Литературный клуб: Cладкая Надежда

Глава 5

Кай спустился вниз последним, и каждая ступенька под его ногой издавала громкий, предательский скрип, словно стараясь выдать его всем присутствующим, рассказать о его вине, о его смятении, о той тяжёлой ночи, что он провёл в четырех стенах своей комнаты, ворочаясь с боку на бок и не находя покоя. Он почти не сомкнул глаз, а те короткие мгновения забытья, что выпали на его долю, были наполнены кошмарами, в которых переплетались образы Лилианы — её бледное, заплаканное лицо, её хрупкие плечи, вздрагивающие от рыданий, — и властная, обжигающая улыбка Эвелин, её цепкие руки и требовательный взгляд. Он чувствовал себя так, будто его растягивают на дыбе между двумя пропастями, и каждая из них с неистовой силой пытается перетянуть его на свою сторону, разрывая его душу на части.

Солнечные лучи, густые, насыщенные пылинками, танцующими в воздухе, болезненно резали его глаза. Они не столько освещали, сколько подсвечивали клубы невысказанного напряжения, которые витали в старом доме, тяжёлые и густые, как сизый дым. Они лежали плотным покрывалом на отполированной поверхности большого обеденного стола, на тёмных, потускневших стёклах массивного буфета, на лицах собравшихся в столовой. Запах кофе, который варила на кухне Алисия, был горьким и навязчивым, он казался неестественно громким в этой давящей, звенящей тишине, нарушаемой лишь поскрипыванием старых половиц да мерным, неторопливым тиканьем напольных часов в гостиной.

В столовой царил странный, сюрреалистический хаос, тщательно замаскированный под видимость порядка. Все уже сидели на своих местах, но создавалось полное ощущение, что это не живые люди, а их бледные, напряжённые тени, наспех собранные за одним столом. Эвелин, обычно извергающая вокруг себя фонтан энергии и громких слов, сидела, сгорбившись над своей тарелкой, и с немой, не соответствующей безобидному омлету яростью кромсала его на мелкие, почти невидимые кусочки. Её взгляд, тяжёлый, подозрительный, полный немых вопросов и обиды, периодически останавливался на Кае, заставляя его внутренне сжиматься, чувствовать себя пойманным преступником. Она видела, как он вчера ушёл за Лилианой. И теперь её молчание было в тысячу раз громче и страшнее любого её крика.

Лилианы за столом изначально не было. Она появилась лишь спустя добрые десять минут после того, как все уселись, возникнув на пороге бесшумно, как призрак. Она была бледна, как свежевыпавший снег, под её глазами залегли тёмные, почти фиолетовые тени, говорящие о бессонной ночи. Она не посмотрела ни на кого, особенно тщательно избегая встретиться взглядом с Каем, молча налила себе кружку крепкого чая и села на самый дальний стул, в самый тёмный угол комнаты, вжавшись в него, словно стараясь занять как можно меньше места, раствориться, исчезнуть. Между ней и остальными собравшимися словно выросла невидимая, но абсолютно непроницаемая ледяная стена, высокая и холодная.

Беатрис и Вивьен сохраняли показное, отточенное до блеска холодное спокойствие, но и они избегали прямых взглядов, поглощая свой завтрак с неестественной, преувеличенной сосредоточенностью. Алисия, исполняя роль хозяйки, тщетно пыталась наладить хоть какую-то беседу, задавая самые нейтральные, пустые вопросы о качестве сна и планах на предстоящий день. Но её голос звучал фальшиво и напряжённо, а слова повисали в тяжёлом воздухе, не находя ни отклика, ни поддержки, падая в гробовую тишину, как камни в болото.

Именно в эту взрывоопасную, насыщенную негативом атмосферу Жасмин внесла свою спичку. Она медленно, с какой-то отстранённой грацией, отложила в сторону свою ложку. Её большие, всегда немного отсутствующие, словно смотрящие куда-то вдаль, в иные миры, глаза обвели собравшихся за столом, и затем она произнесла своим тихим, мелодичным, но сейчас прозвучавшим зловеще голосом:

— Давайте сыграем в одну игру. Назовём её «Правда».

Все взгляды, как по команде, устремились на неё. Эвелин фыркнула, нарушив молчание.

— В какую ещё «Правду»? — скептически протянула она. — В карты, что ли, будем резаться? Или в дурака?

— Нет, — медленно покачала головой Жасмин, её движения были плавными, почти ритуальными. — Не в карты. В руны.

