«Оранжевая революция». Украинская версия

Лилия ШЕВЦОВА,

ведущий исследователь Московского центра Карнеги

Попытка рассуждать о событиях по свежим следам всегда является рискованным занятием. Ведь нельзя предвидеть всех последствий происшедшего, которые могут существенно изменить представление о нем. Вспомним, как многие наблюдатели спустя некоторое время пересмотрели свои выводы относительно августовских событий 1991 года в СССР, ставших последним аккордом в падении Советского Союза. Претендовать на взвешенный аналитический взгляд на события в Украине тем более трудно, поскольку «оранжевая революция» расколола и аналитическое, и политическое сообщество, по крайней мере в бывшем советском пространстве, разогрев идеологические пристрастия и эмоции. И как полагаться на объективизм оценок аналитиков (некоторые из них, кстати, являются авторами этого сборника), непосредственно участвовавших в украинских выборах в роли политтехнологов на стороне определенной силы? Но тем не менее попытка рефлексии по ходу событий любопытна, ибо дает представление о состоянии умов и о политическом размежевании в постсоветских обществах, а также понимание этих обществ политической наукой в определенный исторический момент.

А теперь по существу вопроса. По моему убеждению, украинские события осени 2004 года стали результатом системного политического кризиса, который был вызван неспособностью украинской системы разрешить конфликт между стремлением правящей группы гарантировать преемственность своей власти и необходимостью ее демократической легитимации, коль скоро иной легитимации (силовой, наследственной) в ее распоряжении не было. В России правящей элите неоднократно (в 1996, 2000 и 2004 годах) удавалось одобрить посредством по крайней мере отчасти управляемых общенациональных выборов назначение и самоназначение лидеров, а в Украине административный ресурс так и не сработал. И тому есть ряд причин:

1. имеющийся в этой стране опыт демократической смены власти;

2. наличие мощных олигархических кланов со своими ресурсами, что гарантировало политическую борьбу;

3. раскол правящей элиты;

4. колебания президента Леонида Кучмы, которые облегчили нарастание «оранжевой революции»;

5. оформление в стране динамичных «групп прорыва», в первую очередь молодежи;

6. наличие фрондирующих СМИ, в частности телевидения. Наконец, в самом украинском обществе уже давно зрело недовольство властью правящей группировки, и сам этот факт сработал против попыток самовоспроизводства этой власти. В Украине не было неудачного опыта демократической революции либо кровавого разрешения политического конфликта, что имело место в России. Сыграло свою роль, причем немалую, и то, что Украина является периферией бывшей империи, а не ее ядром, а потому лишена державнических амбиций и комплексов, которые в России являются мощным препятствием для любых реформ, тем более – системных.

Осуществлению российского варианта преемственности в Украине помешало и влияние внешних факторов. Речь идет в первую очередь об откровенном вмешательстве Москвы на стороне Виктора Януковича в ходе двух первых раундов избирательной борьбы, которое, как это ни парадоксально, имело противоположные желаемым результаты, углубив политический раскол в стране и толкнув часть колеблющегося электората в лагерь оппозиции. Фактор Запада тоже сыграл свою роль в ходе украинских выборов. Но в данном случае речь идет не о финансово-организационных ресурсах для Виктора Ющенко либо усилиях западных организаций по пропаганде демократии, знании избирательных технологий и контроле над соблюдением избирательных норм. Аналогичные либо даже более существенные по объему усилия Запада, предпринимаемые в других переходных обществах, скажем, в той же России, так и не привели к результатам, подобным украинским. Это свидетельствует о том, что в Украине свою роль сыграл скорее иной западный фактор влияния: я имею в виду усиление прозападных настроений среди части украинского населения, которое имело возможность сравнить благосостояние своих восточных (России и Белорусии) и западных соседей (в частности, Польши) и сделать соответствующие выводы. И эти выводы были не в пользу ориентации на Восток, что, следовательно, повлияло и на выбор кандидата в президенты.

Впрочем, самовоспроизводство власти в Украине могло бы и удаться, если бы Кучма добился сделки с основными политическими кланами либо решился на силовой прием. Но первое сделало бы нового президента марионеткой в руках олигархии. Причем сомнительно, что такая сделка смогла бы удовлетворить и интересы самого кучмовского клана, который пытался гарантировать преемственность своей власти.

