Лазарев

Глава IV
В третий раз вокруг света

Третье, и последнее, кругосветное плавание Лазарева было предпринято главным образом с политической целью. «Государю императору, - так значилось в инструкции, врученной Лазареву, - благоугодно всемерно сохранять наилучшее согласие в сношениях с иностранными державами и особенно иметь в виду избегнуть, чтобы между российскими и американскими кораблями не дошли до самоуправства и от того не последовало бы каких-либо неприятных событий».

После присоединения к России открытых Берингом в 1741 году Алеутских островов русские люди стали постепенно проникать на северо-западный берег материковой Америки и прилегающие острова. Заявлять свои права на эти земли правительству не приходило в голову по той простой причине, что они до тех пор никому не принадлежали. Лишь изредка заходили сюда ненадолго иностранные суда, больше с научно-исследовательскими целями. Но когда в 1783 году Соединенные Штаты завоевали независимость, они принялись энергично пробираться к берегам Тихого океана. С начала XIX века американские и английские суда все чаще посещали российские территориальные воды. Американские промышленники хищнически истребляли в русских владениях ценного пушного зверя, пользуясь недовольством алеутов, беспощадно эксплуатируемых русскими властями, снабжали их огнестрельным оружием для борьбы против русских.

Русское правительство официально заявило, что считает свои владения в Америке неприкосновенными. Одновременно прибрежная зона шириной в 100 миль была объявлена запретной. Это означало, что все иностранные суда, проникшие в нее без разрешения, будут задерживаться и отводиться в Петропавловск-на-Камчатке Установив сто-мильную запретную зону, русские, конечно, хватили через край, что явилось поводом для недовольства в Америке. Да и как русские власти могли привести в исполнение угрозы задерживать суда, имея в американском районе лишь один маломощный корабль - шлюп «Аполлон»?

В помощь «Аполлону» и готовился только что выстроенный, крупный 36-пушечный фрегат «Крейсер». И название дали ему «подходящее», чтобы сразу бы видно, что это военный корабяь

Когда Лазареву предложили командовать «Крейсером», он, не колеблясь, согласился и на другой же день, не имея еще приказа о назначении, стал готовить незаконченный корабль к плаванию. Работы было очень много. В помощники Лазарев пригласил хорошо ему известного мичмана Завалишина.

«Два месяца я буквально не знал, что значит обедать», - вспоминает Завалишин.

Работа осложнялась постоянными стычками с чиновниками Кронштадтского порта - этого, по выражению Завалишина, «гнездилища всевозможных беспорядков и злоупотреблений», где без постоянных подталкиваний, угроз и взяток ничего не делалось. А Лазарев как на грех был командиром неумолимо требовательным. Он настаивал, чтобы все работы выполнялись в срок, добросовестно и аккуратно. Скрепя сердце портовые хапуги принуждены были выполнять требования Лазарева, но в душе они ненавидели его и с нетерпением ожидали дня, когда «Крейсер» уйдет в плавание. В порту говорили: «Избави нас, боже, от огня, меча и Лазарева».

Лазарева очень торопили с отплытием, он, в свою очередь, нажимал на мастеров и рабочих. Многое ему не нравилось на корабле, и он требовал переделок. Но как ни торопились, всего сделать не успели. Доделывали в пути и во время стоянки в Англии. Царю почти ежедневно докладывали о ходе работ на корабле.

Как-то посетил «Крейсер» и сам царь. Его сопровождали большая свита и представители иностранных держав. Иностранные представители, в том числе американцы и англичане, должны, дескать, знать, какое серьезное значение придает русское правительство защите своих американских колоний и какую мощную военную единицу оно готовит в дальний поход. Гости с большим вниманием осматривали корабль и его вооружение. Помимо тридцати шести крупных батарейных орудий, на фрегате было много мелких, близкого действия: корронад и фальконетов. Для хранения пороха Лазарев изобрел особые медные ящики.

«Крейсер» был образцовым кораблем, построенным по последнему слову техники. Впоследствии, когда Лазарев занимал пост главного командира Черноморского флота, «Крейсер» послужил образцом для постройки многих подобных ему кораблей.

Лазарев ловко использовал визит царя для воздействия на медлительное портовое начальство. «И тогда, - замечает Завалишин, - все преисполнилось рвения и в один день делалось иногда то, чего нельзя было добиться и в неделю». «Крейсер» отправлялся в плавание вместе со шлюпом «Ладога», под командой старшего брата Лазарева, Андрея Петровича. «Ладога» во многом уступала «Крейсеру», а своей тихоходностью очень осложняла совместное плавание.

От Лазарева во время плавания не требовали работ, «клонящихся к открытиям или ученым исследованиям». Но одновременно рекомендовали ему при всяком удобном случае «наблюдать высоту морских приливов, подмечать особенности конструкций иноземных кораблей, существующий на них порядок, условия содержания матросов и т. д. Рекомендовалось также собирать сведения о «произведениях искусства и натуры». «Если же случится открыть какую-нибудь землю или остров, не означенные на картах, то стараться как можно вернее описать оные». Не забыты были и торговля и «особенные средства для сбережения лесов».

Во время плавания Лазарев все время вел не только метеорологические, гидрографические и астрономические наблюдения, но исправлял и уточнял существующие карты, грешившие многими ошибками.

Совсем курьезный случай произошел с островом, якобы открытым в 1801 году на параллели 20° южной широты. Когда Лазарев обследовал этот район, оказалось, что острова, нанесенного на все морские карты, вовсе не существует! Лазарев писал: «8 марта находясь на параллели этого острова… при совершенно ясной погоде не видели не только никакой вемли, но даже ни малейших ее признаков, а потому уверительно могу сказать, что остров сей в означенном ему положении Эрросми-том1 вовсе не существует». И подобных лжеоткрытий в эту кампанию Лазарев разоблачил немало! [1 Эрросмит - известный английский картограф].

Среди других хлопотливых дел было, между прочим, и такое: «Об организации на фрегате «Крейсер» духового оркестра и хора песенников». Лазарев очень любил музыку и хорошо понимал, какое значение может она иметь для матросов на оторванном от моря корабле. Без надежды на успех Лазарев обратился к начальству с просьбой отпустить денег на музыку. Пришел трафаретный ответ: «По штату денежных сумм на музыку и хор не полагается». Идея Лазарева показалась начальству тем более странной и ненужной, что «судовая музыка» в составе одного горниста и одного барабанщика полагалась на каждом военном корабле. «Сколь недостаточна и даже отвратительна должна быть музыка, из такого числа труб составленная, сие всякий представить себе может», - замечает известный историк русского флота Ф. Веселаго.

Лазарев на собственный счет и на пожертвования офицеров «Крейсера» закупил инструменты, пригласил преподавателя. Началось обучение «с охотой и любовью», и вскоре «образцовый» оркестр Лазарева в составе двух десятков музыкантов лихо исполнял марши и танцы. Был обучен и хор песенников. Слава о музыкальных делах на «Крейсере» разнеслась по всему флоту, и многие командиры стали брать с него пример. Так родился на русском флоте «не положенный по штату» оркестр.

