Лазарев

Глава V
Наваринсное сражение

В 1821 году началась национально-освободительная война греческого народа против турецкого ига. Не в силах справиться с повстанцами, турецкая военщина жестоко расправлялась с мирным населением подвластных ей районов.

В Европе стало расти, все усиливаясь, сочувствие к страданиям греческого народа. Народы требовали от своих правительств вмешаться и силой прекратить кровавую драму на Балканах. Правительства медлили. В разных странах стали возникать комитеты помощи греческому народу Через эти комитеты в Грецию отправлялись деньги и оружие. Многие лучшие люди сами отправлялись в страну древней Эллады воевать против варварства и порабощения.

В печати появлялись громовые статьи, призывающие обуздать турецких палачей. С теми же требованиями выступали на многочисленных митингах ораторы. В Лондоне был учрежден английский комитет помощи грекам. Стали организовываться подобные комитеты и в других странах. Поощренный Гёте, английский поэт Байрон отправился в Грецию. Всей пламенной своей душой он был на стороне греков: «Кровь будет литься как вода, а слезы как роса, - писал он, - но греки победят в конце концов. Я не надеюсь дожить до этого момента, но предвижу его». Благородный поэт-гуманист действительно не дожил до радостного дня освобождения греков. 19 марта 1824 года Байрон умер в Греции от злокачественной малярии.

Народы Европы настойчиво и энергично продолжали требовать от своих правительств вмешательства в греческие дела.

После продолжительных обсуждений английское и французское правительства решили, что наилучшим решением конфликта будет превращение Греции в вассальное государство, самостоятельное в своем внутреннем управлении, но политически подвластное турецкому султану.

Но такой план не мог удовлетворить ни турецкие власти, желавшие по-прежнему беспрепятственно грабить Грецию, ни греческий народ, поднявшийся на борьбу не для того, чтобы остаться подвластным турецким султанам.

Николай I, ознаменовавший начало своего царствования жестокой расправой над декабристами, считал греков бунтовщиками и вовсе не собирался идти им на помощь. Но Россия была заинтересована в свободном выходе из Черного моря через проливы Босфор и Дарданеллы. Решение греческой проблемы без участия России означало бы, что на Балканах укрепятся англичане и проливы по-прежнему будут закрыты для России. Вместе с тем вмешательство в греческие дела должно было сильно повысить престиж России в Европе, а ослабление давнего врага России - Турции - открывало возможности к новым наступательным действиям на востоке. Николай решил готовить мощную эскадру для похода в Средиземное море.

На архангельских верфях в это время строились два линейных семидесятичетырехпушечных корабля - «Азов» и «Иезекииль». Чтобы закончить их возможно быстрее, в Архангельск командировали Михаила Петровича Лазарева. «Азов» строился по плану и чертежам прославленного инженера Курочкина. Но и Лазарев немало потрудился, вводя разные усовершенствования в конструкцию корабля. Он придавал особое значение боевой мощи корабля и наиболее удобной и рациональной планировке внутренних помещений.

Когда Лазарев приехал в Архангельск, все силы порта были отданы «Азову».

Вскоре корабль был закончен. Он стал наиболее совершенным по своим мореходным качествам, мощи и внутреннему устройству кораблем русского военного флота. Лазарев был очень доволен «Азовом», командиром которого он и стал. Очень тщательно он подбирал себе помощников из лично известных ему моряков. В числе их оказались прославленные впоследствии лейтенант П. С. Нахимов, мичман В. А. Корнилов и гардемарин В. И. Истомин. Они в совершенстве усвоили школу Лазарева, его военно-морскую тактику.

Талант Лазарева как моряка, организатора и флотоводца развернулся теперь во всю ширь, и влияние его на подчиненных было безгранично: они души не чаяли в своем командире. Даже такой осторожный на похвалы и уравновешенный человек, как Нахимов, не мог без волнения говорить о Лазареве. В письме к своему приятелю, лейтенанту М. Ф. Рейнеке (впоследствии знаменитому гидрографу и знатоку русского Севера) Нахимов писал о Лазареве: «Надо послушать, любезный Миша, как все относятся к капитану, как все его любят! Право, такого капитана русский флот еще не имел».

Но вот корабли готовы к походу в Кронштадт. В состав эскадры входят «Азов», «Иезекииль» и военный транспорт «Смирный». Став во главе отряда, Лазарев привел корабли 3 9 сентября в Кронштадт. Ему было поручено немедленно готовиться к дальнему походу в «неизвестном направлении». Из дипломатических соображений правительство не хотело до времени сообщать, что посылает сильную эскадру на юг, в Средиземное море, на помощь грекам. Но Лазарев, конечно, догадывался, куда и зачем он поведет корабли. Ему и его помощникам предстояла очень большая и спешная работа. Новые корабли не были еще вполне закончены.

Лазареву часто приходилось ездить по делам в Петербург. Однажды он весь день пробыл в столице. Вернулся поздно и, не заходя домой, отправился на корабль. Его стройный красавец «Азов» имел теперь далеко не щегольской вид. Палуба корабля была завалена снастями, парусами, канатами, бочками с провизией и ящиками с артиллерийскими снарядами.

Лазарева встретил Нахимов. Отрапортовав о состоянии корабля, он сообщил, что получено приказание завтра чуть свет выходить на Большой рейд.

Лазарев недовольно поморщился. Всякий беспорядок на корабле глубоко волновал его командирское сердце. А тут еще становись на Большой рейд, на общее лицезрение.

Хорошо зная болезненную щепетильность Лазарева ко всему, что касалось корабля, Нахимов добавил:

- Приказ вышел не только нам, а и всем прочим кораблям сенявинской эскадры находиться отныне на рейде.

- Ну, коли так, постоим и мы. И прочие корабли глядят не лучше нашего, - заметил Лазарев и пригласил Нахимова к себе в каюту.

На следующий день с первыми лучами солнца эскадра ад мирала Сенявина в полном составе выходила из гавани на

Большой рейд. Ее вид был грозен и внушителен: 9 линейных кораблей, 7 фрегатов, 1 корвет и 4 брига. Такое множество крупных кораблей привлекало общее внимание. Собравшиеся на набережной прохожие недоумевали: в чем дело?

Еще до полудня совершенно неожиданно на флагманский корабль «Азов» прибыл царь. Караул запоздал его встретить, офицеры и команда, занятые работой, были одеты по-повседневному, палуба была не прибрана.