Она достала из складок своего длинного, цвета увядших листьев платья маленький холщовый мешочек, потёртый от времени, затянутый на кожаный шнурок. С торжественной медлительностью она развязала его и высыпала на деревянную поверхность стола несколько небольших, отполированных до гладкости деревянных плашек с выжженными на них загадочными, древними символами.

— Это не игра в обычном её понимании, — пояснила она, расставляя плашки перед собой в ровный ряд. — Это своего рода гадание. Но не на будущее в его буквальном смысле. На суть. На самую сердцевину. Каждый из нас вытянет одну руну наугад. И скажет первое слово, которое придёт в голову, глядя на того, кому она выпала. Это и будет его предсказание. Его личная правда о другом.

Её предложение повисло в воздухе, густое и неподвижное. Со стороны оно могло показаться глупым, ребяческим, наивным развлечением. Но в этой напряжённой, наэлектризованной атмосфере всеобщей подозрительности, невысказанности и взаимных упрёков оно приобрело неожиданный, зловещий вес. Оно стало не игрой, а ритуалом, способом обнажить те раны, о которых все молчали.

— Да ну, ерунда какая-то полная, — буркнула Эвелин, отодвигая от себя тарелку, но в её глазах, вопреки словам, мелькнуло неподдельное, живое любопытство и азарт.

— А почему бы и нет? — неожиданно поддержала идею Вивьен, её тон был язвительным, насмешливым. — Посмотрим, какие «глубины» мы сможем открыть в друг друге с помощью куска дерева. Будет познавательно.

Алисия тяжело вздохнула, видя, что процесс уже не остановить, и не стала препятствовать. Кай же почувствовал, как у него неприятно свело желудок, а в горле встал ком. Он инстинктивно, всем своим существом понял, что ничего хорошего, ничего светлого эта игра не принесёт. Только боль, только новые трещины.

Жасмин медленно, с подчёркнутой театральной торжественностью, стала подносить потёртый мешочек по очереди к каждому из сидящих за столом. Первой руну вытянула сама Алисия. Она запустила руку внутрь, поводила пальцами по деревяшкам и извлекла одну. На ней был выжжен символ, отдалённо напоминающий рогатку или развилку дорог.

— Путь, — сразу же, без малейших раздумий, произнесла Жасмин, уставившись на Алисию своим пронзительным взглядом. — Долгий. Трудный. И очень одинокий путь.

Алисия лишь грустно, по-усталому улыбнулась в ответ, словно услышала нечто давно ей известное.

Следующей была Эвелин. Она с некоторой небрежностью сунула руку в мешочек, потрясла его и вытащила первую попавшуюся плашку. На ней были изображены две чёткие параллельные линии.

— Партнёрство, — тут же огласила Жасмин. — Но… колеблющееся. Ненадёжное. На грани распада.

Эвелин нахмурилась, её брови сдвинулись, и она сердито, с упрёком посмотрела прямо на Кая, словно именно он был виноват в таком толковании.

Затем очередь дошла до Беатрис. Она сделала это с присущей ей холодной, отстранённой элегантностью, её движения были точными и выверенными. Она вытянула плашку со сложным, замысловатым символом, отдалённо напоминающим латинскую букву Z, но более угловатую.

— Защита, — прозвучал вердикт Жасмин. — Но защита через холод. Через отстранённость. Через возведение неприступных стен вокруг себя.

Беатрис лишь едва заметно подняла одну идеальную бровь, сохраняя своё ледяное, непроницаемое спокойствие, ничем не выдав своих истинных чувств.

Потом черёд настал Лилианы. Её тонкие, почти прозрачные пальцы заметно дрожали, когда она неуверенно запустила руку в тёмную глубину мешочка. Она поводила ими, будто боясь прикоснуться к чему-то, и наконец извлекла одну плашку. На ней был выжжен простой, но от этого не менее жутковатый символ — прямая вертикальная линия, перечёркнутая посередине двумя короткими, резкими горизонтальными чёрточками. Он напоминал сосульку, висящую над пропастью, или ледяной столб, вмёрзший в вечную мерзлоту.

Жасмин взглянула на руну, потом перевела свой тяжёлый, всевидящий взгляд на бледное, испуганное лицо Лилианы. В комнате повисла звенящая, абсолютная тишина, которую, казалось, можно было резать ножом. Даже дыхание у некоторых замерло.

— Лёд, — тихо, но на удивление чётко и ясно произнесла Жасмин. — Полная остановка. Оцепенение. Холод, который проникает глубоко внутрь и не даёт дышать. Который сковывает каждое движение, каждую мысль.