Из всех оркестровых инструментов особенное внимание привлекал мало известный кому тромбон, или, как тогда, говорили, «раздвижная труба». На острове Таити могучие, ревущие звуки тромбона воспринимались туземцами «со страхом и трепетом», как волшебство, как некое послание из другого мира. Музыканты, в особенности тромбонисты, представлялись им существами высшего порядка. Их носили с почетом на руках, дарили им разные безделушки.

Но вернемся к событиям на «Крейсере». Мастеровые Кронштадтского порта и матросы с удвоенным рвением готовили «Крейсер» к плаванию. Лазарев почти безотлучно находился на корабле. К счастью, он был на корабле и в тот душный Июльский день, когда над городом разразилась сильнейшая Гроза. Уже с полудня собирались тучи, настолько черные, что 6 воздухе стало темно. А затем так громыхнуло, что Лазарев Приказал прекратить работы, а людям уйти в палубные помещения. Один за другим следовали грозовые разряды. Но вот новый ослепительный зигзаг, оглушительный грохот и следом… пламя и запах дыма. Загорелся от удара молний огромный, только что сооруженный кран, стоявший у набережной, почти вплотную с «Крейсером». Поднялся сильный ветер, пламя и клубы дыма разносились по всему порту. Большая опасность грозила теперь не только «Крейсеру», но и другим кораблям.

- Пожарная команду за мной! - скомандовал Лазарев и первым бросился к объятому пламенем крану, укрепленному толстыми тросами к береговым сваям.

- Руби мачты и тросы! - гремел он. Но никто не решался первым ринуться в дымный раскаленный воздух. Тогда Лазарев, выхватив у матроса топор, стал рубить мачту. К нему тотчас же присоединилась вся команда. Заработали десятки рук, через несколько минут тяжелая мачта рухнула в зашипевшую воду. Пожар был потушен.

Недоброжелатели Лазарева, а таковых у него было немало, воспользовавшись случаем, тотчас донесли высшему начальству, что Михаил Петрович, превысив свои полномочия, совершил чуть ли не преступление, уничтожил без всякой надобности новое, дорого стоившее сооружение. Было наряжено следствие, закончившееся полным поражением клеветников. Лазарев же получил благодарность за энергичные меры при тушении пожара и награжден орденом Владимира четвертой степени. Получили награды и все другие участники тушения пожара.

Лазарев был строгим командиром. Выросший в крепостническую эпоху, он часто был слишком суров с матросами, к нарушителям дисциплины применял самые строгие меры, не останавливался перед жестокими телесными наказаниями. Но по-своему он был заботлив и внимателен к людям. Никогда не наказывал невинных, не помнил зла, был отходчив, всегда старался ликвидировать конфликт своими средствами, не отдавая матросов под суд.

Готовя «Крейсер» к плаванию, Лазарев был озабочен, чтобы люди были здоровы и бодры духом. Он очень большое значение придавал матросской одежде. «Моряк, - говорил Лазарев, - должен иметь в походе возможно большее количество одежды, пригодной для всех случаев». В казенные образцы одежды он вносил усовершенствования, стараясь сделать ее возможно простой, просторной и удобной. Для холодного времени Лазарев ввел фланелевые рубашки и вязаные фуфайки, а в тропических странах матросы носили широкополые ’шляпы из соломы или пальмового листа.

Особые меры против простуды принимались во время шторма. Промокшие на вахте матросы обязаны были немедленно переодеться в сухую одежду, а промокшую сдать дежурному для просушки. Элементарное правило это соблюдалось раньше далеко не всегда. Утомленный до последнего предела матрос, приходя с вахты, бросался на койку и засыпал, суша на себе мокрую одежду, отчего часто и заболевал.

С помощью переносных печей боролся Лазарев и с сыростью в жилой палубе.

Если позволяла погода, матросы купались. Спускался в воду большой парус, поддерживаемый шлюпками. Купание без паруса таило большую опасность - ведь вокруг шныряли акулы.

Не всегда удавалось, однако, устраивать купание в море. В свежий попутный ветер, чтобы не останавливать ход корабля, матросов окачивали на баке из ведер. При стоянках раскидывали на берегу баню-палатку и нагревали ее раскаленными ядрами.

Питание матросов составляло предмет особых забот Лазарева. В дополнение к имеющимся на корабле запасам, во время стоянок в портах доставляли свежее мясо, зелень, фрукты, закупали живых быков, баранов, свиней и птицу. Если присоединить к этим временным пассажирам постоянных, которых везли в Петербург в качестве редких зоологических экспонатов (попугаи, черные австралийские лебеди, обезьяны, черепахи и проч.), легко вообразить, что представляла собой палуба фрегата! Животные теснились в стойлах и клетках, рычали, блеяли, пищали.

- Настоящий Ноев ковчег! - заметил как-то Лазарев вахтенному офицеру. - Не худо бы их как-нибудь выкупать.

По его проекту время от времени палубу превращали. В пруд, где и купали животных. В тропический ливень все шпигаты1 плотно закрывали и сооружали на палубе высокий привальный брус. Получался довольно поместительный пруд, в котором и купали животных. [1 Шпигаты - отверстия в борту корабля, через которые вода стекала с палубы в море].

Это остроумное изобретение позволяло содержать в порядке и чистоте корабль и самих животных.

Меню матросских обедов составлялось самим Лазаревым при содействии доктора, ревизора и кока. После усиленного, напряженного труда и в холодную погоду чарка водки выдавалась по три и даже по четыре раза в день.

Ежедневно проводились часовые учения, парусные и артиллерийские. Первые представляли немалую опасность для жизни матросов. Работая на большой высоте, нередко в бурную погоду, когда корабль раскачивало во все стороны, нужно было в кратчайший срок поставить или убрать паруса. Сознание, что с палубы следят за каждым твоим движением и малейшее промедление поставят в вину, увеличивало нервное напряжение и риск сорваться. Особым шиком считалось одеть корабль в паруса или убрать их в молниеносный срок. Лазарев не отставал от этой моды, царившей тогда на флоте. Стоя на мостике, закинув голову, он зорко наблюдал в зрительную трубу за работой на реях. Рядом стоял матрос, держа в руках песочные часы. Для каждого парусного маневра был назначен предельный срок в четверть, половину и одну минуту. И если маневр не был выполнен в определенное время, учение начиналось снова, и так до тех пор, пока работа не шла безукоризненно. Лазарев посылал на реи и мичманов, от которых требовал еще большей четкости в работе, чем от матросов.

Даже в те жестокие времена эта система не всегда находила сторонников среди моряков. Ее порицали, считая порочной, даже такие преданные Лазареву люди, как Шестаков, Завалишин и другие. Лазарев возражал им, что на море бывают такие случаи, когда от одного лишь мгновения зависит жизнь корабля.

Лазарев тщательно подбирал офицеров на свой корабль. Почти все они были ему лично известны.

Мичманы Завалишин и Нахимов, лейтенант Вишневский оказались отличными моряками, хорошими помощниками командира. Лейтенанты М. Д. Анненков и И. А. Куприянов - моряки е большим опытом и стажем, а также участники последующих плаваний с ним - мичманы А. А. Домашенко, Е. П. Путятин и И. П. Бутенев. Оба последних и Нахимов, плавая на «Азове», сражались при Наварине.