Натягивая на ходу сюртук, из каюты выбежал Лазарев. Приняв рапорт, Николай приказал всем оставаться на местах и заниматься своим делом, а сам в сопровождении Лазарева отправился осматривать «Азов». Часа четыре оставался он на корабле, обо всем расспрашивал, всюду заглядывал и особенный интерес проявил к артиллерии.

«Чем обязан сему вниманию, никак понять не могу», - недоумевал после этого визита Лазарев.

Через несколько дней царь снова появился на «Азове». На этот раз его сопровождала многочисленная свита и послы английский и французский. Лазареву не пришлось теперь краснеть за свой корабль. В полном порядке и готовности стоял он у Толбухина маяка. В состав эскадры контр-адмирала Гейдена, помимо «Азова», входили семидесятичетырехпушечные «Гангут», «Александр Невский» и «Иезекииль» и 4 фрегата: «Константин», «Елена», «Проворный» и «Кастор», а также корвет «Гремящий». Сила внушительная!

Невдалеке стояла вторая, еще более мощная эскадра под флагом старшего на рейде - адмирала Сенявина.

Теперь уже всем морякам стало ясно, что на эскадру вскоре будет возложено какое-то поручение особой важности.

Поднявшись на шканцы, Николай небрежно бросил Гейдену:

- Весьма охотно желал бы я посмотреть, как стали бы вы сражаться, если бы дело дошло до этого.

Гейден тотчас ответил:

- Если вашему величеству будет угодно, завтра же можно учинить маневры, всего лучше, полагаю, под Красной Горкой.

Николай одобрительно кивнул головой. И на другой же день маневры под Красной Горкой состоялись. При звуке сигнала сотни матросов побежали вверх по вантам, облепили реи, и мгновенно корабли окрылились парусами.

Эскадры наступали друг на друга. Загрохотали орудия, задымились жерла, вспыхнувшие от стрельбы «пожары» быстро тушились пожарными командами. Под мнимые пробоины подводились защитные средства. Ловко лавируя парусами, корабли так близко подходили один к другому, что два раза им удалось сцепиться, и на палубах закипел весьма «ожесточенный» абордажный бой.

Победу одержал отряд адмирала Гейдена, а из кораблей всего более отличился «Азов». Николай остался очень доволен.

Утомившиеся за день моряки с нетерпением ожидали, когда царь отбудет восвояси и они смогут поделиться впечатлениями и отдохнуть. Но не тут-то было! Произошло то, чего никто не ожидал. Николай вдруг приказал дать сигнал: «Всей эскадре сниматься с якоря и идти в дальнее плавание».

У моряков, особенно у мичманов, вытянулись лица. Не того они ожидали. Им грезились пышные проводы с торжественным прощальным обедом и музыкой, с приглашенными на корабль гостями, с речами, тостами, объятиями. И вдруг такой неожиданный приказ!

Нельзя сказать, чтобы и Лазарев принадлежал к числу довольных приказом. Но как моряк, привыкший ко всяким неожиданностям, смотрел теперь только в ближайшее будущее, казавшееся ему и важным и значительным.

Но вот у борта «Азова» снова царская яхта. Пожелав счастливого плавания, Николай обратился к Гейдену и Лазареву: «Надеюсь, что в случае каких-либо военных действий с неприятелем будет поступлено по-русски». И, вручив адмиралу Гейдену запечатанный конверт, который он должен был вскрыть в Портсмуте, Николай отбыл в Петергоф.

Через несколько недель корабли прибыли в Портсмут. Появление на портсмутском рейде огромной русской эскадры наделало немало шума в городе. Всем стало ясно, что поход русских имеет политическое значение. На корабли понаехало много корреспондентов, коммивояжеров и просто гостей. Но никто из них не знал, куда проследует эскадра. Об этом знали теперь только двое: контр-адмирал Гейден и капитан первого ранга Лазарев. Когда вскрыли конверт, оказалось, что предположение Лазарева оправдалось. Отряду адмирала Гейдена в составе 9 кораблей было приказано спешно, нигде не задерживаясь, следовать в Средиземное море на соединение с английской и французской эскадрами. Начальником штаба назначался Лазарев. Остальным кораблям отряда адмирала Сенявина приказано было возвращаться обратно в Кронштадт.

В обширном предписании адмиралу Л. П. Гейдену говорилось: «Вследствие переговоров, продолжавшихся с Англией и Францией, Россия в скором времени имеет заключить с сими державами трактат, предмет коего есть прекращение кровопролитной вражды, существующей между турками и греками, и восстановление в сих краях прочного мира и спокойствия Я повелел управляющему министерством иностранных дел сообщить вам проект сего договора, коим постановлено предложить сперва от имени трех вышеперечисленных дворов миролюбивое посредничество как Порте Оттоманской, так и грекам, а потом совокупно содействовать к утверждению будущего благосостояния Греции под верховной властью султана на основаниях, ясно означенных в вышеупомянутом трактате».

От начальника штаба средиземноморской эскадры требовалось многое. Он должен был не только в совершенстве знать морское дело, но и быть искусным дипломатом, хорошо разбирающимся в весьма сложной тогда в Европе политической обстановке.

Командующий эскадрой адмирал Логин Петрович Гейден1 был опытный и честный моряк, но по своим способностям, решительности и инициативности уступал начальнику штаба, или, говоря точнее, не мог идти с ним ни в какое сравнение. Возможно, что самолюбие Гейдена и страдало от сознания превосходства над ним Лазарева, но адмирал не принадлежал к числу людей, которые свою амбицию ставили выше интересов флота, и он, предоставив Лазареву большую свободу действия, почти всегда следовал его советам. В свою очередь, и Лазарев никогда ни в чем не подчеркивал своего превосходства над адмиралом и относился к нему с полным почтением. В результате подобного безмолвного соглашения никаких конфликтов, насколько нам известно, между моряками не происходило, и оба они служили своему народу «верой и правдой». [1 Адмирал Гейден (1772-1850), по происхождению голландец, успешно действовал против французов при блокаде Данцига в 1Й13 году. После блестящей Наваринской кампании и последующей блокады турецкого побережья, вернувшись в Россию, был назначен командиром 1-и флотской дивизии. С 1838 года Гейден занял пост главного командира Ревельского порта].