Слово повисло в воздухе, леденящее и беспощадное в своей точности. Лилиана побледнела ещё сильнее, если это было вообще возможно, словно и правда превращалась на глазах в хрупкую, ледяную статую, которая вот-вот треснет и рассыплется на тысячи осколков. Кай почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Это было ужасающе, до боли точное попадание. Это была её суть, обнажённая и выставленная на всеобщее обозрение.

Теперь очередь была за ним. Его сердце бешено, как загнанный зверь, колотилось у него в груди, готовое выпрыгнуть наружу. Ладони стали влажными. Он сглотнул комок в горле и неуверенно запустил руку в холщовый мешочек. Его пальцы скользнули по гладким, отполированным граням деревянных плашек, и он наугад вытянул одну. На ней был выжжен динамичный, стремительный символ, напоминающий языки пламени, яростно устремлённые вверх.

Жасмин посмотрела на руну, потом пристально, не мигая, уставилась на него. Её взгляд был тяжёлым, проникающим прямо в душу, выворачивающим её наизнанку.

— Огонь, — сказала она без тени сомнений или колебаний. — Всепоглощающая страсть. Неудержимая, слепая энергия, которая сжигает дотла всё на своём пути. И которая, в конечном счёте, неизбежно сожжёт самого себя.

Кай непроизвольно отшатнулся, словно от физического удара. Он посмотрел на Лилиану, на её «Лёд», и с ужасной, мучительной ясностью осознал формулу их взаимоотношений. Его «Огонь» и её «Лёд» — это была не просто метафора, это был диагноз, это было точное описание того, что он с ней сделал, того, как он её ранил, и того, что он, возможно, сделает с ней ещё. Он был поджигателем, варваром, который ворвался в хрустальный, ледяной дворец её души с факелом в руках.

Последней руну тянула Вивьен. Она сделала это с откровенно презрительной гримасой, криво усмехнувшись, словно всё это действо было ниже её достоинства. Она не глядя сунула руку в мешочек, почти сразу вытащила первую попавшуюся плашку и с силой бросила её на стол. Символ на ней был простым, геометрически правильным и оттого вдвойне пугающим — ровный, чёткий круг с абсолютно пустой, тёмной сердцевиной, словно дыра, портал в абсолютное ничто, в небытие.

Жасмин посмотрела на руну, потом медленно подняла глаза на Вивьен. И впервые за весь этот странный ритуал на её обычно отстранённом лице появилось что-то похожее на неподдельный, животный страх. Её губы чуть дрогнули.

— Пустота, — прошептала она, и её голос вдруг осип, дрогнул, стал беззащитным. — Полная. Бездонная. Окончательная. Ничто. Отсутствие всего.

И вот тогда то ледяное, надменное спокойствие, что Вивьен обычно демонстрировала миру, лопнуло, как мыльный пузырь. Её лицо исказилось от внезапной, яростной, совершенно иррациональной, всесокрушающей злобы. Она резко, с силой вскочила на ноги, так что её стул с оглушительным, злым грохотом опрокинулся на пол.

— Глупые, детские суеверия! — закричала она, и её голос, обычно такой холодный, контролируемый и насмешливый, сорвался на высокий, визгливый, почти истеричный тон. — Деревяшки и бред сивой кобылы! Вы все серьёзно, взрослые люди, верите в эту деревенскую чушь?! В эти дурацкие знаки?!

И прежде чем кто-либо из ошеломлённых присутствующих успел опомниться, среагировать, остановить её, она резким, размашистым движением руки, полным презрения и ненависти, смахнула все руны со стола. Деревянные плашки с сухим, трескучим стуком, словно испуганные тараканы, разлетелись по полу, покатились в разные стороны, затерялись в тёмных углах комнаты, под ковром, под мебелью.

Наступила шоковая, оглушительная тишина. Все замерли, буквально остолбенели, поражённые этой внезапной, неожиданной вспышкой чистой, ничем не сдерживаемой ярости. Даже Эвелин, всегда такая шумная, онемела, её рот приоткрылся от изумления. Вивьен стояла, тяжело, с хрипом дыша, её грудь высоко и резко вздымалась, а сжатые в белые от напряжения кулаки дрожали. Её глаза горели каким-то странным, лихорадочным, нехорошим огнём. Казалось, она злилась не просто на глупую, по её мнению, игру — она была по-настоящему, до самой глубины своей чёрствой души, задета. Задета и ранена тем, что какая-то бездушная деревяшка так безжалостно и точно назвала её суть — Пустотой.