Второй сценарий делегитимировал бы власть в стране, скорее всего превратив ее в страну-изгоя, в чем правящие силы в Украине, по-видимому, не были заинтересованы. Во всяком случае президент Леонид Кучма не пошел на использование силы, что сделал в свое время Борис Ельцин, таким образом запрограммировав Россию на авторитарный путь. Запад простил Ельцину его переворот 1993 года, посчитав его борьбой с коммунистическим реваншем. Применение силы в нынешней украинской ситуации было бы расценено Западом как борьба с демократией. Как бы то ни было, Кучма с его колебаниями открыл для Украины иные возможности.

Политический кризис в Украине вышел на поверхность в виде революции – в том, что украинские события можно квалифицировать именно так, у меня сомнений нет. Налицо были все классические признаки революции: массовый протест и нежелание значительной части общества следовать старым правилам и неспособность власти управлять в прежнем формате. Конечно, массовый протест и появление «фактора Майдана» были бы невозможны без организующей роли перешедшей в оппозицию части правящего класса и поддержавших ее олигархов, а также без симпатий к оппозиции со стороны части силовых структур. Сам тот факт, что политические группировки Украины пытаются использовать массовый протест населения в своих узкогрупповых целях, не меняет дела. Практически все революции в мировой истории завершались победой интересов какой-либо политической силы.

Но бывают революции разного типа. Так, последние революции в Центральной и Восточной Европе и августовские события 1991 года в СССР, кстати, различные по своим последствиям, были протестом против тоталитаризма. Украинская революция стала протестом против имитации демократии, против оформившегося постсоветского пакта новой бюрократии и новых капиталистов. Причем мы имеем дело с массовым выступлением в рамках гибридной, смешанной системы, в которой переплетаются различные – авторитарные, олигархические, демократические – элементы. Такие внешне неустойчивые системы, разрываемые противоположными векторами, обычно не вызывают столь резкого протеста. В рамках этих систем возникают смешанные режимы, которые постоянно меняют риторику и окраску и тем самым препятствуют возникновению не только поляризации по линии власть – общество, но даже сколько-нибудь серьезного массового недовольства.

Отмечу, что большинство постсоветских режимов имеют гибридный характер, правда, с разным удельным весом перечисленных тенденций. Можно было предположить, что, пока эти режимы сохраняют гибридность, им ничто не угрожает. Оказалось, что это не так. Собственно, первым выступлением против постсоветского режима была грузинская «революция роз». Но она была расценена как типично грузинский феномен. Там существовал ряд факторов, которые ускорили поляризацию: низкий жизненный уровень, коррупция и полная неспособность власти к управлению. Украина на фоне Грузии выглядела уже оформленным государством, к тому же имеющим вполне приличный экономический рост. Власть в Украине не валялась на улице, а контролировала ситуацию.

Словом, украинские события заставляют размышлять о пределах устойчивости других политических режимов на территории бывшего СССР. Эти события продемонстрировали, что моментом истины для постсоветских режимов является процесс передачи власти. Правящий слой в целях продления своего господства пытается гарантировать его через назначение преемников и их выборную легитимацию. Но, как показывает опыт Украины, этот сценарий не всегда срабатывает. Впрочем, даже обеспечив преемственность власти, политические режимы такого типа вынуждены постоянно заниматься зачисткой политического поля, выкорчевыванием политической оппозиции и даже потенциальных оппонентов, с тем чтобы гарантировать незыблемость монополии на власть.

Но, гарантируя монополию, правящая группировка таким образом ликвидирует возможность ее дальнейшей демократической легитимации. Начинает работать вполне определенная логика: если демократические институты и процедуры не развивать, то усиливается вектор авторитаризма. Однако этот авторитаризм нуждается во все большей опоре на силовые структуры и централизацию. Если у власти нет готовности к репрессиям и применению массового насилия, происходит ослабление политического режима. Если власть к репрессиям готова, в данной стране происходит переход от тоталитарных синдромов к полноценному тоталитаризму со всеми вытекающими последствиями. Белоруссия является той лабораторией, которая может продемонстрировать степень вероятности подобного сценария и его последствий.

Украина сегодня продемонстрировала, во-первых, неустойчивость политической власти-гибрида, во-вторых, взрывоопасный потенциал попыток гарантировать преемственность правящих кланов в ситуации фрагментированного политического общества. В этом смысле украинские события являются предупреждением для всех постсоветских систем.