В одном лишь не повезло Лазареву да и всему экипажу «Крейсера»: старшим офицером фрегата был назначен некий лейтенант Иван Кадьян. Человек жестокий, он нещадно избивал без всякой вины матросов, с каким-то особым наслаждением издевался над ними. Русский матрос того времени, классово приниженный, готов был снести любое наказание, если чувствовал за собой хоть какую-нибудь вину, но издевательства, самодурных выходок и несправедливости он не выносил и подчас жестоко мстил обидчику. Убеждение Лазарева в том, что матрос обязан во имя дисциплины подчиняться офицеру, «привело к тому, что он сквозь пальцы смотрел на бесчинства Кадьяна,

Это, в свою очередь, повлекло за собой ряд тяжелых эксцессов вплоть до бунта всей команды корабля…

После долгих сборов 17 августа 1822 года «Крейсер» и «Ладога» отправились, наконец, в путь1. Фрегат вполне оправдал себя: он оказался «отличным ходоком». «Оправдала» опасения и тихоходная «черепаха» - шлюп «Ладога»: она все время отставала. Морякам с «Крейсера» так надоедало это отставание, что по временам они оставляли шлюп и полным ходом уходили далеко вперед, заранее условившись встретиться в определенном месте. [1 Экипаж «Крейсера» состоял из 191 человека, из них 176 матросов.].

Двадцать дней плелись корабли до Копенгагена. Далее следовали стоянки в английских портах Диль и Портсмут.

На переходе из Диля в Портсмут, когда «Крейсер» находился от последнего настолько близко, что в зрительную трубу можно было видеть движение экипажей и пешеходов по улицам города, вряд ли кто на фрегате мог сомневаться в том, что через час-другой он будет весело проводить время в одном из кафе английского города. Но события сложились иначе.

Когда фрегат проходил мимо острова Уайт, погода начала портиться, берег заносило туманом. Лоцман решил обождать в море, пока разъяснится. И вот эта небольшая задержка, всего на каких-нибудь полчаса, едва не закончилась для «Крейсера» катастрофой. Поднявшийся сильный северо-западный ветер стал прижимать фрегат к французскому берегу. Буря вблизи скалистых берегов - нет большей опасности на море. Вот здесь-то и сказались величайшая опытность и умение Лазарева управлять парусным кораблем. В полной мере сказалась и четкость работы обученных им марсовых и матросов. Убрав все верхние паруса, Лазарев управлял только нижними на фок-мачте, и притом так ловко, что не был порван ни один парус. Выбраться из узкого Английского канала в открытое море не было никакой возможности. Все усилия моряков были направлены теперь к тому, чтобы отвести корабль подальше от каменистого берега, о который он неизбежно разбился бы. Но лишь только корабль отходил на некоторое расстояние от берега, его тотчас же несло обратно. И так в течение двух суток продолжался этот сизифов труд; корабль метался от одного берега к другому, не будучи в силах вырваться из ловушки. И конечно, не переменись ветер на третьи сутки, корабль неизбежно погиб бы со всем экипажем. Нечеловеческая усталость людей во главе с командиром корабля положила бы предел борьбе.

Когда «Крейсер», наконец, добрался до Портсмута, Лазарев отменил решительно все работы на корабле и дал людям вволю отдохнуть. Более суток спали они мертвецким сном 1. [1 Штормовое приключение «Крейсерас в Английском канале послужило темой для картины «Фрегат «Крейсер» во время шторма». которая находится в Центральном военно-морском музее в Ленинграде].

В Портсмуте Лазарев не предполагал долго задерживаться. По его расчетам, ремонт корабля должен был занять не более двух недель На деле же «Крейсер» пробыл здесь из-за штормовой погоды и противных ветров около двух месяцев.

Пребывание «Крейсера» у берегов острова Тенериф было недолго. 12 декабря корабль покинул остров и проложил курс в Рио-де-Жанейро. Правильно подметил Завалишин благотворное влияние тропиков на настроение и психику команды. Матросы как-то приободрились, когда вошли в тропики, стали живее, веселее.

К празднику Нептуна готовились долго и тщательно. Праздник вышел на славу; он закончился плясками под оркестр и выступлением хора. Для всех было приготовлено обильное угощение; вино, фрукты и закуски. «Все так были увлечены зрелищем, - замечает Завалишин, - что никому и в голову не приходило, воспользовавшись случаем, напиться пьяным».

В Рио-де-Жанейро моряков застали крупные политические перемены. Ненавистное бразильскому народу португальское правительство было свергнуто, и императором был провозглашен португальский наследный принц Дон-Педро. Но на «Крейсере» об этом ничего еще не знали. Уже издали, подходя к берегу, с корабля заметили, что над крепостью развевается не португальский флаг, а другой, зеленый, с эмблемой посредине. Как тут быть, как встретит их новое бразильское правительство? На всякий случай Лазарев приказал подготовить фрегат к бою. Завидев корабль, так смело направлявшийся на рейд Рио-де-Жанейро, комендант крепости также готовил ему достойную встречу. На берегу собралась огромная толпа любопытных, прибыл и сам император.

Но вот на «Крейсере» грянул оркестр, и бравурные звуки марша сразу разрядили атмосферу. «Русский корабль, русский корабль!» - радостно кричали люди и бежали ему навстречу. И когда «Крейсер» отдал якорь, на корабль прибыли с приветствием русский вице-консул и адъютант императора.

Лазареву рассказали о перевороте в стране. Он был в большом затруднении, не зная, как отнеслось к этому русское правительство: признало ли оно новое правительство Бразилии или нет? Лазарев просил передать Дон-Педро, что завтра нанесет ему визит, но не в качестве официального представителя России, а как частное лицо. Отправился Лазарев во дворец вместе с Завалишиным в обыкновенной форме. Моряки очень понравились императору. Им предложили, если что потребуется, обращаться непосредственно к его адъютанту.

Через несколько дней Лазарева с Завалишиным пригласили на крестины сына императора. Гости подивились роскоши бразильского двора и зажиточности местных богачей и сановников.

Много внимания уделял морякам и русский вице-консул. Он увидел, что Лазарева не очень-то волнует здешнее высшее общество с его балами и приемами, и предложил ему отправиться в тропический лес со всеми его чудесами и экзотикой. Лазарев с восторгом принял это предложение.

На другой же день состоялась эта увлекательная прогулка. В ней участвовали также неизменный Завалишин, консул и несколько негров, вооруженных ружьями и топорами.

Много читал Лазарев о девственных лесах, но то, что он увидел в Бразилии, превзошло все его ожидания. Без топора нельзя было ступить ни шагу, настолько все было здесь переплетено лианами и другими ползучими растениями. Закрученный, как крепкие канаты, или плоские, как ленты, часто снабженные гребневидными отростками, лианы перебрасывались с дерева на дерево или ниспадали сверху. В душном банном воздухе дышалось тяжело.