Ознакомившись с предписанием Николая I, адмирал Гейден долго совещался с Лазаревым. Почтенный адмирал все еще не терял надежды на мирное разрешение турецкого конфликта. Политика пролития крови, говорил он, есть весьма дурная и недальновидная политика. Мы должны совокупными усилиями сделать все, чтобы избежать военных действий. Полагаю, что одно уже появление в греческих водах столь сильного флота трех держав отрезвит турецких правителей.

Лазарев недоверчиво покачал головой.

Ранним утром 8 августа обе русские эскадры отправились в путь. Эскадра Гейдена - в Средиземное море, эскадра Сенявина - в Кронштадт. Англичане, по-видимому догадываясь, куда направляется эскадра Гейдена, восторженно приветствовали русских, желая им счастливого пути и полной удачи.

Плавание протекало благополучно. Но в Средиземном море, вблизи острова Сицилии, трагически погибли двое моряков с «Азова»: матрос и вахтенный офицер. Внезапно налетевший шквал развел большую волну. Были вызваны матросы брать рифы 1, Один из матросов, сорвавшись с мачты, упал в воду.

Мичман Александр Домашенко, плававший с Лазаревым на «Крейсере», бросился в воду спасать утопающего. С «Азова» была немедленно выслана спасательная шлюпка, с нее видели, как, доплыв до матроса, Домашенко схватил его. Но набежавшая большая волна захлестнула моряков, и оба они утонули. [1 Брать рифы - то есть с помощью особых, продетых сквозь паруса завязок уменьшать их площадь].

Героический поступок мичмана Домашенко увековечен. По почину Лазарева на собранные среди офицеров средства ему был поставлен в 1828 году в Кронштадте памятник. Он стоит там и поныне.

Как ни спешила эскадра, лишь 2 октября ей удалось соединиться у греческих берегов у острова Занте с англичанами и французами. Командование флотом трех держав принял на себя старший в чине командующий английской эскадрой вице-адмирал Эдуард Кодрингтон, ученик знаменитого адмирала Нельсона. Английская эскадра состояла из трех линейных кораблей (флагманский - восьмидесятичетырехпушечный «Азия»), трех фрегатов, одного шлюпа, четырех бригов. Общее число пушек составило 472.

Французской эскадрой командовал контр-адмирал де-Риньи; в состав ее входили три корабля, два фрегата, один бриг, одна шхуна; всего на французской эскадре имелось 362 пушки.

На русской эскадре было 466 пушек. Таким образом, общее число пушек в союзной эскадре достигало 1300.

Турни сосредоточили в Наварннской бухте, вдающейся в западное побережье Морей, громадный соединенный турецко-египетский флот в составе трех кораблей, двадцати трех фрегатов, двух корветов, пятнадцати бригов и восьми брандеров 2, с общим количеством до 2300 пушек. Кроме того, турки имели сильную артиллерию в Наваринской крепости и на острове Сфактерия. [2 Брандеры - небольшие суда с легковоспламеняющимся горючим, суда зажигают и пускают плыть по ветру или течению на вражеские суда с целью поджечь их].

Турецко-египетский флот оказывал помощь действовавшим на берегу турецким сухопутным войскам, доставляя подкрепления, оружие, а также вывозил в неволю захваченных греков.

Начиная со 2 октября союзный флот блокировал вход в Наваринскую бухту, причем все три эскадры маневрировали под парусами, не становясь на якоря Для согласования действий эскадр вице-адмирал Кодрингтон вызывал на свой флагманский корабль русского и французского адмиралов.

Кодрингтон посвятил адмиралов в далеко не веселые дела. Оказалось, что, кроме значительного турецко-египетского флота, турецкий главнокомандующий Ибрагим-паша собрал вблизи Наварина 25 тысяч регулярных турецко-египетских войск. Он завладел уже всеми греческими крепостями и собирается в ближайшие же дни нанести последний, решительный удар грекам. Что же касается Наваринской бухты, то сама природа позаботилась сделать ее чрезвычайно удобной для защиты и трудной для атаки. К тому же узкий вход в нее охраняется батареями на острове Сфактерия и другими береговыми укреплениями. При входе в бухту с обеих сторон были поставлены брандеры.

- Итак, - закончил Кодрингтон, - двадцать шесть кораблей соединенной союзной эскадры должны быть готовы к бою в незнакомых водах с девяносто четырьмя вражескими кораблями, с пылающими брандерами и сильными береговыми батареями. Но предварительно нужно еще войти в Наваринскую бухту, в этот огромный водный мешок, соединенный с морем узким проливом, войти кильватерной колонной по одному кораблю.

Окончив речь, Кодрингтон поднялся с кресла и нервно зашагал по каюте. Наступило молчание.

- Что же мы будем делать, сэр? - спросил, наконец, Гейден.

- Необходимо сделать все, чтобы избежать невыгодного для нас сражения. Не вступая в бой, мы блокируем Наваринскую бухту. Ни один вражеский корабль не выйдет тогда из нее. Он тотчас же будет пущен ко дну. А тем временем мы пошлем султану предложение о перемирии.

Последние слова адмирал произнес без особенной уверенности в успехе своего плана.

- Господа, прошу вас зорко наблюдать за всем, что происходит вокруг. Со стороны турок возможны всякие неожиданности. Не дадим себя захватить врасплох. Завтра прошу вас к себе.

На том и порешили. Вернувшись на «Азов», Гейден пригласил к себе Лазарева и долго вместе с ним изучал план Наваринской бухты.

- Да, - заметил Гейден, - трудности для атаки неприятеля в бухте превеликие!

Наступила тихая, прохладная, безлунная ночь. Золотой пылью искрились и играли в воде звезды.

На кораблях русской эскадры все было готово к бою.

Утром адмирал Кодрингтон отправил к султану курьера. Была сделана последняя попытка разрешить конфликт мирным путем. В ожидании ответа союзный флот плотным кольцом блокировал вход в Наваринскую бухту. Несколько кораблей крейсировали вблизи берегов.

Но курьер вернулся ни с чем. Его не допустили к султану, сказав, что он уехал. Ответ явно нелепый, свидетельствующий, что турки не желают вести переговоры.

Два огромных флота противостояли один другому; порох - должен был воспламениться. И он воспламенился. Туркам был предъявлен ультиматум с требованием прекратить военные действия против греков. Ультиматум был оставлен без ответа. Союзники решили войти в Наваринскую бухту, чтобы своим присутствием оказать давление на турецко-египетское командование.

