Лунная почтовая служба

Письмо второе. Жене, которая была со мной все эти долгие годы

В моей голове поселился монстр, пожирающий мою память. И имя ему — деменция.

Опомнившись, я осознал, что уже сгустились сумерки, а я стою на неизвестной торговой улице.

— Где это я… Снова заблудился?

Когда мне перевалило за восемьдесят, врачи поставили диагноз «деменция». Я сам не осознавал, как теряю рассудок. Помнил имя и сегодняшнюю дату. Но день ото дня количество позабытого времени увеличивалось. В такие моменты я писал в записной книжке бессвязные предложения и терялся, выходя на улицу. «Другой я» определенно страдал от деменции.

Мне было не по себе, оттого что я путал имена членов семьи или не мог ответить на вопросы врача, напоминавшие викторину. Поэтому даже когда я пребывал в ясном сознании, то семья и врачи относились ко мне как к слабоумному старику. Меня злило, что они разговаривали со мной как с маленьким ребенком — громко и тягуче. Мне хотелось им крикнуть: «Эй! Я не младенец! А вообще-то старше вас!» Но пришлось смириться, иначе они сочли бы меня совсем проблемным стариком.

— И все-таки почему я сюда пришел?

Может, что-нибудь записано в коричневом кожаном блокноте, который у меня всегда с собой? Достав его из кармана брюк, я открыл на сегодняшней дате. «Токи выглядела грустной. Я перепутал ее с Мисаки».

Я обиделся на прошлого себя. Как можно было перепутать собственную жену, с которой столько лет вместе, с живущей с нами невесткой?! Надо извиниться перед Токи, когда вернусь домой.

Про торговую улочку в нем ничего не говорилось, и я решил продолжить путь. Может, так я вспомню, что привело меня сюда.

Я шел медленно, опираясь на трость и борясь с болью в ногах и спине. Хотя я и сказал, что попал на незнакомую торговую улочку, она навевала ностальгию. Напоминала облик торговых кварталов эпохи Сёва, времен моей молодости. Правда, тогда не было зданий в китайском духе, вывесок на незнакомых иностранных языках и белых и красных бумажных фонариков.

— И ни одна из лавочек не открыта! Заброшенная уже улочка, что ли?

Это место с атмосферой эпохи Сёва, лишившееся былой популярности и живости, навеяло на меня воспоминания юности.

С Токи я познакомился сразу после совершеннолетия — увидел на встрече выпускников средней школы, и это была любовь с первого взгляда. Токи — элегантная красотка — была похожа на актрису Теко Ханафубуки. В те годы столько человек училось в одной параллели, что многие друг друга и не знали. Я был обычным работягой и без раздумья сделал предложение, пока ее не увели.

Женился, а когда у нас родился старший сын, я открыл собственный бизнес. Управление небольшим заводом в городе всецело легло на мои плечи. Если бы дела пошли неважно, то я не смог бы содержать семью, а сотрудники бы оказались на улице.

Я каждый день трудился изо всех сил и торчал на заводе без выходных. Из-за этого, вероятно, почти не помню, как росли дети. Не успел и оглянуться, как все трое повзрослели и обзавелись собственными семьями.

Я хорошо зарабатывал, и это давало ложное чувство уверенности, поэтому, когда Токи просила уделять чуточку больше внимания семье, я кричал в ответ: «А кто, по-твоему, о вас заботится?! Я так много работаю, чтобы вы хорошо жили!»

Я решил покинуть завод, когда мне стукнуло почти семьдесят, так как начали болеть ноги и спина. Сыновья уже нашли стабильную работу, никто из них не мог продолжить мое дело, и мне не оставалось ничего, кроме как закрыться. К счастью, все сотрудники были примерно одного со мной возраста, поэтому никто не пострадал. Было даже немного обидно, что я столько трудился, чтобы обеспечить средствами к существованию семью и сотрудников, но если завод закроется, то ничего не случится. На что я потратил десятилетия своей жизни?..