Все глубже проникали путники в чащу леса, расчищая путь топорами. «А что гнездилось живого в этой чаще, - замечает Завалишин, - того невозможно описать». Высоко на деревьях раскачивались обезьяны-макаки. Многие из них сидели на ветвях американского ореха и в ответ на камешки бросали вниз орехи. Ветви деревьев были усеяны несметным количеством самых разнообразных птиц - от бразильского колибри с его огненно-изумрудным оперением до американской вороны ары. А когда Лазарев выстрелил в воздух и гул понесся по лесу, что произошел невообразимый хаос: все живое понеслось, полетело, запрыгало с визгом, криком, свистало, испуганное неслыханным звуком оружия».

Лазарев не первый раз приезжал в Рио-де-Жанейро, но никогда еще ему не доводилось пережить здесь столько острых и опасных моментов. Во время купания в озере на него с Завалишиным напали крокодилы, а при осмотре сахарных плантаций консула моряки повстречались с гремучей змеей, от которой едва спаслись бегством.

Где свет, там и тени, иногда очень глубокие, хотя и малозаметные для привычного глаза. Русские моряки их заметили и резко осудили. Кровоточащей язвой Бразилии и многих других южноамериканских государств были в то время невольничество и работорговля, о чем мы уже говорили. На улицах столицы Бразилии позорный промысел напоминал о себе на каждом шагу. Моряки с «Крейсера» нередко наблюдали здесь шеренги скованных цепями обнаженных негров и негритянок, которых проводник с хлыстом в руках гнал на «водопой», то есть к фонтану на площади.

Однажды группа матросов зашла на рынок. Здесь моряки увидели, как двое дюжих англичан держат за руки извивающегося от боли негра, а третий прикладывает к его лопатке раскаленную докрасна печать, так называемое тавро. Тут же со стоном катался по земле только что «обработанный». Он присыпал к ране землю, думая, что ему станет легче. Под надзором служителя с нагайкой стояли пять негров, назначенные к клеймению. При полном равнодушии многочисленных зрителей совершалась эта отвратительная процедура.

Смесь культуры с диким варварством - вот каким предстал перед мореплавателями Рио-де-Жанейро.

Близился день отплытия. Все ремонтные работы были закончены, паруса починены, продуктами моряки были обеспечены на самый дальний путь. Уход русского корабля вице-консул решил отметить чем-нибудь особенным, «выходящим из ряда вон». Мы не станем описывать это продолжавшееся всю ночь празднество, в котором принял участие чуть ли не весь город, не говоря уже о членах дипломатического корпуса. Приведем лишь заключительные слова речи французского адмирала Гравеля, обращенной к Лазареву. «Никогда я не думал, - произнес адмирал, - что русские такой веселый, живой и музыкальный народ. Мы имели совсем другое о вас представление. Нам надо и впредь чаще видеться и лучше познакомиться».

Приведенный эпизод из истории кругосветного похода на «Крейсере» еще раз свидетельствует, насколько основная идея русских кругосветных плаваний - сближение России с отдаленными зарубежными странами путем живого общения - явилась плодотворной. Сто сорок с лишним лет тому назад о России в Южной Америке и Австралии имели еще самое смутное представление. Но вот сюда пришли русские корабли; местные жители познакомились с людьми гуманными, располагающими к себе, одаренными. По ним они стали судить и о других русских людях. Так была открыта для Бразилии наша страна.

Загруженные разной живностью, со снастями, увешанными гирляндами бананов, 22 февраля «Крейсер» и «Ладога» покидали Бразилию. Предстоял дальний и трудный поход - через два океана в Тасманию и далее в Русскую Америку. Путь был выбран вокруг мыса Доброй Надежды, как более спокойный.

«Это было сплошное время бурь и непогоды», - как заметил Завалишин. Штормы, один сильнее другого, с дождем, градом и снегом преследовали моряков почти непрерывно. Корабли по два, по три дня так швыряло, что о горячей пище нельзя было и думать. Все питание составляли тогда сухари да кружка подслащенной воды. Особенно бесился океан при подходе к берегам Тасмании. Аврал следовал за авралом. Матросы не вылазили из промокшей насквозь одежды. Придет, бывало, с вахты в кубрик матрос, весь иззябший, промокший до нитки, чтобы сменить одежду и обувь, а его снова требуют наверх. И так целые сутки!

Даже у самых запасливых из офицеров не хватало сухой обуви и шинелей. У Завалишина было семь шинелей, и ни одна из них не успевала просохнуть. От непрерывных потоков воды повсюду стала развиваться ужасная сырость. Дошло до того, что единственным сухим помещением на корабле оказалась кают-компания, в которой и находились офицеры в ожидании вахты или аврала.

И все же даже в эти черные, мрачные дни моряки, вдохновляемые примером Лазарева, не теряли присутствия духа, на раскисали, не думали о смерти. Занятым непрерывной борьбой за жизнь корабля, им просто некогда было думать ни о чем другом.

Порой приходилось выполнять особенно тяжелые и опасные работы. Во время сильнейших шквалов ураганной силы, когда отдавалось приказание убрать некоторые паруса, работа с намокшими полотнищами требовала таких усилий, что у матросов лопалась кожа на концах пальцев, из ран сочилась кровь. Но они продолжали свое дело, мужественно перенося трудности и боль.

До Тасмании добирались без малого целых три месяца! Можно представить себе радость измотанных, в конец утомленных бурным плаванием моряков, когда они прибыли, наконец, в порт Дервент, куда англичане ссылали уголовных преступников.

В Дервенте русских гостей принимали очень радушно. Забыв недавние невзгоды и опасности, люди отдыхали и набирали сил для новых схваток с океаном. Но неожиданно случилось происшествие, нарушившее покой всего населения «Крейсера».

Старший офицер Кадьян отправляет на берег партию матросов для заготовки дров. Вечером, выполнив в точности задание, усталые, голодные, искусанные мошкарой, возвращаются матросы на корабль. Старшой докладывает Кадьяну, что урок выполнен полностью. Кадьян свирепеет.

- Что ты твердишь мне: урок да урок. А больше разве не могли сделать? Поменьше бы жрали да курили, смотришь, и побольше бы заготовили.

- Да не поевши, ваше высокоблагородие, и работа не будет спориться, - кисло улыбаясь, отвечает ему старшой.

Кадьян окончательно выходит из себя.

- А, ты еще разговаривать, мерзавец… бездельник! - Кадьян размахивается и наотмашь бьет матроса по зубам.

Подобные сцены на «Крейсере» происходили часто, чуть ли не ежедневно. Но всему приходит конец.

Здесь, на далекой чужбине, в Тасмании, терпение матросов, наконец, лопнуло. После этой расправы группа матросов, отправленная на берег снова для заготовки дров, на корабль не вернулась. О случае узнал губернатор Тасмании, он пригласил к себе Лазарева. Губернатор высказал опасение, что в случае, если бежавшие с «Крейсера» матросы соединятся с местными ссыльно-каторжными, положение может стать очень серьезным для всей колонии. Он просил у Лазарева помощи, так как сам располагал всего полуротой солдат.

Необходимо было принять срочные меры. Вернувшись на корабль, Лазарев потребовал к себе Завалишина, чтобы посоветоваться с ним. С закинутыми назад руками Лазарев нервно расхаживал по каюте.

- Очень неприятное дело, - заметил Завалишин, выслушав командира. - Вооруженной силой здесь не поможешь. Да и не похвалят нас в Петербурге за все это. К тому же и в европейскую печать еще попадем!