Провал попытки прежней правящей команды в Украине обеспечить воспроизводство своей власти означает неизбежность смены в стране и политического режима, то есть способа осуществления власти, и правящей команды, и ее опоры. Впрочем, это произошло бы при любом сценарии и победе любого кандидата. Эту неизбежность уже доказала Россия: назначенный уходящим лидером преемник вынужден создавать свою базу, дистанцируясь от своего предшественника и демонтируя его режим, – если он, конечно, хочет контролировать ситуацию. Но есть и более важный вопрос: закончится ли дело в Украине сменой режима или развитие пойдет в направлении трансформации системы, то есть способа упорядочивания отношений между властью и обществом, на сей раз на основе либеральной демократии? Этот вопрос пока остается открытым. В принципе, для такой антисистемной эволюции в Украине есть основания.

Речь идет о демократическом векторе настроений значительной части общества, о серьезных прозападных настроениях среди части политического класса, о подрыве самой монополии на власть и довольно развитом политическом плюрализме. Но еще серьезнее то, что Европа, включившись в украинский процесс, может задуматься о более активном и целенаправленном включении Украины в свою орбиту, и сам этот факт может стать гарантией антисистемных изменений в стране. Во всяком случае все относительно успешные демократические трансформации в самой Европе, включая трансформации в Южной Европе (Греция, Португалия, Испания), а затем в Восточной и Центральной Европе, произошли благодаря включению переходных обществ в рамки европейского сообщества.

Но это лишь один из возможных вариантов политической эволюции в Украине. Существует и вероятность иных сценариев. Один сценарий – переход новой власти к политике сделок между основными игроками и ориентация на стабильность любой ценой, в том числе и ценой отказа от системных преобразований. В данном случае формируется основа для сохранения олигархического режима, на сей раз с сильной бюрократической составляющей, если исходить из того, что политическая реформа и превращение Украины в парламентскую республику является неизбежным. Второй сценарий – недовольство Майдана умеренной политикой лидера и на этой волне – активизация радикальной оппозиции, которая будет использовать Майдан для постоянного фрондирования, толкая новую власть к односторонним действиям.

Опасны оба сценария – как с опорой на стабильность, что может привести к стагнированию, так и радикализм, который может вызвать обострение политической борьбы и углубление раскола страны по политическому и региональному принципу. В последнем случае возникает угроза преодоления этого раскола за счет обращения той или иной силы к армии. Хотя в украинском обществе, уже привыкшем к большой доле спонтанности, этот вариант потребует изрядных усилий и ликвидации существующего плюрализма, в том числе и независимости экономических кланов.

Украина не только испытывает на себе влияние России и Запада, пусть и в разной мере, и разновекторное, но и сама будет оказывать определенное влияние на развитие отношений между Россией и Западом. Стремление Москвы поучаствовать в украинском политическом процессе впервые за правление Владимира Путина вызвало обострение отношений между Москвой и Западом. Однако после обмена риторическими залпами обе стороны вскоре начали прилагать усилия, для того чтобы снять напряженность и возвратиться к прежнему ритму отношений. Но проблема остается: Москва будет ревниво относиться к движению Украины в сторону Запада – в сторону ЕС и НАТО. В свою очередь Запад скорее всего будет постепенно расширять возможности для более широкого включения Украины в орбиту своего влияния. Для того чтобы Украина не стала «яблоком раздора» между Россией и Западом, необходимы как минимум три предпосылки: дальновидная политика Киева по формированию конструктивных отношений с обеими сторонами; изменение установки российского политического класса, который рассматривает Украину как исключительно свою сферу влияния; взвешенная политика Запада с учетом умонастроений российского политического класса и его комплекса державности, а также раскола в украинском обществе.

Поведение основных политических акторов после «оранжевой революции», в частности Владимира Путина, Виктора Ющенко и западных лидеров, свидетельствует о том, что в ближайшей перспективе конфронтации по поводу Украины, видимо, не будет и Москва с Киевом будут налаживать отношения. Точно так же после напряженности между Москвой и Тбилиси Путин с грузинским лидером Михаилом Саакашвили начали отстраивать свои отношения. Причем, если говорить о президенте Путине, то он удивительно быстро меняет риторику, отходя от конфронтации, оставляя своих аналитиков и пропагандистов в недоумении. Это можно было наблюдать и в период украинских событий: кремлевские политтехнологи все еще боролись с Ющенко и твердили: «Украина – это наш Сталинград». А Путин в это время делал заявление о готовности признать любой выбор Украины и принять в Москве Ющенко.

