Лазарев

Глава VI
Севастополь и Босфор

Годы 1830 и 1831 Лазарев проводил в Кронштадте. Положение его было неопределенное. По-видимому, ему готовили более ответственное назначение, а пока он состоял флагманом практической эскадры, плавал с десантными войсками в Финляндию, крейсировал в Ботническом заливе.

Много времени Лазарев посвящал и береговой службе. Председательствовал в комиссии по исправлению штатов и вооружению военных судов, участвовал в работах комитета по улучшению флота.

Он внес много полезных предложений по кораблестроению и вооружению судов. Большинство из них было принято и внедрено в практику.

Если не считать двух событий, глубоко огорчивших Лазарева, его жизнь в эти годы протекала необычно тихо и монотонно. Даже слишком тихо для него…

Во время зимнего плавания по Ботническому заливу у Аландских островов погибла входившая в состав его отряда шхуна «Стрела» со всем экипажем. Это, по словам Лазарева, «весьма необыкновенное и несчастное происшествие произошло в глухую полночь, в сильный шторм. И что особенно странно: шхуна погибла бесследно. Ни одного трупа не выбросили волны на окрестные берега, не было обнаружено и предметов, всплывших с корабля».

Второй случай совсем иного порядка приключился с самим Лазаревым. В июле под Красной Горкой столкнулись два корабля - «Азов» и «Великий князь Михаил». «Азовом» командовал капитан первого ранга С. П. Хрущев, но главную ответственность за флагманский корабль как командир эскадры нес Лазарев; «Михаилом» командовал капитан первого ранга Игнатьев. Случай сам по себе не значительный, но по морским традициям того времени каждое столкновение боевых судов да еще в тихую погоду, в хорошо изученных водах считалось проступком тяжелым и требовало судебного расследования. Об этом случае можно было бы и не упоминать, но он очень характерен. Из него мы видим, как «искренне любили» высшие морские чины Лазарева.

По словам Лазарева, капитан Игнатьев «в глазах всего флота был виноват кругом». Но в глазах судебной коллегии виноватым оказался он, Лазарев, а не Игнатьев. Герой Наварина получил строгий выговор и лишь «по уважению его особых заслуг» был освобожден от наказания. «Вот как, брат, делается! - замечает Лазарев в письме к Шестакову. - Вот какой народ судит морские дела наши, сами сидя спокойно в теплых комнатах по 20 или 30 лет сряду. Меня же теперь все бранят. Как ты думаешь за что? За то, что Игнатьев произведен в контр-адмиралы1. Ну, да ничего, вперед буду умнее». [1 После оправдания Игнатьева по данному делу он был произведен в контр-адмиралы.].

Далее Лазарев объясняет Шестакову всю подоплеку этого безобразного дела. Оказывается, ему мстили, мстили за то, что на недавних маневрах «Азов» оказался лучшим кораблем. «Когда весь флот делал маневры при государе, - пишет Лазарев, - то все обращено было на «Азов», чтоб та зависти найти какие-нибудь погрешности в действиях его, но ни разу не удавалось, а напротив того, более 10 раз было объявлено одному «Азову» высочайшее благоволение За необыкновенную быстроту в движениях и действии парусами, и после всего «Азов», наконец, был унижен в глазах государя против «Михаила», которому беспрестанно делали замечания и который управлялся, можно сказать, хуже всех кораблей».

Не раз всякого рода недоброжелатели становились Лазареву на пути. В письмах к своему другу А. А. Шестакову Михаил Петрович изливал свою досаду. Вот что он писал в августе 1830 года: «Эгоизм у иных столь сильно действует, что никакое предложение, если только не ими самими выдумано, не приемлется, сколь бы, впрочем, полезно оно ни было, и потому, заметив, что делаемые иногда предложения принимают как будто нехотя и притом не уважаются, то я думаю себе: черт бы их взял, налупиться на неприятности не для чего и лучше, как кажется, придерживаться пословицы: «Всяк Еремей про себя разумей», или по крайней мере до случая».