- Это правильно, и я так думаю, - согласился Лазарев. - Надо все кончить миром, уговорить матросов вернуться на корабль добровольно.

Так и решили. Тонкое и щекотливое дело поручили лейтенанту Анненкову, человеку тактичному и уважаемому матросами. Анненков блестяще справился с нелегкой задачей. Он так ярко изобразил жизнь русского дезертира вдали от родины, в Тасмании, среди чужих людей, невзгод и разных опасностей, что большинство матросов вернулось на корабль. А из оставшихся на берегу пятерых четверо также явились на другой день с повинной. Пятый же так и не явился. Лазарев задержался в Дервенте на целых шесть суток, разыскивая матроса, но его не нашли. По-видимому, он заблудился в непроходимых лесах Тасмании и умер от голода или же был растерзан хищными зверями. «У нас часто происходят подобные случаи, даже с привычными туземцами», - ответил Лазареву губернатор на его просьбу продолжить поиски пропавшего матроса.

Лазарев строго наказал дезертиров, но не выдал их, скрыв от высшего начальства все происшедшее в Дервенте. К сожалению, он не сделал нужных выводов из всей этой истории. «Грустно было видеть Лазарева, писавшего собственноручно заведомо неправильное донесение, - замечает Завалишин. Но еще грустнее было то, что он не воспользовался данным уроком, что и привело впоследствии к возмущению всей команды, укротить которое возможно уже было только одною уступкою».

Покончив с делами в Дервенте, «Крейсер» проложил курс на остров Таити. Плавание в тихоокеанских водах, богатых коралловыми рифами, требовало, как мы видели выше, величайшей осторожности. Но как ни старались, как ни следили моряки за глубинами, лишь чудом избегли беды. Фрегат шел полным ходом в районе достаточно глубоком. Вдруг его неожиданно сильно ударило в днище. Фрегат на мгновение замедлил ход я так затрясся, что все стоящие упали, а спавших выбросило из коек. Было ясно, что корабль налетел на подводную коралловую гряду. Лазарев приказал смерить уровень воды в трюме и бросить лот Но вода в трюм не поступала, а вокруг глубина неизмеримая. Все облегченно вздохнули. «Когда в Ситхе разгрузили корабль, - вспоминает Завалишин, - то в носовой части нашли кусок коралла, который, пробив наружную обшивку, сломался и заткнул собою пробоину. Но будь риф сколько-нибудь обширнее, фрегат неминуемо разбился бы».

Самозакупорка пробоины куском коралла, причинившего эту пробоину, - поистине необычайный случай в морской практике!

Лазарев очень рассчитывал раздобыть на Таити свежей провизии, овощей и фруктов. Захватив много разных подарков, моряки пытались пристать к берегу. Но их встретили угрожающие крики. Островитяне размахивали копьями, даже швыряли в подплывающих моряков камни. Шлюпки вынуждены были вернуться.

Но когда таитяне убедились, что русские не собираются им вредить, они сами стали, вначале робко, приближаться к фрегату. Они предлагали свои товары, главным образом бананы и кокосовые орехи, за что получали бусы и другие украшения. Но однажды такой товарообмен едва не закончился очень печально для Лазарева с Завалишиным. Один не в меру бойкий таитянин, прельстившись блеском кухонного ножа, давал за него всего лишь одну связку бананов. Когда ему отказали, он бросился в воду, доплыл к своей лодке, вскарабкался в нее и, достав копье, метнул его в сторону стоявших на корме Лазарева и Завалишина. Копье было брошено с такой силой, что глубоко врезалось в переборку, около которой стояли моряки. Не без труда Лазарев извлек из дерева смертоносный снаряд.

- А моя коллекция дикарская все пополняется. Вот еще бесплатно дополнение прибыло, - произнес Лазарев и направился с копьем к себе в каюту.

Но этот поступок мало характерен для туземцев Таити. Нахимов, например, отзывался о таитянах так: «Народ дикий, но очень добрый и ласковый; ходят совсем нагие. Мы у них на безделицы выменивали фрукты, кур и свиней».

На «Крейсере» скончался от чахотки один из лучших матросов Малахов. Лазарев приказал хоронить его как офицера. К назначенному времени на палубу вышли во главе с Лазаревым все офицеры в парадной форме. Оркестр заиграл похоронный марш. Под звуки «Вечной памяти» гроб был спущен в океан. «Прощай, Малахов, прощай, дорогой братец», «Вечная тебе память!» - так прощались матросы со своим товарищем. Вечером Завалишин записал в свой дневник: «Ничего не мажет быть торжественнее и грустнее похорон на корабле». Очень интересно для нас и другое сделанное им признание: «Случай этот (то есть смерть и погребение Малахова. - Б. О.) показал, как дружна была у нас команда, несмотря на самый разношерстный ее состав». Это случайно оброненное таким искренним и гуманным человеком, каков был Завалишин, замечание объясняет нам многое в событиях, происходивших на «Крейсере», прежде всего товарищеский дух матросов и их сплоченность.

Боцманом на «Крейсере» Лазарев назначил татарина Рахмета, на которого всегда мог положиться. Рахмет был удивительно тактичен и в то же время строг в обращении с командою. Большой любитель порядка, Рахмет особенно следил, чтобы между матросами не возникало никаких ссор и драк.

Как ни был предусмотрителен и опытен Лазарев, как ни наблюдал он за чистотой и порядком на корабле, одной возможности он все же не предвидел. На «Крейсере» расплодились крысы. Они грызли и портили решительно все: мешки, паруса, ящики с разными запасами, сапожный товар, не говоря уже о продовольствии. В довершение всего они прогрызли две бочки с ромом и стали прогрызать внутреннюю обшивку фрегата. Муки жажды гнали крыс на палубу, где матросы сотнями избивали их палками, канатами и чем попало. Для их поимки устраивали даже нечто вроде невода. И все же, несмотря на постоянную борьбу, крыс было такое множество, что положение становилось угрожающим.

Боцман Рахмет докладывал Лазареву:

- Жить нельзя от гадов, ваше высокородие. По ночам стали на койки залезать, матросов покусали… Выкурить бы их…

Придя на Ситху, моряки разгрузили фрегат до последнего ящика и каната, а сами переселились на берег. Затем стали окуривать корабль. На настил из кирпичей поставили чугунные котлы с морской капустой и каменным углем, после чего, тщательно закрыв все люки, под котлами развели огонь. Процедура эта продолжалась три недели. Она оказалась самой радикальной: все крысы погибли.

Мы забежали несколько вперед, не сказав, что на Ситху «Крейсер» пришел 3 сентября 1823 года. На Нахимова Русская Америка произвела самое тяжелое впечатление. С обычной для него лаконичностью Нахимов так передает свои впечатления: «Место очень дурное; климат нездоровый, жестокие ветры и дождь беспрестанны. Ничего нельзя почти достать, а ежели что и случится, то за самую дорогую цену. Свежей пищи нельзя иметь, кроме рыбы, да и то зимою очень мало. Зимовать тут очень дурно». Не жаловал Ситхи и Завалишин, он отзывался о ней как об одном из скучнейших мест на земном шаре.

