Литературный клуб: Cладкая Надежда

Глава 3

Кай вошёл в кабинет 209, душное тепло встретило его. Воздух был густым, пропитанным запахом старой бумаги, мокрой шерсти от просушивающихся на батарее кардиганов и едва уловимого, сладковатого аромата духов Эвелин, который, казалось, всё ещё витал на нём, как призрак. Он машинально искал её взгляд, её яркий, как вспышка, образ, но его глаза наткнулись на другую пару глаз — огромных, испуганных, цвета весенней листвы, в которых читался такой немой ужас, что у него перехватило дыхание. Лилиана сидела, вжавшись в свой угол, и её бледное лицо казалось маленьким маской, прилепленной к тени стены. Она тут же опустила взгляд, уткнувшись в тетрадь, но Кай успел прочесть в нём упрёк, вопрос и что-то такое, отчего по его спине пробежал холодок, заглушая теплое воспоминание о прикосновении Эвелин.

Алисия, восседающая на учительском столе, как добрый и усталый демон-наблюдатель, тут же поймала его взгляд, затем взгляд Лилианы, и Каю показалось, что она видит всё — и его смятение, и её боль, и ту невидимую нить, что уже начала запутываться вокруг них всех. Её улыбка была мягкой, но в глазах стояла привычная грусть.

— Коллеги, — её голос, бархатный и спокойный, разрезал тяжёлую атмосферу. — Рада видеть всех в сборе. Погода за окном шепчет нам сегодняшнюю тему. Будем говорить о «Невысказанном». О том, что так и осталось в горле комом. О словах любви, которые стали словами ненависти, о просьбах о помощи, которые так и не были услышаны. О молчании, которое громче любого крика. Кто готов начать?

Тишина в комнате стала звенящей. Кай чувствовал, как его собственное «невысказанное» — вина перед Лилианой, вспыхнувшее влечение к Эвелин, страх перед этим местом — подступает к горлу. Его взгляд скользнул по лицам. Беатрис с её холодной, отточенной красотой, казалось, была высечена изо льда. Эвелин ерзала на месте, её энергия била через край, ища выхода. Вивьен уткнулась в книгу, но Кай знал — она видит всё, абсолютно всё.

Первой нарушила молчание, как всегда, Вивьен. Она не подняла глаз от страницы, её голос прозвучал низко, монотонно, без единой эмоции, и от этого стало ещё страшнее.

— Я начну. Отрывок. «Стены».

Она откашлялась, и её голос приобрёл металлический, безжизненный оттенок.

***«Он не заметил момента, когда стены начали сходиться. Сначала это были лишь трещинки в штукатурке, похожие на паутинку, едва заметные при ярком свете лампы. Потом они стали глубже, превратились в борозды, а затем и вовсе в пустоты, из которых потянуло сыростью подвала и могильным холодом. Он пытался заклеить их плакатами с весёлыми пляжущими скелетами, замазать шпаклёвкой, но ничего не помогало. С каждым днём комната становилась всё меньше. Потолок опускался, давя на темя, стены дышали у его самого лица, шершавые и неумолимые.

Он кричал. Кричал до хрипоты, до кровавых слёз, что стекали по его щекам и впитывались в ненасытную штукатурку. Но звук не выходил за пределы его горла. Он застревал там, гудел неслышной какофонией в его черепе, и стены впитывали и его, этот беззвучный крик, делая его частью себя. Он стал замурованным в собственной квартире. Добровольным узником тишины, которую сам и создал, не сказав вовремя всего одного слова. Всего одного «прости». Или «люблю». Или «боюсь». Теперь это уже не имело значения. Стены сомкнулись. В последний момент он увидел в их грязно-белой поверхности своё отражение — искажённое ужасом, немое, абсолютно одинокое. И понял, что это и есть его настоящее лицо. Лицо человека, который так и не смог высказаться».***

Вивьен замолкла. В комнате повисла гнетущая, абсолютная тишина, которую, казалось, можно было потрогать руками. Рассказ был не просто мрачным; он был физически ощутимым. Кай почувствовал, как сжимается его собственная грудная клетка, как становится трудно дышать. Он посмотрел на Лилиану — та съёжилась в комочек, её пальцы побелели, сжимая край тетради. Он и сам сглотнул ком, внезапно вставший в горле.