«До случая», то есть до подходящего момента, когда снова можно будет выдвинуть предложение.

В феврале 1832 года Лазарева назначают начальником штаба Черноморского флота. Необходимо было сменить главного командира Черноморского флота, стареющего и ставшего не пригодным для дел адмирала Грейга. Но сменить старика сразу и назначить на его место Лазарева было «неудобно». Вот и назначили Михаила Петровича «пока» начальником штаба.

В том же 1832 году вспыхнула война между Турцией и ее вассалом Египтом.

Турецкий султан обещал своему египетскому наместнику за участие в Наваринской битве независимо от ее результатов Сирию, но обещания не исполнил. Воинственный сын египетского паши Мехмет-Али выступил против Турции и наголову разгромил турецкую армию. Ни денег, ни вооружения, ни времени, чтобы собрать новое войско, у султана не было. Положение создалось настолько отчаянное, что казалось, еще один удар, и Турецкая империя, рассыпавшись в прах, навеки прекратит свое существование. Но и на этот раз «больной человек», как называл Николай I Турцию, был спасен. И кем же? Самим Николаем, к которому султан обратился за помощью! Разумеется, Николай I был далек от симпатий к своему «исконному врагу». Его заступничество было вызвано больше всего опасением общеевропейской войны, неминуемо возникшей бы при дележе Турции. А Россия к такой войне была не подготовлена, С другой стороны, помогая Турции, Николай рассчитывал извлечь определенные выгоды. Когда английский посол спросил султана, как он решился принять помощь от Николая, тот ответил: «Когда человек тонет и видит перед собой змею, то он даже за нее рад ухватиться, лишь бы не утонуть».

Помощь России заключалась прежде всего в посылке сильной эскадры в Константинополь для защиты проливов, о которых Николай никогда не забывал. Не забывали о них и в других странах. Проливы, можно сказать, были в то время движущей, пружиной внешней политики не только России, но и многих стран Западной Европы.

Борьба за проливы, за свободный выход из Черного моря на мировые просторы, диктовалась всем историческим прошлым России, ее географическим положением, ее дальнейшим культурным прогрессом. Недаром Маркс и Энгельс считали стремление овладеть Константинополем и проливами основанием «традиционной политики России»*. «Из двух основных целей, которые ставила перед собой дипломатия Николая I, одна, а именно борьба с революционным движением в Европе, казалась в конце 20-х годов более или менее достигнутой. Поэтому стало возможным выдвинуть и другую капитальную задачу русской дипломатии: борьбу за овладение проливами - «ключами от своего собственного дома», - говорится в «Истории дипломатии». [1 К. Марне, Ф. Энгельс. Соч., т. IX, стр. 439.].

Сформировать эскадру в помощь турецкому султану и командовать ею поручалось начальнику штаба Черноморского флота контр-адмиралу Лазареву. Казалось, что он успешнее других справится с нелегкой задачей.

И подлинно, экспедиция в Константинополь - новая яркая страница, вписанная в биографию Лазарева. Уже не раз он проявлял себя как замечательный флотоводец и организатор. В конфликте, возникшем теперь между султаном Махмудом II и пашой Мехмет-Али, Лазарев обратил на себя внимание как крупный государственный деятель и ловкий, смелый дипломат.

Помимо защиты проливов, Лазареву поручалась также «…защита Константинополя от покушения египетских войск, преграждение им перехода на европейский берег и вообще вспомоществование турецкому правительству» 2 [2 Назначение Лазарева состоялось 23 ноября 1832 года.].

Затруднения начались сразу же после назначения Лазарева командующим флотом. «Голова идет кругом! - писал он Шестакову. - В командах большая часть рекруты, из коих 6000 поступило в нынешнем году… Придется учить тогда, когда надобно действовать…»

Не покладая рук готовил Лазарев к походу людей и эскадру. В состав ее входили четыре линейных корабля, три фрегата, корвет и бриг. Но боеспособность кораблей значилась лишь на бумаге. В число считавшихся боевыми входили корабли с прогнившим днищем; они не способны были не только к бою, но и к выходу в свежую погоду в море. Не чувствовалось хозяйского глаза и в снабжении флота всем необходимым.