На Ситхе наши моряки застали шлюп «Аполлон», которым командовал лейтенант С. П. Хрущев, даровитый моряк, впоследствии адмирал Черноморского флота. Их ожидали здесь и новости, приятные и неприятные. Вместо умершего Баранова пост правителя Российско-Американской компании занимал теперь капитан-лейтенант М. И. Муравьев. Он сообщил Лазареву, что во внешней политике русского правительства произошли некоторые изменения. Не имея никакого желания обострять отношений с Соединенными Штатами и Англией, оно пошло на уступки. Дело касалось территориальных вод, куда отныне беспрепятственно могут заходить корабли всех стран. Приход «Крейсера» и «Ладоги» для «защиты интересов русской колонии в Америке» несколько запоздал. Дело разрешилось мирным путем. Но пока, до прибытия на длительный срок шлюпа «Предприятие», «Крейсер» и «Ладога» должны были оставаться здесь.

Продовольственные запасы на «Крейсере» заметно поистощились, и Лазарев рассчитывал их пополнить. Всего больше моряки нуждались в муке и сухарях. Но на Ситхе мука также подходила к концу, и уделить фрегату нельзя было ни одного пуда. Капитан-лейтенант Муравьев предложил Лазареву до наступления зимы совершить рейс в Калифорнию и там закупить продовольствие.

14 ноября «Крейсер» и «Ладога» отправились в путь.

Едва успели корабли выйти из залива, как грянул шторм, на этот раз ледяной. Вахту нес Завалишин, рядом стоял Лазарев Ветер и грохот волн заглушали орудийные выстрелы с «Ладоги», сигналившей, что на корабле вихрем изорваны все прямые паруса. «Страшна была эта ночь, - вспоминает Завалишин. - Нас окачивало беспрерывно срываемыми ветром верхушками валов Снасти обмерзали, и рулевым стоило неимоверных усилий держать фрегат в должном направлении и не дать волне, ударив в бока, залиться по палубе, смыв с нее людей».

Фрегат находился вблизи скалистых «гибельных» берегов; малейшая оплошность, и кораблю «могила». Невольно вспоминался ужасный двухдневный шторм в Английском канале. Когда вышли на открытое место, Лазарев, наклонившись к уху Завалишина, крикнул- «Ну, слава богу, Дмитрий Иринархович, опасное место миновали. Теперь вы можете сдать вахту и идти отдохнуть». Огромное нервное напряжение, поддерживавшее силы Завалишина, вдруг покинуло его, и он без чувств упал на руки Лазарева.

Наутро шторм стал отходить, но волны все еще оставались огромными, океанскими. С попутным ветром фрегат развил прекрасный ход. Отлегло у людей от сердца, и они рады были передохнуть. Только снова не нагрянуло бы! Небо все еще темное, холодное, но сквозь клочья туч брызнули первые лучи солнца. Большинство матросов спит, свернувшись калачиком, на подвесных койках. Но вахтенные все наверху.

Вдруг с бака тревожный крик: «Человек за бортом!» Все на палубе мгновенно приходит в движение. В воду летят буйки с флажками, спасательные круги, доски. Вахтенный офицер мичман Завалишин бросает маленькую лестницу, за которую судорожно хватается упавший в воду матрос Давыд Егоров. Подтягивая заполоскавший парус, он встал на укрепленную с наружной стороны борта доску, но поскользнулся и упал. Завалишин немедленно «привел фрегат к ветру», то есть застопорил его ход, и приказал приготовить шлюпку. «Но на таком сильном волнении, - вспоминал Завалишин, - спустить шлюпку было опасно. Оставалось воспользоваться той секундой, когда фрегат наклонится в ту сторону, на которой была подвешена шлюпка, и обрубить канаты, на которых она висела. Послав шесть человек матросов на шлюпку, я сказал Нахимову: «Павел Степанович, отправляйся с ними!»

На палубу вышел отдыхавший после бессонной ночи Лазарев.

- Лучшего; чем ты. на это дело, пожалуй, и не сыскать! - произнес он, узнав, что спасать идет Нахимов. - Будете возвращаться, осторожнёе приставайте, не то разобьет в щепы… Ну, с богом. Желаю удачи!- И Лазарев крепко обнял Нахимова.

Уловив момент, когда шлюпка очутилась на воде, ловко перерубили тали1, Лазарев подкинул несколько запасных весел, и матросы с Нахимовым у руля, ныряя среди огромных водных холмов, понеслись спасать Егорова.

Нахимов зорко всматривался вперед: И каждый раз, когда шлюпку выносило на клокочущий гребень волны, он ясно видел, как покрывалась пеной вдали черная точка. То была голова Давыда Егорова. [1 Тали-канаты, пропущенные в двойные или тройные блоке, для поднятия тяжестей на корабле].

Шлюпка находилась всего лишь в нескольких саженях от Егорова, когда вдруг, взмахнув высоко рукой в последний раз, Егоров выпустил лестницу и исчез. Казалось, вот-вот снова покажется голова «Сделалась ли с ним судорога илй схватила его акула - решить нельзя, но его не нашли», - замечает Завалишин.

Тяжело, болезненно остро переживал Нахимов неудачу. Подавленный, угрюмый, сидел он на корме возвращавшейся на корабль шлюпки.

Как только шлюпка подошла к кораблю, ее с такой силой швырнуло о борт, что она разлетелась в щепки. Люди заныряли в воде. Им бросали концы: фыркая и захлебываясь, они цеплялись за что попало, их вытаскивали на палубу. Маневр был выполнен настолько быстро и умело, что удалось спасти всех.

- Благодарю тебя, Павел Степанович, - сказал Лазарев Нахимову, крепко сжимая его руку. - Ты сделал все возможное, чтобы спасти человека, ты жертвовал собой. Долгом своим почту «представить о тебе донесение высшему начальству. А сейчас иди и отдохни. И вас, ребята, благодарю и представлю к награде, - обратился он к матросам. - Утопший Давыд Егоров отменно хороший был матрос, честный и знал свое дело… Мир его праху! - И, сняв фуражку, Лазарев перекрестился. Все последовали его примеру.

По привычке, склонив правое плечо несколько набок, побрел промокший Нахимов к себе в каюту переодеваться. Вестовой уже приготовил ему свежее белье и верхнюю одежду.

Плавание «Крейсера» протекало, как мы достаточно уже убедились, в исключительно тяжелых условиях штормовой погоды, почему Нахимов и называл его «несчастливым». Оно было несчастливо и количеством смертных случаев на корабле.

И смерти были какие-то странные, случайные. Матрос Силимовский, выйдя ночью на палубу, свалился с борта корабля в воду. Не умея плавать, он утонул. Канонира Попова убило, когда он заряжал орудие для салюта. Матрос Филиппов утонул, упав с баркаса во время поездки за пшеницей в Калифорнию.

Справедливо замечание Лазарева, что «такие непредвиденные несчастия могут случиться везде, и избавиться от них весьма трудно».

1 декабря «Крейсер» бросил якорь на рейде Сан-Франциско. Здесь находились уже «Аполлон» и два компанейских судна. А спустя несколько часов пришла и «Ладога».

