Лунная почтовая служба

Письмо пятое. Тебе, когда меня уже не станет

Очнувшись, я оказался на странной торговой улице. В пижаме, без обуви, в одних носках.

Если продолжу так идти, носки скоро испачкаются, и мама будет ругаться. Вздохнув, я осмотрел подошвы и огляделся, но тапочек нигде не было видно.

И все-таки где я?

Торговая улочка выглядела старее, чем окрестности бабулиного дома в деревне. Атмосфера напоминала папины любимые черно-белые фильмы. Но это были не просто старые здания — тут проглядывали элементы китайской архитектуры, как парк аттракционов, который мы когда-то посетили с родителями и в котором воссоздали облик старинного японского города. Только здесь все казалось немного странным.

А вообще, что я тут делаю? Я же вроде спал на своей больничной койке. Неужели во сне сбежал из больницы? То есть я лунатик?

Да, сейчас я госпитализирован. Уже полгода как перешел в пятый класс, но в школу так ни разу и не сходил.

Я родился с пороком сердца и с детства часто лежал в больнице. У меня какое-то сложное заболевание, которое нельзя вылечить операцией. С одной стороны, это хорошо — операции меня пугали, но взамен приходилось терпеть постоянные уколы, капельницы, обследования. И что-то это не особо помогало поправиться.

Наоборот, кажется, становилось только хуже. Я неоднократно лежал в больницах, но в этот раз все ощущалось по-другому. Врачи чаще заходили в палату, мама периодически выглядела так, будто вот-вот заплачет, а боль в груди не проходила сразу.

Но не такие уж это невыносимые страдания, поэтому я не хотел бы, чтобы мама и папа придавали им столько значения.

У меня есть новорожденный брат, и у родителей сейчас явно куча забот с ним, но они все равно каждый день меня навещают.

— Я в порядке! Я уже привык! Проводите больше времени с братишкой! — все говорил им я.

Ведь понимал, как сложно: малыши плачут каждый день, им часто нужно давать молочко, менять подгузники. Я видел брата лишь несколько раз — он родился во время моей госпитализации. С тех пор папа с мамой стали приходить ко мне по очереди. Им нужно было присматривать за малышом.

Я волновался, что с возрастом буду раздражать братика. Не хотел, чтобы возникало недопонимание, — у меня есть друзья по палате, я хорошо лажу с медсестрами, да и больницы совсем не пугают.

— Так, сперва попрошу какого-нибудь продавца отвести меня обратно в больницу.

Третий этаж отделения педиатрии областной больницы… Ага, даже адрес могу четко назвать. Все в порядке.

Мне казалось, я погрузился в сон под покровом ночи, но торговая улочка еще была залита вечерним светом. Шагая по гравийной дороге в одних носках, я попытался открыть дверь ближайшего магазинчика, но ничего не вышло.

— Что же такое…

Попытки не увенчались успехом. Ни этот, ни соседний, ни тот, что через дорогу. Неужели весь торговый район закрылся?

Вокруг не было ни души. Сверху свисали красные и белые фонари, и моя тень вытянулась до небывалых размеров.

Я немного испугался. На ум сразу пришли аниме, где ты забрел на незнакомую торговую улочку и перенесся в другой мир.

Сердце заколотилось, дыхание перехватило. Я ускорился.

Может, хоть где-то открыто. Хоть где-нибудь. Если не смогу вернуться в больницу, то я… я…

Я стучал в двери, пытался их открыть и уже почти выбился из сил, как в конце дороги увидел здание почты. Белое, квадратное, чем-то напоминающее больницу.

— О! Ура!

Я знал: почта не магазин, она не могла разориться. Проходил это на обществознании. Несмотря на то что не посещал уроки, я изучал все сам, да и в больнице вели занятия. И я ничуть не отставал от одноклассников, даже контрольные спокойно мог сдать.

Почтовое отделение походило на больницу; правда, створки тут были не автоматические. Я постучал в деревянную застекленную дверь, но ответа не последовало.