Лазареву приходилось одновременно приводить корабли в боевую готовность и обучать матросов. Он писал приказ за приказом, составлял руководства и инструкции, ввел в~ действие «правила приготовления корабля к бою».

Сталкиваясь на каждом шагу с распущенностью и безразличным отношением к делу, Лазарев все же восстанавливал флот. Он сумел заразить волею к труду лучших из офицеров; в них он встретил деятельных помощников. Таковым оказался и начальник Севастопольского порта, капитан второго ранга Рогуля. Он не скрыл от Лазарева, что обер-интендант Черноморского флота контр-адмирал Критский крайне не расположен к нему и всячески старается ему мешать, особенно когда заявки требуют дополнительных сумм. Более того, противодействуя распоряжениям Лазарева, Критский всячески стремится опорочить его в глазах главного командира адмирала Грейга.

Лазарев был глубоко возмущен всем, что услышал, и решил немедленно объясниться с Грейгом.

Представитель морской фамилии Грейгов, принявший русское гражданство еще при Екатерине II, главный командир Черноморского флота адмирал Алексей Самуилович Грейг в зрелые годы был отличным моряком. Ближайший помощник адмирала Сенявина, он зарекомендовал себя в целом ряде морских сражений как выдающийся боевой командир. Но с годами его энергия и трудоспособность стали иссякать, рассудок и воля слабеть, и он, по выражению Лазарева, впал в состояние человека, которому «все надоело». Престарелому адмиралу нужно было подать в отставку и перейти на пенсию, благо он часто ссылался на болезни, и, уж конечно, отказаться от командования флотом. Но, поддерживаемый своими клевретами, Грейг продолжал влачить пассивное, полубогадельное существование, чем и не преминули воспользоваться хищники, свившие себе гнезда вокруг престарелого адмирала. Компанию казнокрадов возглавляла жена Грейга Юлия Михайловна, значительно уступавшая ему годами, - «прелестная Юлия», как называли ее офицеры.

Помимо Критского, Юлия обрела верных для себя помощников среди интендантов, поставщиков материалов для флота, купцов.

Не добившись толка от Грейга, Лазарев отослал письмо адмиралу Меншикову, начальнику Главного морского штаба, в Петербург. В письме он привел множество примеров открытого противодействия его начинаниям со стороны обер-интенданта Критского. Заканчивалось письмо так: «Я признаюсь вашей светлости, что нахожусь здесь в весьма затруднительном положении, тем более что все отзывы на представления мои к главному командиру наполнены только одними оправданиями обер-интенданта, и хотя дается мне знать, что ему то и другое предписано, но все остается по-старому и ничего не делается».

Но ответа не последовало.

Вероятно, решив, что он недостаточно полно и откровенно высказался в первом письме, Лазарев шлет Меншикову второе.

В письме он сообщает, что Критский положил в Одесский банк украденные им сто тысяч рублей, после чего хотел подать в отставку.

«А хорошо бы, - так заканчивает Лазарев письмо, - если бы государю вздумалось прислать сюда генерала Горголи или равного ему в способностях… многие бы тайны сделались тогда известными!»

Приведенный документ представляет значительный исторический интерес. В нем не слухи, не сплетни, а бесспорные свидетельства самого Лазарева, призванного восстановить загрязненный разной нечистью флот.

Но Меншиков опять не ответил.

Спустя два месяца Лазарев снова обратился к Меншикову, он писал ему: «…Обер-интендант за явное сопротивление видам и намерениям государя императора подлежал бы самому строгому взысканию; но вышло иначе, и я не знаю, когда наступит то счастливое для Черноморского флота время, что мы избавимся от столь вредного для службы человека, каков во всех отношениях есть господин Критский».