7 октября 1821 года на «Азове» взвился сигнал: приготовиться для входа в Наваринскую бухту. Засвистали дудки, забегали матросы, рассыпались по реям марсовые, затрепетали на ветру полотнища парусов.

Весь союзный флот сгруппировался теперь у входа в Наваринскую бухту. В ясном утреннем воздухе впереди развернулась грандиозная панорама. Как на ладони виднелись вражеские суда, стоявшие в тесном полукружии, в три линии. Линейные корабли находились в первой линии, остальные суда заняли вторую и третью, в промежутках разместились мелкие суда и транспорты. Весь этот огромный полукруг упирался одним флангок в Наваринскую крепость, а другим в батареи острова Сфактерия. Было ясно, что, если турки откроют огонь, оставаясь в полукружии, они представят позицию почти неприступную для союзников. На флагманском корабле «Азия», подняли сигнал: «Командиров на адмиральский корабль». Это адмирал Кодрингтон распорядился вручить командира» «диспозицию», где точно указывалось, какое место должен занять каждый корабль в Наваринской бухте.

К вечеру на кораблях стало необычно тихо. Только по временам слышались свистки боцманов, перекликались часовые, на судах мерно отбивали склянки. Вдали, во вражеском лагере, мелькали огоньки. «Пока там спокойно, - заносит в свой дневник один участник наваринской бойни, - а завтра огласятся эти утесы н скалы и скольких из нас не станет…»

На следующий день, 8 октября 1827 года с «Азова» последовал сигнал: «Приготовиться к атаке неприятеля». Пробили боевую тревогу. Команда и офицеры заняли свои места, зарядили ружья, с зажженными фитилями стояли у орудий артиллеристы. Адмирал Гейден и капитан Лазарев прошли по всем палубам, проверяя готовность корабля к бою.

А тем временем союзный флот в полном составе уже входил в Наваринскую бухту и занимал ее двумя правыми колоннами. Левую колонну должны были образовать русские. Англичане прошли в залив беспрепятственно, но, когда вошел пятый по счету корабль французской эскадры, турки открыли огонь. Им не отвечали.

Английский флагман «Азия» и следовавший за ним корабль бросили якоря поблизости от двух неприятельских кораблей. Но вот к одному из кораблей французской эскадры тихо приближается турецкий брандер. Его намерения очевидны, он хочет сцепиться с кораблем и поджечь его. Тотчас английский адмирал приказывает лейтенанту Фицрою отправиться на брандер и остановить его. Но едва шлюпка приблизилась к брандеру, как на палубу выбегают турки с ружьями и начинают стрелять в англичан. Лейтенант Фицрой, первая жертва Наваринского боя, падает мертвым.

Кодрингтон отдает распоряжение командиру «Азии» открыть огонь по брандеру. Снаряды англичан кроют метко. Видно, как в панике мечутся на брандере турки. Спасаясь, они прыгают в воду. Однако им все же удается поджечь брандер, и его несет прямо на французский корабль «Тридант». Языки пламени уже лижут снасти и шлюпки корабля. С английских и французских судов к горящему брандеру несется целая флотилия шлюпок. Брандер захватывают на буксир и отводят в сторону. Пожар на французском корабле быстро тушат. Кодрингтон снова пытается образумить неприятеля. Он посылает курьера на египетский адмиральский корабль для переговоров. Но посланца постигает участь лейтенанта Фицроя, его убивают.

Расправившись с парламентером, египетский корабль открывает сильный огонь по «Азии».

Взбешенный адмирал Кодрингтоя, произнеся: «Жребий брошен, не ждите теперь пощады ни от нас, ни от русских», - приказывает открыть огонь по египетскому кораблю. Вскоре большой двухпалубный египетский фрегат начинает все болеет крениться на сторону и под восторженные крики союзников погружается в воду.

Но вот наступает очередь действовать и русским. С развевающимися на мачтах андреевскими флагами медленно входят русские корабли в Наваринскую бухту. На юте «Азова» командующий эскадрой адмирал Гейден и рядом с ним капитан первого ранга Лазарев; тут же находятся старший офицер корабля капитан-лейтенант Баранов.

Спокойный и строгий, с неизменной зрительной трубой под мышкой, Лазарев сосредоточенно глядит вперед на тройную линию судов неприятельской эскадры. Направо, на берегу - Наваринская крепость, налево - сильные батареи на острове Сфактерия. Вдали догорают подожженные турками брандеры. Удушливый, желтовато-коричневый дым обволакивает русские корабли. Но поджечь корабли противнику не удается. Падающие на палубу головешки выбрасывают за борт, а когда одна из них поджигает на «Азове» ванты, матросы с ведрами быстро взбегают на мачту и тушат занимающееся пламя.

Вдруг страшный взрыв потрясает воздух. Это взорвался и тонет египетский фрегат.

Лицо Лазарева проясняется, улыбаясь, он обращается к Гейдену:

- Хорошее предзнаменование, Логин Петрович! Неприятель встречает нас салютом. Мы еще в бой не вступили, а враг трещит.

Заметив приближение русских, турки на некоторое время приостанавливают огонь, по-видимому не решив, что им теперь предпринять. Но после короткой паузы всю силу огневого удара они переносят на «Азов». Бешено палят они в русского флагмана, стараясь поскорее вывести его из строя. Вскоре к артиллерийскому обстрелу с судов присоединяются и береговые батареи. Не отвечая врагу, идет «Азов» к назначенному ему по диспозиции месту, где и становится на якорь. За «Азовом» следуют остальные русские корабли; осторожно входят они в незнакомую, задернутую пороховым дымом бухту и занимают свои места.

Но вот «Азов» отдал якорь. Сокрушительные залпы «Азова» служат примером для остальных кораблей. От непрерывной канонады пороховой дым густым туманом застлал всю Наваринскую бухту. Артиллеристы-наводчики очутились в крайне тяжелом положении - видимость ослаблена, придел затруднен. С марсов и салингов сигнальщики все время корректируют стрельбу. Чтобы еще более осложнить положение союзников и гуще окутать дымом бухту, турки жгут свои транспорты.

Вдруг на «Азове» раздается тревожный крик сигнальщика:

- Слева корабль!

