Литературный клуб: Cладкая Надежда

Глава 6

Кай жил в состоянии перманентного, изматывающего ожидания, которое стало его новой, мучительной реальностью. Каждый звонок телефона заставлял его вздрагивать, каждый звук входящего сообщения отзывался в его груди короткой, болезненной надеждой, которая тут же гасла, как только он видел на экране не её имя. Прошло уже три дня. Три долгих, бесконечных, мучительных дня с тех пор, как Лилиана перестала выходить на связь.

Сначала он пытался убедить себя, что всё в порядке. Может, она просто заболела. Простудилась. У неё бывало такое — она могла на несколько дней уйти в себя, замкнуться, перестать отвечать на сообщения, отгородиться от всего мира невидимой, но прочной стеной. Но раньше это никогда не длилось так долго. Раньше он всегда чувствовал её незримое присутствие, даже в молчании, даже на расстоянии. Теперь же её отсутствие ощущалось физически — как пустота, как холодный сквозняк в душе, как незаживающая рана, которая ноет и кровоточит без остановки.

В школе её пропуск заметили все. Учителя перешептывались на переменах, бросая на него косые, полные любопытства, осуждения и какого-то странного, брезгливого упрёка взгляды. Одноклассники обходили его стороной, словно он был прокажённым, носителем заразной болезни. Её место в классе литературы пустовало, и эта пустота была кричащей, невыносимой, она бросалась в глаза, как кровавое пятно на белой скатерти. Кай не мог заставить себя смотреть на тот ряд, где она всегда сидела, склонившись над тетрадью, её светлые, тонкие волосы падая на страницы, как занавес, скрывающий её хрупкий внутренний мир от посторонних глаз.

Наступил день собрания литературного кружка. Кай шёл туда с тяжёлым, каменным предчувствием, с грузом вины и страха на сердце. Дверь в кабинет 209 казалась ему входом в склеп, в место, где обитают призраки прошлого и тени несказанных слов. Войдя внутрь, он сразу, всеми фибрами души, почувствовал — её нет. Её дух, её тихое, едва уловимое, но такое важное присутствие, которое всегда витало в воздухе, наполняя комнату особой, трепетной атмосферой, — растворилось, исчезло. Комната была наполнена людьми, но ощущалась пустой, мёртвой, как выпотрошенная раковина.

Алисия сидела на своём обычном месте, но её поза была неестественно прямой, лицо — напряжённым, почти восковым, маска спокойствия едва скрывала внутреннюю бурю. Эвелин нервно, судорожно перебирала страницы своей тетради, не поднимая глаз, её обычно оживлённое лицо было мрачным и сосредоточенным. Вивьен уставилась в окно, но Кай видел, как напряжена её спина, как сжаты её пальцы. Беатрис с холодным, отстранённым видом разбирала бумаги, но её пальцы, обычно такие точные и уверенные, слегка дрожали, выдавая внутреннее смятение. Даже Жасмин, обычно такая отрешённая, погружённая в свои таинственные миры, сидела, склонив голову, и её неподвижность, её полное, абсолютное молчание были зловещими, многообещающими беду.

Минуты тянулись, как часы, каждая секунда отдавалась в висках тяжёлым, глухим стуком. Все молчали, избегая взглядов, погружённые в свои мрачные мысли. Воздух был густым, насыщенным невысказанными вопросами, страхами, предчувствиями. Наконец, Алисия не выдержала. Она поднялась, и её голос, обычно такой твёрдый, уверенный, властный, прозвучал сдавленно, с лёгкой, но заметной дрожью, выдававшей её истинное состояние.

— Друзья, — начала она, и все взгляды, как по команде, устремились на неё, полные ожидания и страха. — Мы не можем больше делать вид, что ничего не происходит. Мы не можем продолжать сидеть здесь и притворяться, что всё в порядке. Лилиана не появлялась уже три дня. Три дня! Она не отвечает на звонки, не выходит на связь, она просто исчезла.

Она сделала паузу, сглатывая комок в горле, её глаза блестели от непролитых слёз.

— Я только что звонила к ней домой…

В воздухе повисло напряжённое, звенящее молчание, такое густое, что его, казалось, можно было резать ножом. Эвелин перестала листать тетрадь, замерла с раскрытой страницей. Вивьен медленно, почти механически повернулась от окна, её лицо было каменным. Беатрис замерла с бумагой в руке, её взгляд стал острым, цепким.

— И что? — с вызовом, но с заметной трещиной в голосе спросила Эвелин. — Что там такое?

— Трубку взяла её младшая сестра, — голос Алисии сорвался, стал тихим и бессильным. — И… она плакала. Рыдала так, что я едва могла разобрать слова. Она повторяла: «Лилли не встаёт… Лилли не просыпается… Мамы нет дома… Я боюсь…»

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, леденящие, ядовитые. Кай почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, комната закружилась перед глазами, поплыла разноцветными пятнами. В ушах зазвенело, в висках застучало. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть, его пальцы впились в дерево так, что побелели костяшки.