В письме к Шестакову у Лазарева вырывается такое замечание о Критском: «Вот язва в Черноморском нашем флоте, и ежели гр. Орлов 1 его не столкнет, тогда я не знаю, что и делать! Про все мерзости его рассказывать тебе долго, да и не для чего, после узнаешь. Странная, однако ж, моя участь: чем больше хлопот и желания довести нашу часть до совершенства, тем более встречаю злонамеренных людей, тому препятствующих, и когда это кончится?» [1 А. Ф. Орлов, князь, генерал; русский посол в Турции и главнокомандующий всех русских вооруженных Сил в Константинополе].

В конце концов в августе 1833 года Грейг был снят с поста главного командира Черноморского флота, и на его место назначен Лазарев. Впрочем, и члены «совета», как называл Лазарев казнокрадов, почувствовав готовящиеся перемены, по-притихли. Лазарев, которого они боялись как огня, одним своим присутствием останавливал их от многих преступных дел. «Осиное гнездо» распалось.

Как ни мешали Лазареву, как ни отвлекали его от работы, он со всей энергией готовил эскадру к походу.

В начале февраля 1833 года русский посланник в Константинополе А. П. Бутенев, сменивший генерала Орлова, потребовал, чтобы Лазарев немедленно шел на помощь. Разбив турок в ряде сражений, египетские войска приближались к турецкой столице. В это время девять кораблей Черноморского флота находились уже на пути в Константинополь. Свой адмиральский флаг Лазарев поднял на восьмидесятичетырехпушечном линейном корабле «Память Евстафия». Это был отлично отремонтированный, большой корабль с командой в 835 человек.

Наконец-то Лазарев очутился на свободе, в своей сфере, не связанный присутственными местами с их чиновной братией. Он не любил канцелярской работы, и если принял береговую должность, то лишь по необходимости. Он чувствовал себя «дома» только в море. Теперь в походе Лазарев словно обновился душой и повеселел. Он полной грудью вдыхал пьянящий аромат морской стихии и чувствовал, как успокаиваются и крепнут его нервы.

Недалек путь от Севастополя до Босфора. Но Черное море, особенно бурное в зимнее время, способно на всякие каверзы. Почти восемь суток штормовой зюйд-вест гнал корабли обратно. Но, стойко выдерживая сильные удары крутых волн и большую качку, они все же шли вперед.

На рассвете 8 февраля показался берег. Корабли подходили к Босфору.

Решено было остановиться у входа в пролив, чтобы передохнуть после шторма.

Ветер меж тем приутих. Лазарев приказал лечь в дрейф и пропустить вперед корабли эскадры.

На фоне утреннего светло-бирюзового неба все отчетливее вырисовывались отлогие турецкие берега. Постепенно выплывали из туманной дымки береговые постройки с плоскими крышами, кое-где устремлялись ввысь стрелки минаретов, скрывавшихся в густых рощах зелени. У входа в пролив стояло много кораблей и фелюг.

Когда подошли к крепостным сооружениям, Лазарев приказал отдать якоря. Вскоре на «Евстафий» прибыли турецкие чиновники с переводчиком. Они передали Лазареву распоряжение султана не входить в Босфор до особого распоряжения. Лазарев сразу почувствовал, что дело неладно. Пока эскадра находилась в пути, произошли какие-то перемены в дипломатическом мире, и в срочной помощи русских турки более не нуждаются. По-видимому, кто-то предложил турецкому правительству более выгодные для них «условия спасения».

Лазарев принял смелое решение: бить турок их же собственной картой и одновременно извлечь наибольшие выгоды для России. К тому же требования турок он считал поступком крайне бесцеремонным, позорящим честь русского флага. Без всяких колебаний Лазарев отвечал посланцам:

- Передайте блистательному султану, что я не принимаю его требований и буду действовать по собственному усмотрёнию.

Лазарев решил войти в Босфор и стать в Буюк-дере, где располагались резиденции английского и французского посольств.