Сквозь разорванные клочья порохового дыма моряки видят, что прямо на них несется объятый пламенем турецкий корабль. Еще мгновение - и раздуваемое ветром сплошное облако огня проносится у самой кормы «Азова». Невдалеке от «Азова» стоит «Гангут», он должен стать теперь неминуемой жертвой огня. Но там не растерялись. Командир корабля капитан Авинов приказал выпустить несколько саженей якорного каната, чем и спас «Гангут». Горящий корабль пронесло под самым бушпритом фрегата и через несколько минут со страшным грохотом взлетел на воздух, осыпая палубу «Гангута» обломками и горящими головешками. Радостное, восторженное русское «ура» пронеслось по кораблям нашей эскадры.

Турки упорно пытаются поджечь «Гангут». «Но едва кто из них, - замечает Л. Гейден, - протягивал для сего руку, так, лишаясь оной или головы, летел в море, которое в сей страшной борьбе поглотило их уже не одну тысячу».

Вскоре на «Гангуте» взвился сигнал-рапорт: «Вражеские береговые батареи уничтожил полностью».

С «Азова» последовал ответный сигнал: «За отличные действия адмирал выражает «Гангуту» благодарность».

С каждой минутой бой становился все ожесточеннее, русские оказались в центре внимания врага.

Звенел воздух от оглушительного хаоса звуков, шипели падающие в воду ядра. Море огня выбрасывали корабли с обоих бортов. Всего более доставалось «Азову». Убедившись, что корень зла в нем, турки поставили себе целью уничтожить русского флагмана во что бы то ни стало. «Азову» приходится драться одновременно с пятью наседающими на него Турецкими кораблями. Положение его становится все более тяжелым. Изломанные сплошь борта, облитые кровью куски досок, разбросанные по всей палубе вперемешку с трупами убитых, таков был наружный вид корабля. А внутри десятки топоров работали над заделкой подводных пробоин, через которые в трюмы бурными потоками хлестала вода. В горячем, душном воздухе, до предела насыщенном дымом и гарью, у орудий копошатся полуголые люди. Лица их сосредоточенны и деловиты.

Не видно суеты, не слышно лишних слов. В неподвижных позах застыла у пушек орудийная прислуга, и одного движения руки командира достаточно, чтобы вся батарея пришла в движение и сноп снарядов из десятков орудий обрушился на врага. После каждого залпа дрожит и сотрясается «Азов». Быстро подбегают люди с ведрами и поливают разогревшиеся пушки, а заодно и вспотевших артиллеристов

Показывается Нахимов, у щеки он держит окровавленный платок - след ранения доской.

- Что, братцы, жарко? - спрашивает он.

- Как есть жарко, вашскородие, и нам жарко и турке жарко!

- А ведь турок трещит по всем швам! Лихо стреляете, молодцы… Еще поддайте немного… Не будет врагу пощады, пока не истребим его вовсе…

Страшный грохочущий взрыв, донесшийся сверху, обрывает речь Нахимова. За взрывом следует с палубы стихийное «ура» сотен глоток. То взорвался и пошел ко дну еще один вражеский корабль. В батарейной, как один, отвечают тем же радостным криком.

А тем временем пристрелявшиеся к «Азову» турки делают свое дело. От нескольких раскаленных ядер загорается борт, весь бак разворочен. Пенится и котлом кипит вокруг вода. Ныряют куски разбитых досок, мелкие щепки, обрывки канатов, клочья оборванных парусов.

Не ослабевая ни на минуту, продолжается сражение. В под-палубное помещение сносят убитых; трупы забивают помещение почти до подволока. Когда окончится бой, их отпоют и предадут морскому погребению, то есть, привязав к ногам трупа балласт, сбросят в море.

Судовой лазарет и кают-компания, отведенная теперь под операционную, заполнены тяжелоранеными. Пахнет кровью и сырым мясом. Три лекаря в окровавленных фартуках копошатся над содрогающимися от боли телами: останавливают кровотечение, зашивают, перевязывают раны, пилят руки, ноги, бросая обрубки в большое ведро. Пронзительные крики и стоны оперируемых доносятся до верхней палубы.

В числе пострадавших артиллерист, лейтенант Бутенев, командовавший артиллерией правого борта корабля. Его ранило в руку, выше локтя, раздробив кость. Боль нестерпимая, но сильный духом лейтенант не оставляет поста и продолжает командовать. Нахимов настойчиво убеждает Бутенева отправиться на перевязку, предлагая заменить его, но Бутенев отказывается. Только категорическое приказание Лазарева заставляет его спуститься в операционную. Но когда ему стали отпиливать руку, с палубы снова загремело могучее «ура», а вслед за тем раздался взрыв. Это тонул еще один уничтоженный «Азовом» турецкий фрегат. Дальнейшее поведение Бутенева походит на вымысел. Он не может сдержать порыва, он соскакивает с операционного стола и бежит наверх, чтобы принять участие в общей радости. Но тут силы его покидают, и, крикнув «ура», он без чувств падает на палубу.

В пылу сражения моряки как будто не замечали ни ранений, ни боли. Капитан-лейтенант Баранов, отдавая распоряжение, приложил рупор ко рту. Но не успел сказать и нескольких слов, как осколком картечи у него вышибло передние зубы и сильно ранило в ногу. Баранов не покинул поста. Он приказал подать другой рупор, обмотал окровавленную ногу и, выплевывая кровь, продолжал распоряжаться до конца боя.

Еще пример. Командир корабля «Иезекииль», капитан первого ранга Свинкин был тяжело ранен картечью в ноги, однако он не оставлял командного поста до самого конца боя, длившегося около четырех часов. Ходить он не мог, но где необходимо было его присутствие, он переползал туда на коленях.

В Наварннском бою Лазарев проявил изумительные способности боевого моряка и флотоводца. Его решительные действия, хладнокровие и смелость поразили всех. Во все время боя он руководил не только действиями «Азова», но и всей русской эскадры.

Пример Лазарева невольно заражает и офицеров и матросов. Они стараются подражать ему и заслужить его одобрение.

Из всех опасностей едва ли не самую серьезную представляли поджигатели - брандеры. Предупреждать нападения брандеров было поручено лейтенанту Нахимову. Ни один брандер не смог приблизиться к флагманскому кораблю.