Однако потом началось самое невыносимое: после моего ухода на пенсию и Токи, и Мисаки стали со мной холодны. Может, я подобрал не то слово — скорее, они не знали, как справиться с таким большим багажом, который теперь каждый день оставался дома. Старшему сыну словно было все равно, а внук, студент университета, уже покинувший отчий дом, почти не появлялся.

В отличие от меня, смотревшего целый день телевизор или читавшего газету, Токи постоянно была чем-то занята. Садоводство, встречи женской ассоциации, чаепития с подругами-домохозяйками — за эти десятилетия супруга нашла свое место и вне дома.

Пытаясь как-то поднять Токи настроение, я спрашивал: «Могу ли я тебе чем-нибудь помочь?» Но когда я заходил на кухню, у нее появлялся очень странный взгляд, а когда пытался заняться уборкой, она говорила: «Эм-м… Спасибо, что решил помочь». Эх, неприятно, но вся моя помощь оборачивалась лишь помехой.

Только тогда я понял, как ошибался, что постоянно работал, не заботясь о семье, и сколько трудностей пришлось из-за меня пережить жене. Я не умел ни нормально помыть посуду, ни пропылесосить, не мог вести разговор с сыном и невесткой. Сидя дома, я был как комод или котацу[3], некий громоздкий предмет мебели. Двигающийся комод, который самостоятельно ел и пил.

К тому времени я наконец решился пригласить Токи в путешествие, но с моими больными ногами и спиной это было невозможно. Если так вспомнить, мы куда-то ездили всего раз — на наш медовый месяц.

Все, что я мог сделать, — вести себя тихо, не мешать Токи и невестке да иногда давать карманные деньги приходящим в гости внукам.

Что же я могу сделать для жены сейчас? Как отблагодарить ее за многолетнюю заботу о семье и за то, что она до сих пор меня поддерживает? Я слишком вредный и упрямый, чтобы просто сказать ей «спасибо». Я все больше и больше времени провожу с «другим собой»; возможно, уже завтра я забуду и об этих чувствах.

Меня внезапно настиг страх потери себя, о котором я старался не думать. Да такой сильный, что захотелось взяться за голову и закричать: «А-а-а. Нет… Не хочу все забывать…»

Я зашатался и оперся на что-то. Это оказался почтовый ящик. Не квадратный, а популярный раньше цилиндрический.

— Что это тут? Почта?

Это было не одно из современных почтовых отделений, с автоматическими прозрачными дверьми, как в комбини, а двухэтажное каменное здание с застекленной деревянной дверью.

— Минуточку… Почтовое отделение — это там, где письма…

Раз я не могу поблагодарить жену лично, то, может, письмо сочинить? Если я сейчас напишу, а почтальон потом доставит, то ничего страшного, даже если я забуду о произошедшем.

— Хм, а неплохая ведь идея.

Я уже не мог вспомнить причину, почему мне было смертельно грустно. А, неважно.

Я открыл дверь в почтовое отделение и поздоровался, но внутри никого не оказалось.

— Вы не работаете?

Однако на стенах висели полки с бумагой для писем и открытками, а в центре помещения стоял старомодный письменный стол.

— Если за прилавком никого нет… значит, персонал ленится?.. — пробурчал я вслух.

И вдруг кто-то похлопал меня по плечу.

— Ой! Кто это?! — Чуть не упав от удивления, я, шатаясь, ухватился за трость.

Обернувшись, увидел смотрящего на меня высокого мужчину с длинными волосами.

— Я сотрудник Лунной почтовой службы, Суйгэцу. И я не бездельник, ты меня просто не заметил.

— К-к-как можно было не заметить? У тебя такая яркая внешность.