И вот девять кораблей лазаревской эскадры, вытянувшись в живописную линию, одолевают прозрачные воды Босфора. По временам берега подступают настолько близко, что ясно видны фигурки людей, иные стоят группами и приветственно машут руками. «Знак добрый! Полагаю, все пойдет исправно», - говорит Лазарев и, взяв трубку, пристально рассматривает берег.

В рапорте Меншикову о прибытии эскадры в Босфор он сообщает: «Южные ветры были причиною, что эскадра приблизилась к устью Босфора не ранее 8-го числа сего месяца, тогда командиры двух из крепостей прислали чиновников просить меня, чтоб эскадра в пролив не входила до получения разрешения на то султана, но я не мог с достоверностью положиться на слова сих чиновников… а потому, отвергнув их требования, я вошел с эскадрой в пролив и остановился в Буюк-дере».

Обращает внимание выражение Лазарева. «… не мог с достоверностью положиться на слова сих чиновников», то есть официальных лиц, посланных султаном. В оправдание ли своих действий так хитро выразился Лазарев или действительно посланцы султана не внушали ему доверия - теперь трудно судить. Достаточно сказать, что вход русских кораблей в Босфор явился прологом к дальнейшему развитию важных политических событий, из которых Лазарев вышей победителем.

Решительный шаг Лазарева, как и надо было думать, вызвал длительную политическую возню со всеми ее атрибутами. Каждой из заинтересованных сторон (Турция, Египет, Англия и Франция) хотелось за счет конкурентов урвать себе возможно больше, ослабив при этом остальных.

Лазарев быстро разобрался в основных мелодиях этого весьма нестройно звучавшего квартета и стал действовать.

Когда эскадра пришла в Буюк-дере, за прологом немедленно последовал первый акт трагикомедии. Не успел «Евстафий» отдать якорь, как на корабль снова пожаловали встревоженные представители султана Приветствуя Лазарева низкими подобострастными поклонами, они заявили, что волею аллаха обстоятельства изменились и присутствие русской эскадры в Босфоре отныне не является необходимым. Лазареву предлагалось немедленно покинуть Босфор и удалиться в Сизополь', где и ожидать прибытия султана. Только он одни вправе разрешить русским вторично войти в пролив, многозначительно добавил турок. [1 Сизополь - турецкий город и военный порт в Бургасском заливе на берегу Черного моря. Здесь в 1829 году русская эскадра под командой контр-адмирала Кумани разгромила турецкие батареи].

- Все это мы уже слышали, - спокойно отвечал Лазарев - А вот вы лучше объясните мне, какие такие произошли события в столь короткий срок, пока мы спешили к вам на помощь?

Турок, по-видимому, не хотел раскрывать своих карт. Но Лазарев был настойчив, и посланцу пришлось сообщить, что султан и его противник Мехмет-Али ведут сейчас мирные переговоры, развивающиеся успешно. Если египтяне узнают, что в Босфор вошла русская эскадра под начальством адмирала Лазарева, Мехмет-Али может этот приход истолковать как угрозу и возобновить военные действия

- Но ведь русская эскадра могла прийти и с совершенно другими целями, - заметил Лазарев. - Разве можно, например, запретить русским приветствовать султана по случаю начала мирных переговоров, сулящих столь желательный для всех мир?

Лазарев прекрасно понимал, что его обманывают и что никакие переговоры не могли начаться за такой короткий срок. Под предлогом противных ветров, бушующих на Черном море, он категорически отказался покинуть Босфор.

Сущность же сложной и противоречивой политической ситуации заключалась в следующем. Появление эскадры Лазарева в Босфоре настолько ошеломило и встревожило послов Англии и Франции, что они потребовали от султана незамедлительного удаления русских кораблей; в противном случае они угрожали оказать содействие и поддержку Египту. Не отличавшийся ни умом, ни волей, султан совсем растерялся. К тому же среди его помощников и советчиков также не было единства. Одни придерживались русской ориентации, другие были сторонниками англичан и французов.

Начался торг. Никто никому не доверял. Чтобы иметь гарантию, что он не будет обманут, султан потребовал от французского посла Руссена письменное обещание, что Франция поддержит Турцию. Такое обещание Руссен дал. Почувствовав почву под ногами, султан и стал требовать от Лазарева увода эскадры из Босфора.