Нужно отдать справедливость и союзникам. В Наваринском бею согласно морским традициям они действовали дружно, по-товарищески и, где возможно, выручали друг друга. Так, видя, что «Азову» в один из наиболее острых моментов боя приходится уж очень туго, французский корабль «Бреславль» подошел к нему и, осыпаемый вражескими снарядами, заслонил его, чем значительно облегчил положение русского корабля.

Один за другим выбывают из строя неприятельские суда первой линии. Они или взрываются, объятые пламенем, или тонут от подводных пробоин. Командование кораблей второй ланит в отчаянии отдает распоряжение буксировать корабли к берегу. Не всегда этот маневр, однако, удается; не достигнув суши, корабли тонут, а люди спасаются вплавь.

Очевидец с «Гангута» так описывает финальный акт грандиозного морского боя. «Около четырех с половиной часов дня дравшийся с нами фрегат, закрыв борта, но не спуская флага, погрузился в воду. Вскоре и другой 64-пушечный корабль взлетел на воздух. Громовое «ура» по всей нашей линии было знаком того, что победа начала явно клониться в нашу сторону. Признаюсь, этот взрыв турецкого фрегата вряд ли кто из нас позабудет во всю жизнь. От сотрясения воздуха корабль наш содрогнулся во всех своих частях. Нас засыпало головешками, отчего в двух местах у нас загорелось, но проворством пожарных команд огонь был быстро потушен без Малейшего замешательства. Около того же времени взлетел на воздух 80-пушечный корабль, дравшийся с английским кораблем «Азия».

Ровно в шесть часов дня на «Азове» пробили отбой. Сражение было выиграно. Врага постиг невиданный в истории флота при подобном соотношении сил разгром. По единодушному свидетельству как командующего русской эскадрой адмирала Гейдена, так и командиров английской и французской эскадр, «…первый лавр из победного венка, сорванного русской эскадрой в битве при Наварнне, принадлежит капитану Лазареву». «Его искусство и мужество, - по словам адмирала Гейдена, были беспримерны». «Азов», как мы уже видели выше, занимал центральное место в бою, и его примеру и тактическим приемам следовали и другие корабли до самого победного конца. Зато «Азов» и пострадал более всех судов соединенной эскадры. Мачты у него были перебиты, а в корпусе насчитали 153 пробоины, среди них 7 на уровне ватерлинии. И, несмотря на тяжелые повреждения, корабль не только продолжал вести бой, занимая центральное положение, но и топил еще неприятельские корабли.

Враг был разгромлен, но не добит окончательно, и бдительный Лазарев ожидал от него всяких каверз и принял необходимые меры.

Вечерело. Быстро наступали сумерки. Бухту во всех направлениях бороздили шлюпки курьеров и флаг-офицеров; подводились итоги боя, составлялись донесения, выяснялись планы дальнейших действий. Разнообразный трехъязычный говор, оклики часовых смешивались с отдаленной ружейной перестрелкой. По временам раздавались громовые раскаты взрывов. Это турки уничтожали свои корабли, опасаясь, чтобы они в качение трофеев не достались победителям.

Держась за обломки досок, плыли мимо кораблей турки, уцелевшие после гибели своих судов, махая руками, они что-то кричали. Их подбирали, уводили на бак и сдавали под надзор часовых. Весь залив был освещен пламенем догорающих вдали судов неприятельского флота. Ярко были освещены и корабли союзников.

Всю ночь усиленные обходы следили за поведением турок на берегу, заодно осматривали и неприятельские суда, выбросившиеся на берег. Большинство из них было пусто, но иногда встречали мародеров, тащивших с кораблей все, что можно унести.

Свободные от вахты матросы отдыхали, и вскоре кубрики и другие жилые помещения на кораблях огласились могучим храпом.

И вдруг среди ночи, когда, казалось, все уже успокоилось, на «Азове» пробили тревогу, а вслед раздалась команда: «Абордажные, наверх!» При свете факелов моряки увидели, что большой, каким-то чудом уцелевший неприятельский фрегат шел прямо на русские корабли.

Выбежавший на палубу Лазарев приказал обрубить якорные канаты, и «Азов» сразу подался в сторону. Но «Гангуту» этот маневр не удался. Неприятельский фрегат, подойдя к кораблю вплотную, сильно ударил его в борт. Турки готовили абордажный бой, они ринулись на корабль, намереваясь поджечь его.

Но русские опередили неприятеля. С криком: «Вперед, ребята!», обнажив палаши, матросы взбежали на турецкий корабль и застали здесь притаившихся по разным закоулкам полуголых турок, раздувавших в кострах огонь. Матросы изрубили их, а костры и пороховой погреб залили. Когда же спустились в нижнюю палубу, с удивлением обнаружили здесь множество тяжелораненых. Они стонали и умоляли русских прекратить их мучения. Раненых вынесли на берег, а корабль отвели в сторону и пустили ко дну.

Последняя попытка бессильного врага продолжать борьбу не удалась! Турецко-египетский флот, превосходивший флот союзников более чем в три раза, был уничтожен. Уцелело лишь 8 корветов, 16 бригов и 23 транспорта. Было взорвано и пущено ко дну: 70 боевых судов и 8 транспортов 1. Корабли были вооружены 2106 орудиями, а численность личного состава достигала 21 960 человек, из которых было убито и утонуло свыше 8 тысяч, Количество раненых было таково, что за недостатком места их не смогли разместить в береговых лазаретах.

На русских судах выбыло из строя около 300 человек. Наибольшие потери в людском составе насчитывались, конечно, на «Азове»; флагманские корабли союзников также пострадали сильнее, чем другие корабли их эскадр. [1 Летом 1904 года греческие водолазы подробно обследовали дно Наваринской бухты. На этом подводном кладбище они обнаружили много судов турецко-египетской эскадры еще в таком состоянии, что можно было прочесть их названия. Но попытка поднять один из кораблей не удалась - он распался на части. На поверхность извлекли лишь несколько орудий со станками, носовые украшения, бяокн и разные мелкие предметы.]

На следующий день после боя весь израненный, с переломанными мачтами, с кое-как заделанными пробоинами «Азов» выходил в море. Он держал путь к острову Мальта. Здесь в порту Ла-Валетта необходимо было залечить его тяжелые раны. Отсюда же отправили на родину больных и раненых. За «Азовом» следовали остальные корабли русской эскадры.