Этот мужчина, работающий в сфере обслуживания, не умел говорить вежливо и улыбаться, но был настолько красив, что меня это даже разозлило. Еще и с серебристыми волосами и фиолетовыми глазами. Такой молодой, а уже весь седой, тяжело ему, видимо, пришлось в жизни…

— Это правда. Почему-то людям сложно заметить мое существование. Может, потому, что я не «живое существо»…

— Эм-м…

Я не понимал, о чем он говорит, но переспрашивать тоже не хотелось.

— Раз ты сюда пришел, значит, и тебе есть что сообщить другому.

Мужчина протянул мне лист, где что-то было написано кистью. Каллиграфический же у него почерк!

— Что это?

— Правила. Поймешь, если прочитаешь.

Поискав в другом кармане брюк, не там, где лежала записная книжка, я достал очки для чтения. Хорошо, что не забыл их!

— Посмотрим…

Я надел очки и взглянул на лист. Там был написан полный бред.

— Что это вообще такое? Ты надо мной издеваешься?

— Почему так думаешь?

— Ну разве не странно? Логично, что нельзя отправлять письма умершим людям и изменить ход событий. Но вот письма в прошлое или будущее — это уже слишком…

Нет, ну в будущее еще ладно. Можно принять письмо и отправить его в определенную дату. Но в прошлое же невозможно.

— Нет ничего странного.

Похоже, этот Суйгэцу вообще не понимал сути разговора.

— Ну и ладно. Все равно я хочу отправить не в прошлое и не в будущее.

Даже если тут был написан полный вздор, к обычному письму это не имело никакого отношения.

— Кому отправишь?

— Жене, Токи.

— Тогда нет ограничения по количеству символов. Выбирай любую бумагу. Ручка на столе.

Мужчина указал на старинный письменный стол.

— Так-так, погоди. Обязательно нужно писать зеркальными буквами?

— Это необходимо, поэтому я это и отметил.

— Понял.

Можно, конечно, уйти отсюда и поискать обычную почту, но тем временем я уже забуду, что хотел написать письмо. Не знал, можно ли доверять этому мужчине, но придется на него положиться. И, успокоившись, я решил выбрать бумагу для письма.

— О, это навевает воспоминания… Рельефная и картофельная печати…

Бумага для писем и открытки были сделаны вручную, как в старые добрые времена. Я выбрал сине-желтый лист с лимонным узором и вместе с конвертом принес их к столу.

— Та-ак…

На столешнице обнаружились стеклянная ручка и голубые чернила. Довольно изысканно. Обмакнув ручку в чернила, я уже собрался было писать, но рука задрожала.

— А. А-а-а…

Кончик пера затрясся, и чернила капнули на бумагу.

Если так подумать, в записной книжке карандашные записи тоже еле видны и кривые. Неужели я так ослаб, что не могу нормально писать?

Такими темпами получится вывести лишь пару слов. Так я не смогу выразить свою благодарность Токи.

— Черт… Черт…

Положив ручку, я схватился за голову. Почему ничего не сделал, пока так не постарел?! Я всегда сожалел, если не успевал чего-то. Да и в тот раз тоже. Несколько лет назад, когда Токи заболела раком, я постоянно думал об этом. Нужно было подбодрить ее, как только пришли результаты исследования. Нужно было оставаться рядом и держать за руку после операции. Я так думал, но все равно ничего не сделал. Ни когда пришли анализы, ни когда ее госпитализировали. Я только метался из стороны в сторону. Приходил навещать ее каждый день после операции, но ничего вразумительного сказать не смог. Я был рад, что ее выписали из больницы, ведь если бы она умерла, то я сошел бы с ума от сожаления.

Ох, Токи, Токи. И зачем ты вышла замуж за такого мужчину, как я? Я не был добр к тебе, не стал ни идеальным мужем, ни отцом. Такая красивая и трудолюбивая могла выйти замуж за более достойного человека!

Забытые воспоминания о Токи внезапно вернулись ко мне.