Алисия тяжело вздохнула, почуствовав тишину.

— Спасибо, Вивьен. Очень… мощно. Ты как всегда заставляешь ощутить самую суть страха. Кто следующий? Может, кто-то хочет разрядить обстановку?

Эвелин, словно только и ждавшая этого момента, тут же взметнула руку, её лицо сияло от нетерпения.

— Я! Я! У меня как раз про неловкое признание! — выпалила она, даже не дожидаясь формального разрешения, и запустила руку в ярко-розовый рюкзак, извлекая оттуда такую же яркую тетрадь, испещрённую блестящими наклейками.

Она начала зачитывать с таким стремительным энтузиазмом, что слова сливались в один весёлый, неудержимый поток.

***«— Я люблю тебя! — выпалила она, и тут же захотелось провалиться сквозь землю, в самую магму, желательно прямо сейчас. Не потому что она не думала об этом — она это делала всем своим трепетным, глупым сердцем! — а потому что сказала это в самый неподходящий момент. А именно: в тот момент, когда он, весь красный от натуги и, вероятно, сдерживаемой ярости, пытался вытащить из унитаза её котёнка, который умудрился не только утопить там её новый, невероятно дорогой, блестящий, розовый смартфон, но и самому едва не последовать за ним в канализационные глубины.

Он замер с полусогнутой спиной, его лицо выражало такую гамму чувств — от чистейшей, беспримесной ярости до полнейшего, абсолютного, космического недоумения, — что она сначала громко, истерично расхохоталась. Потом заплакала. Потом снова засмеялась, уже сквозь слёзы. Котёнок, воспользовавшись паузой, выбрался из воды, флегматично отряхнулся, обрызгав всё вокруг, и устроился на коврике «Добро пожаловать!», как ни в чём не бывало, принявшись вылизывать лапу.

— Что? — только и смог выдавить он, смотря на неё, как на существо с другой планеты, которое только что материализовалось в его ванной.

— Ничего! — всхлипнула она, размазывая по лицу тушь, сопли и унитазную воду. — Просто я тебя люблю. И мой котёнок — идиот. И я, наверное, тоже. И мне очень жаль телефон.

Он медленно выпрямился, поставил руки в боки, посмотрел на неё, на мокрого кота, на унитаз, и вдруг расхохотался. Это был самый искренний, громкий и прекрасный звук, который она когда-либо слышала.

— Ну вот, — сказал он, подходя и обнимая её липкие от слёз и воды щёки. — Теперь и я тебя люблю. И твоего дурацкого, канализационного котёнка. Но сначала мы купим тебе новый телефон. Самый розовый. И запрём ванную на ключ. На сто замков».***

Контраст был ошеломляющим. После леденящего душу рассказа Вивьен история Эвелин прозвучала как взрыв солнечного света в тёмной, душной комнате. Несколько человек невольно улыбнулись. Даже на идеально скульптурном лице Беатрис дрогнули уголки губ. Это было глупо, неправдоподобно, наивно и до невозможности жизнерадостно. Эвелин закончила читать и посмотрела на всех с таким ожиданием и жаждой одобрения, что было невозможно её не похвалить.

— Мило, — сухо прокомментировала Вивьен, не глядя на неё, перелистывая страницу своей книги.

— Очень по-твоему, Эвелин, — улыбнулась Алисия, и в её глазах на мгновение мелькнуло настоящее тепло. — Спасибо, что внесла немного света. Это важно.

Но внимание Кая было приковано не к сияющей Эвелин. Он смотрел на Лилиану. Её история, её «невысказанное», висело в воздухе тяжёлым, не озвученным грузом. Она сидела, не двигаясь, её взгляд был прикован к собственным пальцам, скрюченным от напряжения, впившимся в тетрадь так, что костяшки побелели. Алисия мягко кивнула ей, и её голос стал ещё тише, ещё бережнее.

— Лилиана? Может, поделишься с нами? Не обязательно стихом. Может, просто мыслями? Чувствами? Всё, что придёт в голову.

Лилиана вздрогнула, словно её ударили током. Она затрясла головой, её глаза наполнились паническим, животным страхом, который резанул Кая по живому.