Можно ли ребенку одному сюда входить?

Я осторожно переступил порог почты, но внутри было совсем не так, как я ожидал.

И потолок, и пол деревянные, вместо электрических ламп горели фонари. За стойкой должен был сидеть почтальон, но там никого не оказалось. А в том месте, где обычно зона ожидания, располагались стол и стул. Выглядело тесновато.

Встав на мысочки, я начал рассматривать открытки и бумагу для писем на полках. Но на них не было ярких популярных персонажей, как в магазинчиках со всякими мелочами. Они были выполнены из японской бумаги, в сдержанном стиле. Среди них я нашел набор для писем с оттиском картофельной печати и взял его в руки.

— О, я в школе делал картофельную печать…

Когда еще был здоров и мог ходить на уроки, на занятии «Сделай сам новогоднюю открытку» мы принесли из дома картофель, ножичек, рисовали знаки зодиака и вырезали… Здорово было! Несмотря на сложности в школе, сейчас я помнил только приятные моменты. Странно.

— Посетитель? — раздался надо мной низкий, немного пугающий мужской голос.

Я поднял голову и увидел мужчину в зеленой униформе почтальона. Однако он отличался от всех знакомых мне взрослых, словно герой аниме, сошедший с экрана: длинные серебристые волосы, фиолетовые глаза, очень красивое лицо.

Несмотря на форму почтальона, парень совсем не выглядел добрым. Я задумался, но тут он выдал нечто странное:

— Эм… Ты что, не человек?

— Э-э-э, как ты смеешь такое говорить? Я еще не умер! И вполне себе реальный человек! — готовый расплакаться от злости, возразил я.

Неужели он намекает, что я призрак? А призрак — значит, уже мертвый человек! Мне неприятны такие страшилки. Я старался не думать, что могу быть на самом деле мертв, а не лежать на больничной койке.

— Не в этом смысле. — Парень слегка нахмурился. — Ты живой дух. Только твоя душа отделилась от тела и блуждает.

В свое время я прочел много книг об околосмертном опыте, там упоминался феномен выхода души из тела. Ясно, я не бродил во сне, а находился в астрале.

Так вот почему я не ощущал ни боли, ни тяжести в груди.

Как же странно: в такой тонкой пижаме и носках выйти на улицу — это должно было вызвать недомогание! Но даже при быстром шаге мне было легко. Видимо, мое состояние тому и причина.

— Человеческие дети здесь редкость, но живые духи тоже нечастые гости.

Красивый парень внимательно меня разглядывал. Руки вроде не просвечивали, да и в воздухе я тоже не парил. Как он понял…

— Да и ты довольно необычный взрослый!

Я собирался немного подразнить его этой фразой, но выражение лица у него осталось совершенно спокойным.

— Правда?

— Ага. Я не встречал людей с таким цветом волос. Да и на человека ты не особенно похож! Как бронзовая статуя в школе! Кажется, что ты даже на ощупь холодный.

Я думал, он разозлится, но на мгновение его глаза расширились в изумлении.

— А дети проницательны… — произнес он с легким недоумением.

Несмотря на мою наглость, в нем не было ни капли гнева или обиды, наоборот, его удивление выглядело искренним.

— А ты тут, на почте, работаешь?

— Да, я сотрудник Лунной почтовой службы. Суйгэцу. Прочти. — Он протянул лист.

На нем каллиграфическим почерком были написаны иероглифы. Их оказалось много[7], но суть я уловил. Первая строка гласила: «Правила пользования Лунной почтовой службой», но дальше был написан какой-то бред.

Я подумал, что это прикол и он хочет посмеяться над ребенком. Но меня так легко не обмануть!

— Недавно я читал о чем-то похожем в книжке. Там рассказывалось о письме от умершего человека, но это был чистый вымысел. В жизни так не бывает.

— Бывает. Здесь нереальный мир.

— Это как? Это же не рай?