Когда вышли в открытое море, начался обряд морских похорон. Мрачно и тяжело было на душе у азовцев. На изрытой шрапнелью палубе, хранившей еще свежие следы крови, стояли рядами матросы - товарищи и друзья убитых. Многие из них были ранены; головы обмотаны тряпками, руки на перевязи, ноги забинтованы, некоторые опирались на палку или костыль. Но все они, оставив койки, пришли сюда, а некоторые приползли, чтобы отдать последний долг товарищам. Впереди матросов стояли офицеры во главе с адмиралом Гейденом и капитаном Лазаревым. После общей литии с провозглашением «вечной памяти» зашитые в парусину трупы укладывали на конец широкой доски и приподымали ее над бортом. Раздавался ружейный салют, и погребаемый соскальзывал в воду.

Когда обряд окончился, Лазарев произнес речь. Указав на заслуги перед родиной погибших моряков и на большое значение Наваринской победы, он гневно обрушился на общего врага. «Турки за свое варварство, бесчеловечие и чванство получили по заслугам, - сказал Лазарев. - Но с ними далеко еще не покончено, и немало хлопот предвидится впереди. И наш долг, долг всего культурного человечества окончательно и навсегда раздавить турецких извергов».

Через несколько месяцев ремонт на Мальте был закончен. Теперь «Азов» превратился в прежнего красавца. Состоялась торжественная церемония вручения кораблю кормового георгиевского флага и вымпела. Эти отличия присуждались за исключительный боевой подвиг, самоотвержение и храбрость, и этой воинской почести не удостаивался еще ни один корабль1. Но и обязывало это отличие ко многому. Моряки должны были защищать свой корабль «до последней минуты жизни», «до последней капли крови» и ни при каких обстоятельствах не сдавать флаг неприятелю. [1 Георгиевский флаг, введенный Петром I, впервые в истории русского флота был пожалован «Азову». Всего же было лишь два случая, когда кораблям был присужден этот флаг: «Азову» и «Меркурию». Имена этих кораблей навсегда остались в русском флоте: корабли, принявшие георгиевский флаг, назывались «Память Азова», «Память Меркурия»].

На «Азове» хотели возможно торжественнее обставить церемонию вручения флага. Сверх ожидания день 23 марта 1828 года, назначенный для церемонии, вылился в чествование мальтийцами русских моряков, о подвигах которых в Наваринском бою они достаточно наслышались.

Уже с утра памятного дня на спокойном обычно рейде Ла-Валетты царило большое оживление. По зеркальной водной глади скользили гребные суда различных наций. Они спешили на празднично разукрашенный «Азов», чтобы принять участие в церемонии вручения кораблю-герою редкого отличия. У трапа гостей встречал Лазарев. Когда к трапу подошла шлюпка с губернатором Мальты, с «Азова» грянул салют.

Мы не станем описывать подробностей праздника на «Азове», приведем лишь выдержку из дневника очевидца этого события. «Никогда не забуду я этой сцены, - пишет он. - Укрепления, вершины домов и куполы церквей в Валетте были усеяны зрителями в праздничном платье. Вдруг реи всех судов российской эскадры покрылись людьми. Георгиевский флаг начал извивать складки шелковой ткани своей над кормою «Азова». Пятьсот пушечных выстрелов раздирали воздух громом великолепного салюта, корпуса кораблей и вскорости самые реи потонули в облаках белого дыма: люди, бывшие на реях, казались висящими в облаках. Тысячи раз эхо повторяло раскаты пушечного грома. Батареи Мальты вместе с пушками английских военных судов заплатили, в свою очередь, долг почтения. Весь народ был в высшей степени восторга; махание платками, радостные крики тысяч придали еще более торжества этому празднеству… Если ко всему этому добавить «победную музыку» судовых оркестров, мы полностью восстановим картину общего веселья и подъема, которые царили в памятный день 23 марта 1828 года на рейде Ла-Валетты».

Таковы взволнованные строки неизвестного автора, написанные под живым впечатлением всего виденного. Таково было настроение, охватившее не только жителей острова, но и самые широкие круги Западной Европы после Наваринской победы.

Тысячи, миллионы людей восприняли победу на Балканах как призыв к справедливости и гуманному отношению к людям вообще. Они отдали свои симпатии боровшимся за свою национальную независимость грекам и их освободителям, и все были убеждены, что русские доведут дело до конца. Праздник на Мальте явился удобным моментом, чтобы выразить русским морякам, и прежде всего награжденному чином контр-адмирала Лазареву, свои симпатии.

Наваринской сражение стало важным шагом к окончательному освобождению Греции от турецкого ига. Имя адмирала Лазарева после Наварина приобрело мировую славу, правительства Англии и Франции наградили его высшими орденами. Адмирал Кодрингтон назвал Лазарева крупнейшим моряком эпохи. Сама же битва в зарубежной печати расценивалась как одна из наиболее ожесточенных в мировой истории, и исход ее определялся как торжество русского военно-морского искусства.

Греки считали, что наступил поворотный этап в их истории. День победы при Наварине совпал с днем победы их далеких предков при Саламине над персами в 480 году до нашей эры. Суеверные греки видели в этом совпадении дат счастливое для своей судьбы предзнаменование.

Но увы! Восторги недолго продолжались. Вскоре союзные державы выявили свое подлинное лицо. В Вене, например, о битве отзывались как о коварном избиении ни в чем не повинных турок. Английский король Георг IV в тронной речи в январе 1828 года назвал Наваринский бой «несовременным и злополучным событием» 1. В русских правительственных кругах тоже нашлись люди, осуждавшие блестящую победу под Наварином. В Петербурге славный день победы ничем не был отмечен: ни, как обычно, пушечным салютом с верков Петропавловской крепости, ни молебствиями, ни торжественными приемами. Напуганный разгромом турецкого флота без объявления султану войны, Николай I называл теперь, следуя зарубежным образцам, Наваринскую победу «печальной случайностью», а сдавшийся в плен русскому командованию фрегат он приказал вернуть туркам обратно. [1 В угоду общественному мнению Георг IV наградил адмирала Кодрингтона высшим орденом, но тут же добавил, что по справедливости «Кодрингтон заслуживает не награды,- а веревки». Спустя некоторое время Кодрингтон был призван к ответу за «бесчеловечное избиение турок» и уволен в отставку].