Его требования, все время подогреваемые английскими и французскими дипломатами, были настолько настойчивы, что им поддались русский посланник в Константинополе Бутенев и командующий десантными войсками в Турции генерал-лейтенант Муравьев. Они всячески уговаривали Лазарева вывести эскадру из проливов. Говорили о возможных крупных международных осложнениях, всеобщем походе против России, гневе Николая I, взявшего Турцию под свою защиту.

Лазарев оставался тверд и непреклонен. Полушутя, полусерьезно он говорил, что если бы и захотел вывести теперь эскадру, то не смог бы этого сделать, потому что не способен действовать во вред интересам своей родины. «Если б мне суждено было уйти в отставку или угодить под суд, то и в таком случае решение мое осталось бы неизменным», - признавался он впоследствии.

Ему было совершенно очевидно, что дело заключается вовсе не в египетском владыке Мехмет-Али, а в паническом страхе союзников перед Россией, перед все растущим влиянием ее в Турции и на Балканах, в возможности захвата ею ключей от Черного моря. К тому же Лазарев убедился, что воля султана не свободна, а скована, что действует он несамостоятельно. Вот потому-то Лазарев и решил ни в коем случае не выводить эскадру из Босфора.

Вскоре султан убедился, что обманут представителями государств, настойчиво требовавших удаления из Босфора русской эскадры. Ему доставили перехваченное письмо посла Руссена, из которого он узнал, что французское правительство желает его свалить и посадить на его место Мехмет-Али.

Он снова обращается к Лазареву, но уже с другой просьбой- не выводить русской эскадры из Босфора и быть его союзником,

На это Лазарев ответил, что он никогда и не собирался покидать Босфор, а, напротив, просил свое правительство увеличить русские морские силы в Турции, отправить в Босфор новые эскадры. И в самом деле, 24 марта в Константинополь пришла вторая русская эскадра контр-адмирала Кумани, а вскоре и третья под командованием контр-адмирала Стожевского В состав эскадр вошли также и десантные части. Таким образом, в Босфоре под общим командованием старшего флагмана вице-адмирала М. П. Лазарева собралась эскадра из 26 вымпелов. То были: 10 линейных кораблей (вооружение от 74 до 110 пушек), 5 фрегатов (от 30-39 пушек), 2 корвета (24 пушки), 1 бриг (20 пушек), 2 бомбардирских судна, 2 парохода и 4 транспорта. На линейных кораблях и фрегатах был размещен десантный отряд численностью в десять тысяч человек.

Некоторые наиболее мощные суда Черноморского флота во времена Лазарева были вооружены впервые в истории кораблестроения так называемыми бомбичесними пушками крупного калибра; стрелявшие с небольшого расстояния разрывными снарядами, они представляли в те времена грозное оружие в борьбе с парусными деревянными судами. В знаменитом Синопском сражении эти пушки сыграли выдающуюся роль в разгроме турецко-египетского флота, вполне оправдав себя. На случай наступления египетских войск на Константинополь или возможного конфликта с англичанами и французами Лазарев подготовил две укрепленные позиции у входа в Босфор. Остальные войска заняли позиции вокруг Константинополя.

Такая огромная морская сила, сосредоточенная в одном месте, сразу оказала отрезвляющее действие на многих.

Мехмет-Али, убедившись, что ему при новых обстоятельствах придется сражаться не только с турками, но и с русскими, поспешил согласиться на мирные переговоры.

26 июня 1833 года в местечке Ункиар-Искелесси был заключен знаменитый в истории дипломатии договор. «В Ункиар-Искелесси Николай I одержал новую дипломатическую победу, более замечательную, чем Адрианопольскнй мир, ибо победа эта была достигнута без войны, ловким маневрированием». Так говорится в «Истории дипломатии».

