Литературный клуб: Cладкая Надежда

Глава 8

Кай существовал в новом, странном, отчуждённом измерении, где время текло медленно и вязко, как густой, застывающий сироп, а каждый новый день был похож на предыдущий своей серой, безликой, монотонной чередой ничего не значащих, механических действий. Он вставал с постели не потому, что испытывал в этом потребность или желание, а потому, что так было надо, потому что существовал некий незыблемый распорядок, нарушать который не хватало ни сил, ни воли. Он механически, почти не глядя, умывался ледяной водой, и она на секунду возвращала его в реальность, заставляя вздрогнуть, но не могла смыть с души тяжёлый, липкий, чёрный налёт горя, вины и отчаяния. Он выходил из своей комнаты, чтобы не встречаться с тревожным, полным немой жалости взглядом матери, и садился за кухонный стол, заставляя себя проглотить хоть несколько кусков безвкусной, как пыль, пищи.

Он пытался наладить жизнь, вернуть её в хоть сколько-нибудь привычное русло. Не потому, что испытывал в этом искреннюю потребность или лелеял надежду на лучшее будущее, а потому, что понимал разумом — так надо. Надо двигаться, надо делать вид, что всё в порядке, надо как-то продолжать существовать дальше в этом мире, где навсегда, непоправимо не стало Лилианы. Это был не осознанный, взвешенный выбор, не порыв к жизни, а скорее покорное, апатичное следование инерции, бездушное, механическое выполнение заученной программы под названием «жизнь после потери».

И именно в этом состоянии полной внутренней опустошённости, апатии и душевного оцепенения его и нашла Эвелин. Вернее, не нашла, а ворвалась, как всегда, своим настойчивым, требовательным, не терпящим возражений присутствием. Она позвонила ему не с вопросом, а с готовым утверждением, с ультиматумом: «Встречаемся завтра. Ровно в шесть. У центрального фонтана». В её голосе не было ни намёка на вопросительную интонацию, ни тени сомнения или неуверенности. Была лишь привычная, ураганная, слепая уверенность в своей правоте, которая прежде так манила и притягивала его, а теперь вызывала лишь глухое, раздражающее недоумение и усталость.

Он мог бы отказаться. Должен был. Но у него просто не нашлось mental сил даже на это. Сказать «нет» означало бы вступить в долгий, изматывающий спор, что-то объяснять, подбирать слова, а ему было мучительно трудно делать даже это, любое общение, любая попытка вербализировать свою боль давались с огромным трудом. Проще было согласиться. Поддаться её напору. Или, может быть, в самой глубине души он руководствовался каким-то искажённым, уродливым чувством долга — раз уж он тогда остался с ней, раз уж сделал этот роковой выбор в её пользу в ущерб всему остальному, теперь надо было нести это бремя до самого конца, до полного саморазрушения.

И вот он стоит у самого шумного и людного фонтана в городе, чувствуя себя абсолютно потерянным и не к месту. Вода с оглушительным шумом обрушивается в гранитную чашу, её грохот смешивается с общим гомоном голосов, взрывчатым смехом, навязчивой музыкой из уличных колонок. И на фоне всей этой суматошной, яркой суеты он чувствует себя ещё более одиноким и отчуждённым, как островок мёртвой, звенящей тишины в самом центре разбушевавшейся стихии.

И тут появляется она. Эвелин. Она не идёт, она буквально влетает в его поле зрения, яркая, ослепительная, как вспышка магния, в своём вызывающе-розовом худи с огромным капюшоном, увенчанным нелепыми заячьими ушами. Её рыжие, огненные волосы разлетаются вокруг возбуждённого лица, как живое, непокорное облако.

— Кай! — её голос с лёгкостью перекрывает и шум фонтана, и весь уличный гам. Она стремительно подбегает к нему и без лишних церемоний, без тени сомнения цепляется за его руку, как будто так и надо, как будто между ними ничего не произошло, как будто не было той страшной ночи, не было смерти, не было боли, не было полного разлада и отчуждения. — Я чуть не опоздала! Представляешь, этот невыносимый преподаватель задержал нас на целых пятнадцать минут! Ну ничего, я всё равно успела! Бежим!

Она сияет от возбуждения, её глаза горят азартом и предвкушением, и эта её бьющая через край энергия обрушивается на него, как настоящая физическая волна, от которой всё его существо инстинктивно хочет отшатнуться, спрятаться. Она решительно тащит его за собой, не спрашивая, куда он хочет, что он чувствует, безостановочно болтая без умолку о чём-то своём, сиюминутном — о новой песне популярной группы, о смешном видео, которое она увидела, о грандиозных планах на лето, которые строит вместе с подругами.

Их свидание с самого начала — это сплошной, оглушительный, болезненный контраст. Она — это неудержимый вихрь, бесконечный праздник, громкая, давящая музыка. Он — тихий, выцветший, безжизненный фон, на котором разворачивается это буйство красок и эмоций. Она ведёт себя точь-в-точь как раньше, до всей этой ужасной истории, до гибели Лилианы. Она яростно пытается его «развеять», «встряхнуть», вернуть в то состояние беспечной лёгкости, в котором он пребывал, когда им было просто, весело и беззаботно. Она с упоением говорит о будущем, строит наполеоновские планы, как будто завтра непременно наступит новый день и всё волшебным образом станет как прежде. Она мимоходом, не заостряя внимания, упоминает о клубе, о том, что «надо бы уже снова собраться, Алисия совсем замучила всех своими уговорами и причитаниями», и делает вид, что страшной, зияющей пустоты в том кабинете больше не существует, что восьмое место за столом не опустело навсегда.