Тяжелая миссия легла в Сан-Франциско на плечи Лазарева. Ему предстояло закупить пшеницу на целый год для всего экипажа «Крейсера», а также и для русской колонии в Ново-Архангельске. В урожайные годы в Калифорнии можно было достать сколько угодно хлеба. Но в текущем году ее постиг великий неурожай, и пшеницу за большие деньги можно было достать только у фермеров, и то мелкими партиями. Морякам приходилось ездить по окрестностям Сан-Франциско, нередко за 40-50 верст, разыскивая зерно, после чего на гребных судах доставлять его на корабль. Ни ветряных, ни водяных мельниц в Калифорнии не было, зерно приходилось растирать самим на собственных ручных жерновах. И все же Лазареву удалось добыть 4488 пудов пшеницы, потратив на это хлопотливое дело свыше двух с половиной месяцев непрерывного труда.

Как командующий Аляскинской флотилией, Лазарев за ненадобностью и в целях экономии хлеба отправил в Россию «Аполлона» и «Ладогу», а через два с половиной месяца сам отбыл в Ситху, куда и прибыл 18 марта.

Обитатели Ново-Архангельска с нетерпением ожидали Лазарева, они тепло и с большой радостью встретили «Крейсер». Под его защитой они чувствовали себя спокойно.

«Конвенции конвенциями, - резонно говорил капитан-лейтенант Муравьев, - а охрана крепости, и крепкая охрана, необходима. Я, признаться, не особенно доверяю всем этим бумажкам. Больше чем уверен, что англичане с американцами не перестанут нам гадить, снабжая туземцев контрабандным оружием, порохом и вином. Они начнут действовать против нас при первом же удобном случае».

И в ближайшее же время слова Муравьева оправдались.

Лазареву неожиданно пришлось расстаться со своим лучшим помощником Завалишиным. Человек больших способностей, Завалишин окончил Морской корпус, много занимался самообразованием. Семнадцатилетним юношей он уже преподавал в старших гардемаринских классах астрономию, высшую математику, механику и морскую тактику. Несмотря на разность возрастов, Завалишина с Лазаревым связывала многолетняя искренняя дружба. Зная приятеля как честнейшего человека, Лазарев доверил ему на корабле всю хозяйственную и финансовую часть. Без его согласия не мог быть утвержден ни один счет. Такие полномочия создали для молодого ревизора одно из первых мест на корабле. Завалишин смело высказывал либеральные идеи, развивал мысли логично и последовательно. В пути, во время плавания, он написал и отослал царю письмо, в котором высказывал свои соображения по многим политическим проблемам. Письмо, по-видимому, попало в руки адмиралтейств-коллегии. Там забеспокоились. Начальник морского штаба адмирал Моллер предлагает Лазареву срочно выслать характеристику Завалишина. Лазарев дает блестящий отзыв о своем подчиненном. Надо думать, что этот отзыв сыграл важную роль в судьбе письма Завалишина. Оно было передано Александру I. На царя письмо произвело сильное впечатление, и он распорядился откомандировать автора в Петербург для личного с ним разговора. На компанейском бриге «Волга» Завалишин отбыл в Охотск, а оттуда сухим путем в Петербург.

Надо сказать, что разговора у Александра I с Завалишиным не состоялось: ко времени его приезда царь попросту забыл о нем.

Проекты Завалишина были рассмотрены особой комиссией и признаны заслуживающими внимания, но практического разрешения не получили. Все это привело пылкого офицера 14 декабря 1825 года на Сенатскую площадь. За участие в восстании декабристов он был сослан на каторжные работы «навечно», а через тридцать лет, в 1856 году был освобожден и поселен в Чите; в 1861 году ему было разрешено переехать в Москву, где «последний декабрист» и скончался в 1892 году, 88 лет от роду; после освобождения он занимался литературной работой и, в частности, опубликовал свои записки о плавании «Крейсера».

Наконец в Ново-Архангельск прибыл долгожданный шлюп «Предприятие», где командиром был известный моряк капитан-лейтенант Коцебу. Теперь уже никто не задерживал Лазарева, он мог вернуться на родину.

И вот здесь, на дальней окраине мира, на бесплодной холодной Ситхе, наступила развязка поединка между Кадьяном и подневольными матросами. И что самое замечательное, в этом конфликте победителями оказались крепостные матросы.

Условия питания в Ново-Архангельске были скверные. Хлеб привозной, из Калифорнии, а земля хоть и давала с трудом корнеплоды, но почва была настолько завалена камнями и всяким мусором, что казалась вовсе не пригодной под огороды. И вот Лазареву пришла хорошая мысль: самим заняться подготовкой огорода под картофель и другие овощи. Матросы приветствовали идею своего командира. Стосковавшись по деревне, по земле, они, как один, сошли на берег и энергично принялись за работу. Руководил работами, как обычно, старший офицер, лейтенант Кадьян. Как-то Лазарев, съехав на берег, решил узнать у огородников, каковы их успехи. Но тут произошло событие, совершенно неожиданное. К Лазареву подошли выборные от команды и спокойно, но твердо заявили, что не вернутся больше на корабль, пока не будет списан ненавистный им Кадьян, который и после случая в Тасмании издевается над ними и избивает еще сильнее.

И Лазарев, быть может, первый раз за всю свою службу смутился и не знал, что ответить. Целый рой мыслей, вытесняя одна другую, проносился в его голове. Матросы удачно выбрали момент, чтобы обезоружить своего командира. Они были на острове единственной сплоченной организованной силой и могли найти приют и поддержку у туземцев-алеутов, угнетаемых русскими властями.

Положение было сложное и тяжелое. Ведь перед Лазаревым как-никак стояли «бунтовщики», которых присудили бы к плетям и каторге. Но грозить матросам судом, кричать на них было совершенно бесполезно. Матросы не послушали бы его, а скандал получился бы грандиозный. И кроме того, в глубине души Лазарев не мог не чувствовать, что матросы правы. И Лазарев уступает.

- Будь по-вашему, ребята, - говорит он им. - Сегодня же я спишу старшего офицера. А вы возвращайтесь на корабль и приступайте к работам… Да смотрите, не болтать!

И, радостно загудев, матросы отправились на корабль. Они верили слову начальника и не ошиблись. Кадьян в тот же день был списан с корабля «по собственному желанию». Так состоялась «полюбовная сделка» между командиром и командой. Лазарев скрыл все происшедшее на Ситхе от начальства, чем спас команду «Крейсера» от жестокой расправы.

Если говорят, что тайна плохо держится даже среди троих, то можно ли допустить, чтобы слухи о волнении матросов в Тасмании и на Ситхе, где было замешано до 150 человек, не дошли бы до ушей петербургского высшего начальства? Разумеется, нет. Всего вероятнее будет предположить, что к происшедшему отнеслись как к явлению случайного порядка, вызванного недостойным поведением одного из офицеров, который и был смещен. Высокий авторитет и уважение к Лазареву также способствовали тому, что все это дело, не получив хода, «осталось, по выражению Завалишина, тайной для истории официальной».

К намеченному сроку огород был подготовлен и засажен. Однако алеуты ночью перекопали его.