После Ункиарского договора Турция навсегда распрощалась с Сирией и провинцией Аданой. Эти территории перешли к египетскому паше. Турция была ослаблена, а египетско-сирийский сатрап стал отныне свободным властелином.

Во всех странах высоко поднялся престиж России. Россия и Турция обязывались отныне помогать друг другу в случае войны с третьей державой, а также в случае внутренних беспорядков в одной из договорившихся стран. В дополнительном секретном пункте султан обязался закрыть на будущее время Дарданеллы для всякой враждебной России державы. Босфор же предоставлялся в распоряжение России безотказно при всех условиях. Таким образом, ключи от Черного моря очутились, наконец, в руках России. Теперь уже Россия решала вопрос: открыть или закрыть Дарданеллы для флотов иностранных держав.

Русско-турецкий договор был встречен европейскими дипломатами е нескрываемым недовольством и тревогой, а кое-где вызвал и насмешки. Говорили, что от страха султан потерял сразу три вещи: рассудок, честь и совесть. Австрийский канцлер Меттерних, ознакомившись с договором, рассмеялся и презрительно назвал султана «именитым сторожем Дарданелл на службе у русского царя»

Но вот полоса раздражения и насмешек сменилась трезвым размышлением. Как быть, как рассматривать все совершившееся? Всего более была озадачена Англия. Россия становилась теперь неприступна для нападения со стороны проливов. И англичанам, а вслед за ними и французам не оставалось ничего другого, как выразить обеим сторонам протест и вывести свои корабли из проливов. Отношения между Россией и Англией резко ухудшились.

Мы не говорим, насколько прочен и продолжителен был Ункиар-Искелессийский договор Все последующее развитие событий зависело от обстоятельств и лиц, не подвластных Лазареву Но факт остается фактом. Лазарев сумел, не применяя оружия, намного поднять престиж своей родины и добиться для нее таких преимуществ в вопросе о проливах, каких не знали никогда другие державы.

В то время когда потерпевшие серьезное дипломатическое поражение англичане обдумывали, как освободить проливы от русских, турецкий султан предавался ликованию без границ и меры.

Особенной симпатией воспылал султан к Лазареву, он говорил ему, что полюбил его как родного брата Лазареву был пожалован высший орден Луны и огромная, усыпанная крупными бриллиантами медаль, наиболее крупный из которых был оценен в 12 тысяч рублей.

Не падкий на ордена, звезды и прочие знаки отличия, Лазарев в письме к А. А. Шестакову писал: «Не дураки ли турки, выбили медали, в которых весу по 40 червонцев! Да нам от этого не хуже, неравно понадобятся деньги, то и побоку».

Вслед за султаном и первые сановники Турции также стали оказывать Лазареву всяческое внимание. В честь русского адмирала устраивались пышные обеды со всей восточной роскошью, с музыкой и пляшущими одалисками. На обеде, данном Тахир-пашой, было подано, по словам Лазарева, 112 блюд прекрасной, смешанной турецко-французской кухни. «Тахир-паша, - замечает Лазарев, - старый мой наваринскин знакомый, Он имел флаг свой на двухдечном фрегате и разбит был с «Азова» в числе некоторых других». Самый изысканный обед ожидал Лазарева на трехдечном корабле «Махмуд». «Стол убран был французскою бронзою, фарфором и цветами, накрыт на французский манер, и странно было видеть неловкое обращение турок с ножами и вилками! Пить же научились порядочно и шампанское тянут лучше наших», - писал Лазарев Шестакову.

В память заключения договора была изготовлена медаль. Султан наградил ею всех русских моряков: офицеры получили золотые медали, матросы - серебряные.

В письме к Шестакову у Лазарева вырывается замечательное признание. «Тебе не верится, - пишет он, - что иногда чужими руками жар загребают, то знай же теперь, что за скорое вооружение эскадры, отправившейся под начальством контр-адмирала Лазарева в столь суровое время года, командиру Севастопольского порта жалуется аренда по чину, сиречь 4000 рублей серебром на 12 лет, а кто при том был действующим лицом, сам знаешь».