— Нет… я… я не могу… после… после таких сильных текстов… моё… это не то… это ничего не стоит… это просто глупые строчки… — её голос был едва слышным, прерывистым шёпотом, полным такого отчаяния, что Каю захотелось встать и крикнуть, что это не так.

Его сердце сжалось. Он видел, как ей больно, как она хочет быть частью этого мира, быть услышанной, но что-то не отпускает её, держит в тисках чудовищного, всепоглощающего страха. Он попытался встретиться с ней взглядом, послать ей хоть каплю поддержки, ободрения, молча сказать: «Я здесь. Я понимаю». Но прежде чем их взгляды могли встретиться, он услышал тихий, ледяной, отточенный до бритвенной остроты голос Вивьен. Она не смотрела ни на него, ни на Лилиану, уставившись в свою книгу, но каждое её слово было ударом точно в цель.

— Не трать силы, новичок, — произнесла она с лёгкой, язвительной усмешкой, от которой кровь стыла в жилах. — Хрупкие вещи бьются. Лучше предоставить их самим себе. Некоторые люди рождаются для тишины.

Тишина в комнате стала абсолютной, звенящей, давящей. Даже Эвелин онемела, её улыбка медленно сползла с лица. Слова Вивьен повисли в воздухе, ядовитые и неумолимые, как приговор. Кай увидел, как по лицу Лилианы скатилась единственная, чистая, как стекло, слеза. Она упала на страницу её тетради и растеклась, размывая несколько аккуратно выведенных строчек.

В тот момент Кай возненавидел Вивьен. Возненавидел её холодную, бесчеловечную проницательность, её способность находить самое больное место и давить на него без малейшей жалости. Но больше всего он возненавидел себя — за свою слабость, за то, что не нашёл слов, чтобы защитить Лилиану, за то, что позволил этому яду отравить воздух.

Алисия тяжело вздохнула, и в её вздохе читалась вся усталость мира.

— Вивьен, пожалуйста. Не надо. Лилиана, дорогая, никто не торопит. Всё в своё время.

Но атмосфера была безнадёжно испорчена. Собрание быстро и бесславно завершилось. Девушки стали собирать свои вещи под аккомпанемент затяжного, тоскливого дождя за окном. Кай чувствовал себя опустошённым, выпотрошенным. Он видел, как Лилиана, не поднимая глаз, стремительно, почти бегом, выскользнула из кабинета, словно боясь, что её вот-вот настигнут.

Он сам хотел поскорее сбежать, уйти от этого гнетущего чувства вины и беспомощности, унестись куда подальше на гребне той беспечной энергии, что исходила от Эвелин. И словно прочитав его мысли, она материализовалась рядом с ним, её рыжая грива ткнулась ему в плечо.

— Ну и мрачняк сегодня, — прошептала она ему на ухо, её дыхание пахло мятной жвачкой. — Пойдём, развеемся. От меня не отвертишься.

Её пальцы вцепились в его рукав с силой, не предполагавшей отказа. Она потянула его за собой в коридор, прочь от гнетущей атмосферы кабинета, и Кай, оглушённый собственными мыслями, почти безвольно позволил себя увлечь. Он нуждался в этом — в шуме, в движении, в чём-то простом и прямолинейном, что могло бы заглушить сложный, болезненный клубок эмоций внутри него.

Она привела его не к выходу, а в пустой кабинет химии через коридор. Воздух здесь пахнет пылью, старой древесиной и едким, химическим запахом, застоявшимся в пробирках. Эвелин захлопнула дверь, повернулась к нему спиной, и её улыбка, всегда такая открытая и солнечная, теперь показалась ему хищной, полной какого-то дикого, неконтролируемого азарта.

— Ну что, молчун? — она подошла к нему вплотную, загораживая собой весь мир. — Нагулял аппетит?

И прежде чем он успел что-то понять, ответить, её губы уже были на его. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это было нападение. Её поцелуй был агрессивным, властным, полным голода и желания заявить свои права. Она впилась в его губы, её зубы больно стукнулись о его, её руки вцепились в его волосы, притягивая его ближе, лишая возможности отступить, подумать.