Но когда в европейской печати наперекор официозу о наваринском деле заговорили как о крупнейшем на памяти морской истории событии, Николай щедрой рукой стал раздавать ордена и награды участникам боя, своим и иностранным Гейден получил чин вице-адмирала, Лазарев - контр-адмирала, Нахимов - капитан-лейтенанта и орден Георгия четвертой степени; разные отличия получили и другие участники боя.

Дипломаты трех союзных держав не думали, что мирная демонстрация в Наваринской бухте может привести к кровопролитнейшему сражению. В этом-то именно смысле и можно говорить о «случайности» самого события. Порох, как мы уже заметили, воспламенился сам собой.

Не углубляясь в анализ далеко еще полностью не изученного Наваринского сражения, вряд ли мы ошибемся, если скажем, что турецкое командование расстрелом английского парламентера само подготовило свою гибель. Искра была брошена в пороховой погреб противника, произошел взрыв, и сражение сразу же приняло ожесточенный характер. Тут уж были забыты хитроумные соображения дипломатов о европейском равновесии.

Легендарный Наваринский бой не раз вдохновлял художников-маринистов. Из многих картин, посвященных этой теме, наилучшими, бесспорно, являются работы И. К. Айвазовского. Айвазовский был близок с Михаилом Петровичем Лазаревым, неоднократно беседовал с ним о подробностях боя.

Айвазовский написал «Наваринский бой» в двух вариантах. Лучший из них хранится в Феодосийской картинной галерее Айвазовского. Вот что говорит об этой картине знаток творчества великого художника Н. С. Барсамов: «В центр композиции картины «Наваринский бой» Айвазовский поставил эпизод боя «Азова» с головным- турецким кораблем. Самим построением композиции, умелым показом наступательного порыва корабля «Азов» и обреченности турецкого корабля он не оставляет никаких сомнений в исходе боя».

Наваринская победа вскрыла перед всем миром политическую несостоятельность Османской империи.

Но Турция не собиралась складывать оружия; справедливо считая Россию главной виновницей поражения в Наваринском бою, турецкое правительство объявило ее своим «исконным врагом» и расторгло все заключенные с Россией договоры. Заявление это было сделано в оскорбительном для России тоне. Действуя так, турецкие власти понимали, что незаинтересованные в усилении России европейские державы не поддержат ее.

Вызов был брошен. Россия ответила 14 апреля 1828 года объявлением Турции войны. Военные действия начались одновременно и на суше и на море.

Чтобы турецкие суда не проникли в Черное море, необходимо было установить блокаду Босфора. Русские моряки должны были также оказывать всякую помощь сухопутным войскам, захватывая и уничтожая турецкие корабли, подвозившие подкрепления. Эскадре адмиралов Гейдена и Лазарева, базировавшейся на острове Мальта, поручалось установить блокаду Дарданелл со стороны Эгейского моря.

На Мальте были теперь сосредоточены крупные русские морские силы. В начале 1828 года на помощь средиземноморской эскадре были отправлены из Кронштадта четыре брига, а через несколько месяцев сюда прибыла большая эскадра под начальством контр-адмирала Рикорда, в составе четырех линейных кораблей, четырех фрегатов и трех бригов. Все это были прекрасные корабли с отборным личным составом. Скопление стольких русских кораблей в одном месте встревожило английских политиков.

Обстановка в Средиземном море становилась крайне напряженной, и со стороны Англии можно было ожидать всяких враждебных действий. Обострять отношения с кем бы то ни было русские моряки избегали, к тому же Мальта сравнительно далеко от турецких проливов. И Гейден, посоветовавшись с, Лазаревым, решил перебазироваться на расположенный в Эгейском море греческий остров Порос, Еще со времен славных экспедиций (адмиралы Орлов, Спиридов, Ушаков и Сеня-вин) на Поросе, 4 бухте Ауза, имелась русская военно-морская база с рядом построек, куда теперь и направлялась эскадра Гейдена - Лазарева.

По пути с Мальты на Порос русским кораблям посчастливилось захватить в Средиземном море чудесной постройки египетский корвет «Наварин». По совету Лазарева командиром корвета был назначен Нахимов.

Корабли эскадры Гейдена - Лазарева совершенно отрезали со стороны Дарданелл путь туркам на Константинополь. Столица оказалась лишенной подвоза продовольствия. В порту Смирна к февралю 1829 года скопилось свыше 150 судов с хлебом, которого турки так и не получили.

Успешные действия на Эгейском и Черном морях и в проливов, победы русских сухопутных войск, знаменитый переход Дибича через Балканы и занятие им второй столицы Турции - Адрианополя, бедственное положение Константинополя, к которому уже приближались русские войска, заставили турецкое правительство просить мира. Тем более что в Петербурге уже обсуждался вопрос о разделе Турции и прекращении ее самостоятельного существования,

2 сентября 1829 года в Адрианополе был подписал мирный договор, выгодный для России. Через Дарданеллы «Босфор был открыт свободный проход для торговых кораблей всех наций. Греция стала независимым государством.

Средиземноморская кампания была закончена, блокада Дарданелл снята. 14 марта 1830 года Лазарев во главе эскадры из 9 кораблей, действовавших на Средиземном море, получил приказание к 1 мая быть в Кронштадте. Путь oт Мальты до Кронштадта занял 59 дней; он был тяжел и рискован. Пройдя Дагерорт 1, корабли встретили мощные скопления льдов. Странное и непривычное то было зрелище! Большая боевая эскадра деревянных кораблей прокладывала себе путь среди смерзшихся глыб льда, доступных лишь современному ледоколу! Но Лазарев живо представил себе Антарктику, где он на шлюпе «Мирный» выходил победителем из более опасных положений. Искусно пробиваясь среди льдов и ведя за собой другие корабли, он и здесь оказался победителем. [1Дагерорт - западная оконечность острова Даго, да границе Балтийского моря и Финского залива].

Сохранилось любопытное письмо Лазарева к А. А. Шестакову, в котором рассказываются истинные причины, заставившие Михаила Петровича предпринять такой рискованный ледовый поход. Он действовал «во исполнение полученного повеления прибыть в Кронштадт к 1 мая непременно, и через то принужден был подвергнуть эскадру чрезвычайной опасности во льдах… Последствием сего было то, что каждый из кораблей потерял около 200 листов меди, а некоторые повредили и настоящую обшивку», - так сообщал он Шестакову.

12 мая эскадра прибыла в Кронштадт.