Как бы поздно я ни возвращался домой, она не ложилась спать и всегда меня ждала. Каждый день готовила вкусную еду, а в день зарплаты — мои любимые свиные шницели. В период подросткового бунтарства среднего сына, когда он спорил со мной, она отчитывала его, что так нельзя разговаривать с отцом. И когда самая младшенькая выходила замуж и я втайне плакал от одиночества, супруга утешала меня, гладя по спине: «У тебя ведь есть я».

Она все делала для меня и поддерживала, а я ничего не дал ей взамен. Я должен закончить хотя бы это письмо.

— Суйгэцу! — Мне стало как-то не по себе, и я обратился к этому странному мужчине.

— Что такое?

— Если я вдруг забуду про свою жену, пока буду писать письмо, то все равно хочу, чтобы ты доставил его Токи.

Этот мужчина не знал о деменции и, наверное, подумал, что за странная просьба. Но ничего не переспросил, лишь согласно кивнул:

— Понял. Обязательно доставлю.

— Да? Спасибо…

Успокоившись, я дописал письмо зеркальными буквами, глядя на свою руку в зеркало, установленное в столе.

— Ух. Дописал…

Я сделал несколько ошибок в буквах, зачеркнул их двойными линиями и переписал. У меня и так не было сил крепко держать ручку, а из-за зеркальных букв вообще получились каракули, как курица лапой. Ужасно. Сумеет ли Токи вообще их разобрать? Но я впервые говорил слова благодарности.

— Остались адрес и имя…

Я свернул лист, положил его в конверт, а когда снова взял ручку, в голове был туман.

Адрес? Какой адрес? А кому я писал письмо?

Я всматривался в конверт у себя в руках.

— А где я вообще нахожусь?

Я оглядел незнакомую комнату, в ней стоял молодой человек, одетый в форму почтальона. Он был красивее актеров, которых обычно видишь в телевизоре, с длинными серебристыми волосами.

— Извините… А вы не подскажете, где я нахожусь?

Молодой человек почему-то посмотрел на меня озадаченно.

— В Лунной почтовой службе на Сумеречной аллее.

— А-а-а, на Сумеречной аллее… — Никогда не слышал о такой. И вообще, почему я на почте?

— Если ты дописал, то я заберу письмо.

— А-а-а… Но я не указал адресата и адрес.

— Не беспокойся. Ты уже сообщил, куда доставить.

— А, да? Правда?.. — Не очень понимая, что происходит, я отдал почтальону конверт.

— Мне нужно взять с тебя плату. Есть восемьдесят четыре иены?

— Восемьдесят четыре иены, восемьдесят четыре иены…

Я охлопал карманы штанов, но кошелька нигде не было. Засунув руку в нагрудный карман рубашки поло, наткнулся пальцами на монету. Сто иен.

— Этого хватит? Сдачу оставьте себе.

— Она мне не нужна, но сдачи нет, так что да, подойдет.

— Спасибо.

Поклонившись молодому человеку, я вышел из здания почты. Но был в замешательстве, ведь торговый райончик отличался от привычных.

Как же быть? Я не знал, как вернуться домой. Если заблужусь и обращусь в полицию, Мисаки с сыном опять разозлятся. Я так нервничал и был растерян, что чуть не уронил трость.

— Простите, а куда нужно идти, чтобы попасть домой? — спросил я у того молодого человека, вернувшись к нему на почту.

— Здесь лишь одна дорога, не заблудишься. Выйдя из отделения Лунной почтовой службы, поверни направо, и придешь к храму.

— Спасибо, вы очень добры.

Молодой человек оказался прав — я вышел к святилищу. Отсюда уж я найду путь домой. Но погодите-ка. Всегда ли тут была эта торговая улочка позади синтоистского храма? В голове стоял туман, я решил не углубляться в размышления и побрел домой. Только вот сумеречное небо стало цвета индиго.

Дом должен был найтись за тем поворотом, я уже почти дошел до него, как натолкнулся на сына, шедшего мне навстречу с фонарем.

— Папа, ты где вообще был?! — сердито отругал он, схватив меня за плечи.