Правитель колоний, капитан-лейтенант Муравьев, потребовал выдачи зачинщиков и арестовал несколько человек заложников. В ответ алеуты осадили крепость и грозили уничтожить весь русский поселок, если не будут освобождены заложники.

Алеуты с криком стали расшатывать крепостные стены. В крепости были орудия, но вряд ли они принесли бы пользу, если бы в нее ворвались толпы туземцев. К счастью, Лазарев оказался на месте.

Еще во время первого посещения Ново-Архангельска он хорошо обследовал здешние проливы между островами и среди них обнаружил один очень глубокий, пригодный для прохода большого корабля. Вот через этот-то пролив Лазарев провел «Крейсер» и отдал якорь у стен самой крепости. Алеуты, считавшие себя в полной безопасности, были изумлены.

Раздается холостой залп из всех орудий «Крейсера». Алеутов предупреждают, что немедленно будет открыт боевой огонь, если они не разойдутся. Поняв, что их дело проиграно, они разошлись, представили зачинщиков и уплатили штраф. По настоянию Лазарева заложников тут же освободили, вернули алеутам штраф, но объявили, что если они осмелятся еще раз угрожать русским, то навсегда будут изгнаны из залива и их не допустят к ловле сельдей

Происшествие на Ситхе было, по выражению Завалишина, «последним, выходившим из ряда обычных случаев событием на фрегате».

16 октября жители Ново-Архангельска провожали «Крейсер» в дальний путь. Многие со слезами на глазах благодарили Лазарева за все, что он сделал для них: обеспечил хлебом, без жертв усмирил восстание алеутов, научил сажать овощи… По словам Лазарева, он оставил русскую колонию в Америке «в весьма надежном и цветущем состоянии».

Фрегату предстоял огромный путь вдоль берегов Америки, мимо мыса Горн и далее на север к берегам Европы. Для пополнения запасов продовольствия, ремонта корабля и отдыха команды намечался заход только в два порта: в Сан-Франциско и Рио-де-Жанейро.

И снова бесконечные штормы и противные ветры опрокинули все расчеты. «Плавание наше до Сан-Франциско, - доносил Лазарев в адмиралтейств-коллегию, - было чрезвычайно продолжительное по причине беспрестанных почти противных ветров, которые особенно около параллели мыса Медо-сино свирепствовали тринадцать дней с такой жестокостью, что мы большую часть времени находились под рифлеными триселями» 1. [1 Триселями назывались изобретенные Лазаревым дополнительные, косые, четырехугольные паруса. При умелом обращении с ними триселя значительно увеличивали маневренность корабля. Принятые и в зарубежных флотах, триселя не раз выручали мореплавателей во многих затруднительных случаях.]

Тридцать семь суток почти непрерывных штормов настолько истомили и обессилили людей, что многие из них заболели. По приходе в Сан-Франциско их пришлось положить в судовой лазарет. Но сам фрегат оказался во всех отношениях образцовым 1. Лазарев доносил в Петербург: «Я с особенным удовольствием должен сказать, что хорошая конструкция фрегата, крепость рангоута и стоячего такелажа были причиной того, что в ужасные бури мы находились спокойнее в море, нежели многие суда в лучшем порте». [1 «Крейсер» был выстроен в Архангельске известным судостроителем Курочкиным.]

Около месяца пробыл «Крейсер» в Сан-Франциско. Как ни был крепок и вынослив корабль, но непрерывная борьба с океанскими волнами, подбрасывание и швыряние из стороны в сторону сильно порастрясли его хорошо слаженный корпус. Снова необходим был ремонт, который успешно производился теперь в Сан-Франциско.

С каждым днем Лазарев все более убеждался, насколько люди утомились и стосковались по родине. Все чаще слышались разговоры о доме, о жене, ребятишках, родителях. Всякая задержка, всякое препятствие на пути раздражали матросов и офицеров. Лазарев старался как можно меньше обременять людей работой, отпускал их партиями на несколько дней погулять на берег, всячески старался их развлечь.

А океан, как нарочно, испытывал терпение моряков. Полосу больших штормов сменили противные ветры и частые штили. Если недавно в минуты страха и отчаяния люди молили невидимые силы унять «гнев свой», то теперь они обращались к тем же силам дать ветерка «хоть махонького, да попутненького». Переход «Крейсера» из Сан-Франциско в Рио-де-Жанейро занял целых 93 дня! Это не входило ни в какие расчеты Лазарева.

Но сложа руки на «Крейсере» не сидел никто. Наступили благоприятные условия для научных работ. И Лазарев со своими помощниками всемерно использовал эти возможности. Полностью развернулись на корабле гидрологические, гидрографические и метеорологические работы.

Самым важным делом Лазарев считал исправление морских карт. В старину испанские мореплаватели, среди которых было немало авантюристов, не утруждали себя проверкой сделанных ими «открытий», а наносили на карту случайно увиденный издали мираж или повисшую над горизонтом густую гряду облаков, принимая их за остров. Честолюбивые их помыслы заключались лишь в том, чтобы дать «острову» свое имя. Теперь Лазареву пришлось исправлять их грехи, долгое время вводившие в заблуждение мореплавателей.

«24 января, - писал Лазарев, - проходили мы через самое то место, где на гишпанских картах назначен остров под именем Дудоса в широте 17°5' южной, долготе 237°59' восточной, но никаких признаков близости Земли не имелось» И много таких разоблачений сделал Лазарев, много мифичееких островов и земель убрал с морских карт.

Покинув Бразилию 22 апреля, «Крейсер» направился в Кронштадт, куда и прибыл 5 августа 1825 года. Всего в плавании корабль находился без 12 дней три года; 457 дней провел он в море под парусами.

«Так закончилось, - писал Завалишин, - это знаменитое плавание фрегата, послужившего впоследствии образца» для всех черноморских кораблей и на котором под влиянием Лазарева развились, бесспорно, все отличавшие севастопольских моряков качества; сознание долга службы, мужество, хладнокровие в опасности и самопожертвование» 1. [1 В 1882 году были изданы «Метеорологические наблюдения, производившиеся во время кругосветного плавания фрегата «КрейСер» под командою капитана 2 го ранга Лазарева II в 1822, 1823, 1824, 1825 годах» Это показывает, что и через 60 лет эти наблюдения представляли большую научную и практическую ценность. Выполнялись они всеми офицерами под руководством Лазарева].

«Крейсер» после столь длительного, необычайно бурного плавания всех поразил своим блестящим видом. Начальник морского штаба доносил царю. «Я осматривал фрегат и нашел его во всех отношениях не только в отличной, но и даже в необыкновенно превосходной исправности». Таково было мнение старого опытного моряка. А вот впечатления юноши, гардемарина С. Крашенинникова, воскрешенные им в памяти спустя много лет после посещения фрегата. «Старые балтийские моряки, верно, помнят еще, каким щеголем возвратился в 1835 году из вояжа фрегат «Крейсер». Нас, гардемарин, возили тогда осмотреть это образцовое судно. Какая была чистота, и все дышало порядком»

В награду за блестяще выполненный рейс Лазарев был произведен в капитаны первого ранга, получил орден и денежную премию. Все остальные офицеры также были награждены чинами, орденами и деньгами Помимо этого, всем был засчитан двойной срок службы. Награды получили и матросы.