В то же время полностью исключить вероятность новых трений между Россией и Западом по поводу Украины, разногласий между Москвой и Киевом, видимо, нельзя. А если это так, то нужно заранее размышлять о том, что может породить напряженность и конфликты в этом регионе, и думать об их предотвращении. Если речь идет о Западе, то самой дальновидной политикой в отношении Украины было бы не спешить с включением этой страны в структуры НАТО и одновременно размышлять об интегрировании Украины в социально-экономическое пространство ЕС.

Что же касается России, то оптимальной для этой страны политикой было бы рассмотрение Украины не как «санитарного кордона» между Россией и Западом, а как моста к Западу. В момент написания этого эссе президент Путин оформил российскую позицию по отношению к Украине следующим образом: Украина должна остаться частью интеграционных инициатив Кремля; эти инициативы будут способствовать коллективному движению их участников на Запад. Но пока неясно, как именно постсоветская интеграция может способствовать сближению ее участников с Западом. Эта интеграция больше воспринимается как альянс государств, которых не допустили к столу Европейского сообщества. Причем наиболее продуктивными все еще являются не коллективные решения, а двусторонние отношения стран-участниц, в ходе которых они и разрешают свои проблемы. Но самое главное – нынешние интеграционные проекты на территории СНГ не имеют трансформационного потенциала, а потому вряд ли облегчат вступление их участников в европейские структуры.

В любом случае будущая роль Украины в интеграционных структурах на территории бывшего СССР, и в первую очередь в Едином экономическом пространстве, пока неясна. А без активного участия Украины эти инициативы будут приобретать все более азиатское лицо. В какой-то степени отношение новой власти в Киеве к интеграционным инициативам, в рамках которых объективно доминирует Россия, является фактором, определяющим и будущую экономическую и политическую конфигурацию постсоветского пространства. Пока же новый лидер Украины Виктор Ющенко неоднократно высказывал сомнения в их эффективности для Украины. Но полагаю, что во имя нормализации отношений с Москвой новая власть в Киеве может пойти на сохранение своего участия в этих интеграционных проектах, пусть и формальное.

Украинские события подорвали возникшее в отношениях между Россией и Западом статус-кво, которое заключалось в молчаливом карт-бланше на роль державы-гегемона на территории СНГ, предоставленном западными странами Москве. До сих пор Москва осуществляла на этом пространстве свою «доктрину Монро». На мой взгляд, до украинских выборов Кремль здесь проводил довольно гибкую политику влияния, в основном лоббируя свои экономические интересы и воздерживаясь от прямого и грубого давления. Лишь отношения России и Грузии были омрачены целым рядом неосмотрительных шагов с обеих сторон. Хотя именно Россия с учетом ее геополитического веса несет основную ответственность за сохраняющуюся напряженность в отношениях с Тбилиси.

В ходе украинских событий Европа впервые взяла на себя роль регулирования политического кризиса в пространстве, которое Россия считала и считает своей сферой влияния. На наших глазах произошло событие, которое по последствиям для России и для пространства СНГ может оказаться серьезнее, чем расширение НАТО и ЕС. Если миссия Европы в Украине окажется успешной, на повестке дня могут возникнуть начавшие размораживаться конфликты в Абхазии, Южной Осетии и Приднестровье. К тому же и Молдавия начинает искать гарантии безопасности у Европейского сообщества. Складывается ситуация, к которой Москва пока не готова и которую она рассматривает как угрозу. И эта ситуация действительно является угрозой для российской власти, если она будет продолжать консолидировать себя через державничество.

Перед российским политическим классом встает ряд трудных вопросов: как осуществлять доминирующую роль на бывшем советском пространстве после украинских событий; как Россия должна теперь взаимодействовать с Западом на этом пространстве? Сказать, что Россия не готова терпеть любое присутствие Запада на этой территории, нельзя. Присутствие американцев в Средней Азии говорит о том, что прежняя монополия России уже подорвана. Впрочем, Путин летом 2004 года на совещании в МИД РФ уже заявил, что Россия не стремится к монополии на территории СНГ. Таким образом, по крайней мере на уровне деклараций, сам президент создал основу для более прагматического подхода Москвы к осуществлению своих интересов на территории бывшего СССР. Но одно дело – заявления, а другое – отказ российского политического класса от привычных представлений о мире и месте России в нем, от тесной увязки внутриполитических механизмов с сохранением влияния на постсоветской территории. Во всяком случае без решительного пересмотра Москвой традиционных форм упорядочивания общества трудно ожидать ее легкого и безболезненного отхода от державнической парадигмы внешней политики. Хотя признаем, что именно Путин сделал огромный шаг в разрешении конфликта между традиционными российскими внешнеполитическими приоритетами и ограниченными ресурсами государства. Это говорит о том, что сам Путин вполне может сделать ряд новых шагов в примирении с новой реальностью, которая возникла после украинской революции.