— Надо ехать, — хрипло, без эмоций произнесла Вивьен. Её слова прозвучали не как предложение, а как приговор, как констатация страшного, неотвратимого факта.

— Я… я не знаю, где она живёт, — растерянно, почти по-детски беспомощно призналась Алисия, и в её глазах читался настоящий, неподдельный ужас, смешанный с чувством вины.

Кай знал. Он помнил тот тёплый осенний вечер, когда провожал её домой после одного из первых собраний кружка. Она шла рядом, застенчиво улыбаясь, что-то рассказывая своим тихим, мелодичным голосом, а он запомнил каждую мелочь, каждую деталь — уютный, немного запущенный дворик, старую раскидистую липу под окном, номер подъезда, этаж. Эти воспоминания, когда-то такие светлые и тёплые, теперь жгли его изнутри, как раскалённые угли.

— Я знаю! — вырвалось у него, и его голос прозвучал чужим, сорванным, полным отчаяния и ужаса. — Я знаю её адрес!

Он не помнил, как оказался в коридоре. Он бежал, не видя ничего вокруг, снося всё на своём пути, спотыкаясь о собственные ноги. Крики Алисии, звавшей его вернуться, остановиться, подумать, доносились до него как сквозь толстую стеклянную стену, глухими и бессмысленными. Он вылетел на улицу, и его охватил порыв холодного, пронизывающего ветра. Он побежал, не разбирая дороги, не чувствуя усталости, не ощущая боли в напряжённых мышцах, гонимый одним лишь слепым, животным, всепоглощающим страхом.

Город мелькал вокруг него смазанными, неразборчивыми пятнами. Он перебегал дороги, не глядя на светофоры, на него кричали возмущённые водители, сигналили клаксоны, но он не слышал, не воспринимал. Он мчался, как затравленный, смертельно раненый зверь, к её дому, к тому единственному месту, где он в последний раз видел её живую, с её робкой, светлой улыбкой, которая теперь казалась ему таким далёким, недостижимым счастьем.

Он ворвался в знакомый подъезд, подскочил к знакомой, тёмной от времени двери и начал колотить в неё кулаками, изо всех сил, задыхаясь, не в силах вымолвить ни слова, из горла вырывались лишь хриплые, бессвязные звуки.

Сначала из-за двери не доносилось ни звука. Была лишь гробовая, давящая тишина. Потом послышались робкие, неуверенные, шаркающие шаги. Щёлкнул замок, медленно, неохотно. Дверь приоткрылась, и на пороге появилась маленькая, хрупкая фигурка — младшая сестра Лилианы. Её лицо было распухшим от слёз, глаза — красными, заплаканными, полными неподдельного страха и детского недоумения перед лицом взрослой, непонятной трагедии.

— Ты… ты от клуба? — прошептала она, всхлипывая, её тонкий голосок дрожал.

— Да, — едва выдохнул Кай, его собственный голос был хриплым от бега и волнения. — Лилли… Лилиана… она дома? С ней всё в порядке?

Девочка молча, испуганно кивнула, пропуская его внутрь, и снова разрыдалась, закрывая лицо руками.

— Она… она не встаёт… всё утро… Мама на работе… Я не знаю, что делать… Я испугалась… очень испугалась…

Кай шагнул в квартиру. Везде царил идеальный, почти стерильный, неестественный порядок. Пахло свежей выпечкой, пирогами с яблоками, и чем-то лекарственным, химическим, больничным, что перебивало все другие запахи. Его сердце бешено, неистово колотилось в груди, готовое разорвать рёбра, выпрыгнуть наружу. Он прошёл по короткому, тёмному коридору к двери её комнаты. Она была приоткрыта, из щели пробивалась узкая полоска света.

Он толкнул её, и дверь бесшумно, плавно распахнулась.

Комната была такой, какой он её всегда представлял в своих самых светлых мечтах — светлая, залитая мягким утренним солнцем, полки, ломящиеся от книг в потрёпанных переплётах, нежные, воздушные акварельные рисунки на стенах, изображающие поляны и леса, кружевная, желтоватая от времени салфетка на прикроватном столике. И на кровати, аккуратно, почти торжественно укрытая лёгким, стёганым одеялом, лежала Лилиана.

Она спала. Так показалось Каю на первую, короткую, обманчивую секунду. Она лежала на спине, её руки были сложены на груди, лицо было удивительно спокойным, безмятежным, почти умиротворённым, озарённым каким-то внутренним светом. Казалось, вот-вот, и она откроет глаза, улыбнётся ему своей стеснительной, светлой, немного печальной улыбкой, и всё встанет на свои места.