— На почту заглянул… — отмахнулся я и попытался обойти его, но сын не отпустил.

— Какая еще почта?! Мисаки сказала мне, что ты пропал, пока она ходила в супермаркет за продуктами, и я отпросился пораньше с работы! Ну сколько раз тебе можно говорить — никуда не ходи один!

Похоже, он уже злился на меня. Не люблю, когда на меня злятся.

— Прости, что заставил тебя волноваться… — тихо пробормотал я.

И сын лишь вздохнул:

— Пошли домой. Мисаки тоже волнуется…

Когда мы вернулись, побледневшая Токи, моя жена, встретила нас на пороге.

— Отец! Слава богу, вы в порядке…

Токи закрыла лицо руками и беспомощно опустилась на пол.

— Мисаки, ты как?

Сын подбежал к Токи и помог ей встать. А ведь это моя обязанность как мужа, но я слишком медленно снимал обувь и не успел.

— Токи, прости, что я ушел один из дома…

Когда я взял за руку Токи, у которой и так блестели слезы на глазах, и стал извиняться, показалось, что она сейчас и вовсе разрыдается.

— Отец, мама уже…

— Ну хватит, Мисаки. Нет смысла рассказывать ему об этом…

— Тоже верно…

Сын и Токи, соприкоснувшись плечами, что-то обсуждали. Но я сегодня как-то устал, лягу, пожалуй, спать пораньше.

Мне кажется, я что-то забыл; может, завтра вспомню. Будет еще завтра и послезавтра, волноваться не о чем.

Ведь так, Токи?

Когда Суйгэцу вошел в маленькую стерильную безликую комнату, то увидел пожилую женщину в очках, она читала книгу, сидя в кровати.

— Ой, а вы кто? Пришли кого-то навестить, наверное? Вы ошиблись палатой.

Было видно, что женщина измучена, но она обратилась к Суйгэцу бодрым голосом, не выдающим болезнь.

— Нет, не навестить. Вы же Токи? Я пришел передать письмо.

— А, это я, да. Я, глядя на вас, подумала, что вы почтальон. Неужто в наши дни почтальоны доставляют письма даже в больничные палаты?

— Да.

Суйгэцу достал из своей сумки конверт и передал его Токи. Та удивленно заморгала:

— Ничего себе. Интересно, от кого же оно.

— От вашего мужа.

— Ого! Надо же! Удивительно! Я раньше никогда не получала от него писем.

И она так раскатисто рассмеялась, будто зазвонили в колокола.

— Мог бы и сам передать! Еще и специально вас попросил! Может, не хотел обсуждать тему письма вслух.

Суйгэцу не ответил, но Токи вроде убедила себя сама.

— Он с молодости такой застенчивый… — заметила она с мягкой улыбкой и открыла конверт. — Э-э-э. Что-что? Эм-м…

Ее глаза расширились от удивления.

— Этот мужчина… Такое… И еще таким неразборчивым почерком…

Рука с письмом дрожала, глаза стали влажными. Когда полились слезы, раздался тихий осторожный стук в палату.

Токи поспешно вытерла щеки и ответила «входите», но гостя не увидела.

— Он стал глуховатым; наверное, не услышал. Входи-и! — зычным голосом позвала Токи, словно скрывая смущение, и встала с кровати. Она пыталась выглядеть бодрой, но ноги ее слегка подкашивались.

— Мой муж каждый день приходит меня навестить. Я ему говорила не делать это так часто, ведь, даже находясь тут, он лишь угрюмо молчит. Почтальон…

Токи подошла к двери и оглянулась на Суйгэцу — но того уже не было.

Вернувшись на почту, Суйгэцу, как обычно, положил пустую сумку и пробормотал в пустоту:

— Он ведь не сказал «нынешней» жене. И символов в письме было немного, я смог пронести его в прошлое.

Суйгэцу, достав из нагрудного кармана монетку в сто иен, полученную от старика, поднес ее к лицу.

— Дополнительная услуга, на сдачу.