Кай отшатнулся, оглушённый, но она не отпустила. Её сила, её настойчивость парализовали его. В голове пронеслись обрывки мыслей: испуганные глаза Лилианы, ледяные слова Вивьен, его собственная слабость… А здесь, сейчас, была только эта стремительная, всепоглощающая стихия по имени Эвелин. Она отбросила со стола стопку конспектов, они разлетелись по полу белыми птицами. И толкнула его на прохладную, покрытую царапинами столешницу.

— Эвелин… подожди… — попытался он выдохнуть, но её рот снова нашел его, заглушая протест.

Её пальцы торопливо расстёгивали пуговицы его рубашки, её прикосновения были жадными, требовательными. Она не ласкала — она брала. Забирала его внимание, его дыхание, его мысли, стирая всё, что было до этого момента. Кай закрыл глаза, позволив волне нахлынувших ощущений захлестнуть себя. Это было проще, чем сопротивляться. Проще, чем думать о последствиях, о боли, которую он видел в глазах другой девушки.

Их секс был быстрым, порывистым, почти яростным. Сквозь полуприкрытые веки Кай видел застывшие скелеты молекулярных моделей на полках, ряды немых, запылённых склянок. Стыд и возбуждение сплелись в нём в тугой, неразрывный узел. Эвелин дышала часто и громко, её ногти впивались в его кожу, оставляя красные полосы. Это не было проявлением нежности или даже страсти. Это было заявлением. Меткой. Актом собственничества, призванным стереть всё остальное, доказать, что он теперь её, только её.

Когда всё закончилось, она отстранилась, её глаза блестели ликующим, победным блеском. Она поправила сбившуюся кофту, её губы были припухшими, а на щеках играл румянец.

— Вот так-то лучше, — выдохнула она, проводя пальцем по его нижней губе. — Нечего хмуриться. Забудь эту нытиху. Со мной веселее, правда?

Кай не ответил. Он чувствовал лишь пустоту и странную, тягучую усталость. Он молча стал застёгивать рубашку, стараясь не смотреть ей в глаза. Она, казалось, и не ждала ответа. Довольная собой, она выпорхнула из кабинета, оставив его одного среди хаоса сдвинутой мебели и своего собственного смятения.

Кай ещё несколько минут сидел на столе, пытаясь привести в порядок дыхание и мысли. Он чувствовал себя использованным, разбитым и до омерзения виноватым. Он поднял с пола свои конспекты, и его взгляд упал на дверной проём. В глубокой тени соседнего кабинета, который находился через коридор, ему показалось, он увидел движение. Присмотревшись, он различил силуэт. Жасмин. Она стояла неподвижно, как статуя, и смотрела прямо на него. Её огромные глаза, всегда такие отстранённые, сейчас казались бездонными колодцами, полными какого-то древнего, безмолвного знания. В них не было ни осуждения, ни удивления. Лишь холодная, всепонимающая ясность, от которой кровь стыла в жилах.

Их взгляды встретились на долю секунды. Затем Жасмин, не меняя выражения лица, медленно, бесшумно отступила вглубь темноты, растворившись в ней, как призрак.

Кай замер, охваченный внезапным, иррациональным страхом. Он чувствовал себя как муха, попавшая в паутину, которую только начали плести. И где-то в темноте уже шевелился огромный, терпеливый паук.

Позже, когда Кай уже ушёл, Жасмин нашла Алисию, приводившую в порядок кабинет после собрания. Она подошла бесшумно, как всегда.

— Он запутался, — прошептала Жасмин, её голос был тихим, монотонным, как шелест страниц. — Сильнее, чем можно себе представить. Паук уже плетёт кокон. Скоро кто-то не выберется. Кто-то хрупкий.

Алисия остановилась, зажав в руках стопку книг. Она посмотрела на Жасмин, и в её глазах читалась не просто усталость, а тяжёлое, горькое предчувствие.

— Кто, Жасмин? — тихо спросила она. — Кто не выберется?

Но Жасмин лишь покачала головой, её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за стены школы, в невидимые для других миры.

— Тот, чьё молчание громче всех. Тот, кого разобьют, — был её единственный, загадочный ответ, прежде чем она так же бесшумно исчезла, оставив Алисию наедине с нарастающим чувством надвигающейся беды.