Вечер, и без того висевший на волоске, был теперь безнадёжно, окончательно испорчен. Атмосфера в доме стала не просто неловкой или натянутой — она стала откровенно враждебной, ядовитой. Вскоре после этого инцидента все, не сговариваясь, начали молча, торопливо собираться. Сборы проходили в гробовой, давящей тишине, нарушаемой лишь скрипом половиц под ногами, глухими хлопаньями дверок машин, звяканьем ключей.

Кай, пользуясь всеобщей суматохой и неразберихой, сделал последнюю, отчаянную попытку приблизиться к Лилиане, которая молча, как автомат, складывала свои немногие вещи в старенький рюкзак в самом дальнем углу комнаты.

— Лилли, послушай, пожалуйста… — начал он, его голос звучал хрипло и неуверенно. — Мы можем… нам нужно поговорить…

Но она резко, как от прикосновения раскалённого железа, отпрянула от него, отшатнулась, не глядя в его сторону.

— Не трогай меня, — выдохнула она, и в её шёпоте не было ни злости, ни упрёка — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и тот самый пронизывающий, вымораживающий душу «Лёд», о котором всего полчаса назад сказала Жасмин. — Пожалуйста. Умоляю тебя. Просто не трогай меня. Оставь меня в покое.

Он отступил, почувствовав, как его собственное сердце, и без того израненное, замораживается, сковывается её холодом, её отчуждением. В этот самый момент к нему решительно, почти властно подошла Эвелин. Её лицо всё ещё было хмурым, насупленным, но в её глазах читалась уже не обида, а твёрдая, не терпящая возражений решимость. Она грубо, без лишних церемоний, схватила его за руку чуть выше запястья, её сильные, цепкие пальцы сжали его с такой силой, что стало по-настоящему больно, до кости.

— Ты ведь мой, да? — прошептала она ему прямо в лицо, и в её шёпоте слышалась не просьба, не вопрос, а прямое требование, ультиматум, не допускающий отказа. — После всего, что было… После вчерашнего… Ты ведь теперь мой? Полностью мой?

Её прикосновение, которое ещё вчера волновало его кровь, заставляло сердце биться чаще, теперь показалось ему тяжёлой, холодной, неудобной цепью, кандалами. Он посмотрел на её пальцы, побелевшие от усилия, впившиеся в его кожу, потом перевёл взгляд на хрупкую, отстранённую спину Лилианы, и с мучительной ясностью осознал, что оказался в ловушке, из которой не видел ни выхода, ни спасения.

Он не нашёл в себе сил ничего ответить. Не смог ни соврать, ни подтвердить. Он просто молча, почти незаметно кивнул, опустив голову, чувствуя, как внутри него что-то важное, последнее, что держало его на плаву, окончательно и бесповоротно ломается с тихим, но отчётливым хрустом.

Машины, наконец, тронулись, выезжая на пыльную проселочную дорогу. Кай сидел на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на удаляющийся, постепенно уменьшающийся силуэт старого дома, на тёмную, молчаливую стену леса за ним. Он чувствовал, как вместе с этим местом он навсегда оставляет там какую-то важную, светлую часть себя, последнюю крошечную надежду на то, что всё ещё может как-то наладиться, исправиться, что можно всё начать сначала.

Жасмин, сидевшая рядом с ним, смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Когда последний поворот полностью скрыл дом из виду, она медленно, очень плавно повернула голову и посмотрела на Кая своими большими, бездонными, тёмными глазами, в которых отражалась вся бесконечная тоска мира.

— Пустота уже здесь, — тихо, но очень чётко произнесла она, и её слова прозвучали не как предположение, а как окончательный, бесповоротный приговор. — Она не пришла извне. Она всегда была здесь, среди нас. Она просто ждала своего часа, ждала, когда её впустят внутрь. И некоторые из нас уже начали распахивать перед ней двери настежь.

Она говорила не только о Вивьен. Она говорила о каждом из них, сидящих в этой машине. И Кай с леденящим душу ужасом осознал, что она права на все сто. Пустота была уже в нём самом. Она поселилась в самой глубине его души. И с каждым его неправильным поступком, с каждой роковой ошибкой, с каждой минутой трусливого молчания, она росла, расширялась, заполняла собой всё свободное пространство, не оставляя места ни для света, ни для надежды, ни для простого человеческого тепла.