособности Ливонии, поскольку, во-первых, обе конфликтующие стороны старались в них утвердиться и нарушали торговое эмбарго, а во-вторых, активность ливонцев, действовавших в режиме ранефарии, давало заморским ганзейцам повод отказывать им в военной помощи.

Между тем начало Ливонской войны, серьезно изменившей ситуацию в Балтийском регионе, не отвратило Любек от поиска новых опорных пунктов для торговли с Россией. Какое-то время в приоритете была Нарва, перешедшая под власть Ивана IV и успешно развивавшая свою торговлю благодаря пожалованным привилегиям, но участников «нарвских плаваний», желавших получить активы на нарвском рынке, становилось все больше, и исход ожесточенной конкурентной борьбы между ними немало зависел от политических ресурсов ее участников, подданных таких сильных государств, как Дания, Швеция, Англия и Россия. После перехода ливонских городов Ганзы в иноземное подданство (Ревель оказался под властью Швеции, Рига — Польши, Дерпт — во владениях русского государя) и (не исключено) из-за успехов англичан на Белом море в Любеке обрела популярность идея «русского стапеля», обстоятельно представленная в прокламации «Краткое повествование и информация ганзейцев об [их] исконном свободном плавании, предпринимательстве и торговле в Ливонии и России» 1571 года[339]. Наиболее подходящим местом для «русского стапеля» признавались Ивангород и Псков, при этом его учреждение ожидаемо сопровождалось намерением Любека пролонгировать и расширить привилегии ганзейцев в России[340].

Документальная подборка Gravamina Livonica — предмет нашего интереса, — таким образом, содержит материал по предыстории формирования в любекской купеческой среде идеи «русского стапеля», сориентированной на создание сети любекских торговых подворий в русских городах, благодаря которым можно было окончательно покончить и с «ливонскими ограничениями», и с ливонским торговым посредничеством в русской торговле обновленной Ганзы. В рамках этой программы можно было переадресовать Любеку общеганзейские торговые привилегии в России, что означало бы превращение русского Северо-Запада в его хинтерлянд. Последующие события, связанные с результатами миссии в Москву любекского ратмана Захарии Мейера в 1586–1587 годах[341] и большого ганзейского посольства 1603 года, свидетельствуют об оправданности подобной стратегии.