Кроме внешнеполитических последствий украинские события способны оказать и определенное внутриполитическое влияние на другие постсоветские государства. Есть мнение, что эти события вызовут цепочку революций в России и далее. Сразу отвечу – в ближайшее время такой поворот очень сомнителен. Во всяком случае, если речь идет о России, то здесь для повторения «оранжевой революции» нет пока оснований – нет температуры кипения в обществе, нет раскола внутри политического класса, нет альтернативного Путину лидера, отсутствует влиятельная оппозиция и даже спонтанный политический плюрализм. Более того, в обществе сохраняется нежелание любых революционных встрясок. А сохранение имперских инстинктов осложняет любые шаги в направлении системной трансформации.

Непосредственно после «оранжевой революции» российская элита активизировала свои усилия по централизации власти, усилению «управляемости» общества и упрочению «порядка». Все это говорит о том, что российская власть делает все, чтобы не допустить дегерметизации под влиянием украинской революции. Этого, впрочем, и следовало ожидать, если вспомнить, как революции влияли на состояние власти в России: французская революция и падение Бастилии, революции 1848 года, польские национально-освободительные движения в ХБС веке, польские и венгерские события 1956 года, массовые протесты 60-х годов в Европе, чехословацкие события 1968 года, польские события 70-х годов – все эти революционные всплески немедленно сопровождались ужесточением репрессивности российских режимов власти. Пока в России сохраняется «русская система», которая основывается на персонифицированной власти-монополии, до тех пор эта власть будет воспринимать все попытки расчленить власть в других обществах как вредный и опасный пример для подражания, которому нужно всячески противодействовать.

Так что в ближайшем будущем если украинский опыт и повлияет на другие постсоветские государства, то скорее как повод для большего ужесточения власти. Правящие группы постараются нейтрализовать оппозицию, закрыть каналы для недовольства, привести в действие силовые механизмы предохранения власти. Усиление охранительных инстинктов власти – вот наиболее ожидаемая и естественная реакция с ее стороны на «оранжевую революцию» в России и других новых независимых государствах. Конечно, свою роль сыграет и то, чем в итоге завершится эта революция: консолидацией власти и какой именно – или она приведет к политическому хаосу; экономическими успехами – или стагнацией; движением к Западу – или сохранением промежуточного состояния между Западом и Россией. В зависимости от дальнейших событий в Украине, они могут сыграть роль позитивного либо негативного примера для других новых независимых государств. Причем это не означает, что власть и общество на постсоветской территории будут воспринимать украинский опыт одинаково – для одних он станет стимулом к реставрации традиционализма, для других – толчком для борьбы с ним. Но тот факт, что сегодня украинская революция вызывает охранительную реакцию власти, не означает, что в перспективе ее опыт не будет использован оппозицией. Более того, чем сильнее охранительная реакция властей, тем больше оснований для возникновения ситуации, когда этот опыт потребуется оппозиции в других постсоветских странах.

Между тем Украина вступает в гораздо более сложную фазу своего развития: за революциями всегда наступают усталость и разочарование. И лидерам, которые восходят наверх в результате революционной волны, гораздо труднее править, чем тем, кто приходит к власти в периоды успокоения. Тем более, как предупреждал нас в свое время Алексис де Токвиль, за революциями практически всегда следует период реставрации, т. е. отход назад в целях стабилизации. Словом, перед украинским обществом и его новой либо частично обновленной властью возникает ряд вызовов: как «переварить» результаты происшедшего, как упорядочить ситуацию и одновременно избежать постреволюционного синдрома разочарований. Новый политический режим в Киеве уже сталкивается с рядом вызовов, требующих ответа: как проводить реформы, имея парламентско-президентскую систему, которая более пригодна для стабильных периодов; как предотвратить раскол страны на «государственническую» и «плюралистическую» части; как предотвратить формирование рабочего движения на юго-востоке, которое будет препятствовать модернизации экономики и использоваться тамошними кланами для защиты своих позиций?

Украине выпала серьезная миссия, и от того, как эта страна ее осуществит, в известной степени зависит поведение властей и оппозиции в остальном пространстве бывшего СССР. Эта миссия состоит в следующем: показать, каковы пределы устойчивости и эффективности постсоветских режимов, как из них выходить и с какими последствиями.