Она настойчиво, демонстративно делает вид, что ничего страшного не произошло. И в этом её наигранном, показном притворстве — самый чудовищный, самый невыносимый для Кая эгоизм и душевная глухота.

Он физически не может играть эту навязанную ему роль. Не может заставить свои facial muscles изобразить подобие улыбки в ответ на её шутки, поддерживать её бессмысленную, пустую болтовню. Каждое её слово, каждая её улыбка, каждый её беззаботный взгляд больно бьёт по его незажившей, кровоточащей ране, жестоко напоминая ему о том, чего больше нет, о том, что он безвозвратно потерял. Его раздражает её неукротимая энергия, её напор, её слепая, животная жизнеспособность, которая позволяет ей так легко, так бездумно отмахнуться от смерти, как от назойливой мухи. Он сидит напротив неё в уютном, шумном кафе, куда она его насильно притащила, смотрит, как она с волчьим аппетитом уплетает огромный кусок шоколадного торта, и с ужасом видит в её поведении не искреннюю заботу, не попытку помочь, а глухое, ослеплённое самовлюблённостью нежелание видеть его настоящую, неподдельную боль. Ей не нужен он, настоящий, с его горем и его мукой. Ей нужен тот прежний, удобный Кай, весёлый и покладистый, который слепо восхищался ей и был готов следовать за ней на край света.

Он чувствует себя актёром, насильно загнанным на ярко освещённую сцену в чужом, глупом спектакле, без репетиции, без знания текста, без понимания своей роли. Он должен играть весёлую, легкомысленную комедию, в то время как внутри у него разыгрывается самая настоящая, кровавая, шекспировская трагедия. А Эвелин — и режиссёр, и продюсер, и главная зрительница этого спектакля, и она категорически не желает видеть ничего, кроме того, что написано в её примитивном, розовом сценарии.

Она, кажется, искренне не замечает его убитого состояния. Или сознательно, упрямо, почти намеренно игнорирует его, потому что оно не вписывается в её радужную, приукрашенную картину идеального мира. Она видит его замкнутость, его молчаливость, его потухший взгляд, но трактует это как обычную, бытовую хандру или дурное настроение, которое нужно немедленно развеять более громкими шутками, более активными и решительными действиями.

И вот, когда внутреннее напряжение достигает своей кульминации, когда Кай уже готов встать и молча уйти, не в силах больше выносить этот пошлый, душераздирающий маскарад, Эвелин делает свой коронный, предсказуемый ход. Она с шумом откладывает вилку, сметает с губ сладкий крем, и её лицо озаряется новой, «гениальной» идеей.

— Знаешь что? — заявляет она с видом первооткрывателя, и в её глазах зажигаются знакомые, опасные огоньки азарта. — Сидеть тут и киснуть — это скучно до зевоты! Это тебе никак не поможет развеяться и прийти в себя! Я точно знаю, что сейчас нужно! Мы не будем тут больше торчать!

Кай смотрит на неё с немым вопросом и нарастающей тревогой, чувствуя, как по спине пробегает противный холодок дурного предчувствия.

— Сегодня как раз мега-вечеринка у Славки! — продолжает она, как будто это простое предложение объясняет абсолютно всё и является панацеей от всех бед. — Там будет просто куча народа, оглушительная музыка, танцы до упаду! Вот где мы забудем обо всех твоих глупостях и чёрных мыслях! Это именно то, что доктор прописал! То, что тебе сейчас нужно больше всего на свете!

Она произносит это с такой непоколебимой уверенностью, с такой слепой верой в свою непогрешимость, что у Кая окончательно перехватывает дыхание. Забыть. Забить. Развеяться. Вот её примитивный, универсальный рецепт от любого горя. Самое ужасное, что в его нынешнем опустошённом, полуразрушенном состоянии эта безумная идея находит какой-то perverted, искажённый отклик. Сплошной шум. Оглушительно громкая музыка. Безмозглая, весёлая толпа. Может быть, они и вправду смогут заглушить эту всепоглощающую, съедающую изнутри внутреннюю пустоту? Может, в этом оглушительном, хаотичном безумии он наконец перестанет слышать звенящую тишину, в которую навсегда ушла Лилиана? Может, он сможет на время забыть собственное лицо, своё горе, свою вину, стать просто безликой, бездумной частью некой общей, веселящейся массы?

Он смотрит на сияющее, полное ожидания лицо Эвелин, на её натянутую, требовательную улыбку, и чувствует, как последние капли сил окончательно покидают его. Сопротивляться — слишком сложно, слишком энергозатратно. Объяснять что-либо — совершенно бесполезно, как метать бисер перед свиньями.

— Ладно, — тихо, почти беззвучно, на грани шёпота, говорит он, капитулируя перед её напором и собственной слабостью. — Пошли.

И в этом его вымученном, безжизненном согласии — не надежда, не ожидание чего-то хорошего, а лишь горькая, отчаянная покорность судьбе и слабая, почти угасшая надежда на то, что внешний, физический шум сможет хоть на время заткнуть внутреннее, невыносимое молчание и заглушить голос собственной совести.