Но что-то было не так. Что-то было ужасно, чудовищно, непоправимо не так.

Слишком абсолютная неподвижность. Слишком гробовая, звенящая тишина. И цвет её кожи… он был не живым, не теплым, с румянцем на щеках, а фарфоровым, восковым, мертвенно-бледным, почти прозрачным, с синеватыми тенями под глазами и вокруг губ.

Кай замер на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд, ни шага назад. Его взгляд, помутневший от ужаса, скользнул по комнате, по книгам, по рисункам, и наконец остановился на прикроватном столике.

На столике, рядом с незажжённой свечой в подсвечнике, лежала пустая, смятая, истерзанная блистерная упаковка от снотворного. Рядом с ней — аккуратно сложенный, почти симметричный листок бумаги из старой тетради, на котором был выведен её мелким, изящным, узнаваемым почерком всего несколько слов, несколько страшных, окончательных слов:

«Я ухожу в тишину. Прости».

Мир рухнул. Всё — комната, залитая солнцем, книги, обещающие другие миры, рисунки, полные жизни, будущее, прошлое, сама основа мироздания — всё распалось на миллионы острых, режущих осколков, которые с оглушительным, вселенским грохотом посыпались на него, пронзая насквозь, разрывая в клочья, уничтожая без остатка. В ушах зазвенела абсолютная, всепоглощающая, оглушающая тишина. Та самая тишина, в которую она ушла, которую он когда-то так поэтично описал в своём рассказе.

Он не помнил, как оказался на коленях рядом с кроватью. Не помнил, как схватил её руку, зажатую в холодных, неподвижных пальцах. Она была холодной. Совершенно, абсолютно, кощунственно холодной и недвижимой. Он сжимал её в своих тёплых, живых ладонях, пытаясь согреть, передать ей своё тепло, вернуть к жизни, заставить кровь снова бежать по венам, но леденящий холод лишь проникал в него самого, замораживая душу, парализуя разум.

Он не плакал. Слёз не было. Они застыли где-то глубоко внутри, превратившись в осколки льда. Был только вселенский, немой, парализующий ужас. Он смотрел на её лицо, на её закрытые, будто спящие веки, на её губы, сложенные в лёгкую, загадочную, недосягаемую улыбку, и не мог поверить. Не мог понять, осмыслить, принять. Как? Почему? Из-за него? Из-за его слабости, его глупости, его трусости, его «Огня», который сжёг дотла её хрупкий «Лёд»?

Он гладил её холодную, восковую руку, говорил что-то, умолял, просил прощения, клялся, обещал, но слова застревали в пересохшем горле, превращаясь в беззвучный, бессильный, никем не услышанный шёпот. Он целовал её пальцы, её ладонь, её холодную кожу, но они не теплели, оставаясь безжизненными и холодными, как мрамор, как лёд, как сама смерть.

Где-то далеко, как сквозь толщу воды, сквозь плотную пелену горя и отчаяния, до него начали доноситься звуки: нарастающий вой сирены скорой помощи, гулкие голоса в подъезде, тяжёлые, торопливые шаги. Кто-то пытался оттащить его от кровати, оторвать от неё, но он вцепился в край одеяла мёртвой, неразжимаемой хваткой, не желая отпускать, не веря, не принимая, что это конец. Что её больше нет. Что он больше никогда не увидит её улыбки, не услышит её тихого голоса.

Потом появились они — люди в синих униформах, с сумками, с аппаратурой. Они о чём-то говорили с её матерью, которая появилась в дверях с искажённым от горя и невыносимой боли лицом, постаревшей на десятки лет за один миг. Они что-то измеряли, что-то констатировали, произнесли страшное, чудовищное, невозможное слово: «самоубийство».

Кай всё ещё сидел на холодном полу, прижавшись лбом к краю её кровати, к тому месту, где лежала её холодная рука, сжимая в затекших пальцах тот самый, проклятый листок с её прощальными словами. «Я ухожу в тишину». Она нашла свой выход. Ту самую тишину, о которой он когда-то так красиво, пафосно и наивно писал в своём рассказе. Тишину, в которой больше нет боли, нет страха, нет предательства, нет необходимости выбирать и страдать.

Его мир, такой яркий, многообещающий, полный надежд и планов ещё несколько недель назад, лежал в руинах, покрытый пеплом и пылью. И он с ужасающей, мучительной ясностью понимал, что стал не просто свидетелем чужой трагедии. Он стал её соавтором. Его руки, его слова, его поступки были испачканы её кровью, отравлены её болью. Он сжёг её. Сжёг дотла своим эгоизмом, своим малодушием, своим нерешительным колебанием между двумя безднами. И теперь ему предстояло жить с этим. Жить в этой тишине, которую он сам для неё создал. Нести этот крест. И тишина эта будет звучать в его ушах вечным, неумолкающим укором.