Я засомневался. Обычно в таких книгах описывалось, что люди, испытавшие клиническую смерть, попадали на небеса и возвращались. Читая их, я всегда думал, что подобный опыт был только у вернувшихся; те же, кто не смог, просто умирали.

Но Суйгэцу не походил ни на ангела, ни на бога, ни на предка.

— Эта Сумеречная аллея расположена между миром духов и миром живых. Здесь держат торговые лавочки те, у кого нет другого пристанища, — духи и разные необычные существа.

Я был немного ошарашен. Не столько потому, в какое необычное место попал, это и так понятно, сколько потому, что Суйгэцу — дух, ёкай. Я ведь просто пошутил, когда говорил, что он не человек!

— Каждому, кто приходит сюда, есть что сообщить другому. И ты не исключение. Я доставляю ваши письма.

— Сообщить… Ну да, есть…

Успокоить маму и папу, чтобы они проводили больше времени с братишкой?

Но сейчас меня сильнее волновало другое…

— А если я напишу письмо, мне придется отсюда уйти?

— Ну, закончив дела, обычно уходят.

— Тогда я пока не буду писать! Такой выпал шанс! Я живой дух, и у меня ничуточки не болит в груди, когда хожу! Хочу играть!

Когда еще мне удастся побывать на странной Сумеречной аллее и поиграть с духом по имени Суйгэцу! Наконец я нормально себя чувствую, хочу больше всего разузнать! Как здорово двигаться и не беспокоиться о приступах! Может, мне навсегда остаться живым духом?!

— Лучше тебе не бродить по улице в таком виде. Нет гарантии, что не привлечешь внимания злых духов.

— А это значит, что ты хороший дух! Так я и знал!

Суйгэцу хоть и не добряк, но явно неплохой человек. Большинство взрослых сюсюкаются с больными детьми и всячески их балуют, а он спокойно общался. С ним оказалось очень комфортно. Грустно, когда к тебе относятся по-особенному и ты начинаешь воспринимать это как должное.

— Тогда я никуда не пойду! Я буду здесь, а ты поиграй со мной, Суйгэцу!

Я крепко сжал руку в белой перчатке и наконец увидел удивление на обычно непроницаемом лице.

— Играть, а как? — вымолвил Суйгэцу, похоже придя в замешательство.

Да чего он распереживался! Словно никогда в жизни не играл! Даже если он дух, что, ребенком не был?

Не обращая внимания на Суйгэцу, я приступил к исследованию почты. Начну-ка со стола, в котором есть ящички. Крышка так весело подрагивала.

— Суйгэцу! А можно я залезу посмотреть, что в ящиках стола лежит, а?

— Я не возражаю.

— А что это такое? Горелка и… маленькие свечки! Для писем? — рассматривая находки, спросил я.

Еще печатки и ложка. Больше походило на инструменты для научных экспериментов.

— Сургуч. Раньше им запечатывали конверты. Расплавляешь свечку и…

— О-о-о! Хочу попробовать! Можно-можно? — перебил я Суйгэцу и взволнованно подпрыгнул.

— Это уже после того, как письмо написано.

— А-а-а… Ну тогда, когда буду писать, тоже воспользуюсь! А пока потренируюсь!

— Потренируешься…

Суйгэцу, видимо смирившись с моим энтузиазмом, зажег горелку спичкой.

— Положи на ложку свечку вот так и растапливай.

— Ага!

Я выбрал маленькую оранжевую свечку и положил на ложку. Вау! Она мгновенно растаяла и превратилась в блестящую текущую массу — как шоколадка!

— Теперь выливай на конверт… и, пока воск не застыл, приложи печать, — подсказал Суйгэцу.

Он достал конверт, я капнул растопленным воском на заднюю сторону и прижал печать в нужном месте. Воск быстро застыл, я почувствовал, как он становится твердым.

Я убрал печать и увидел, как обычная оранжевая свечка превратилась в красивую объемную наклейку!

— Ух! Круто как! Получилось! Получилось!

Вспомнился один фантастический фильм, где тоже показывали такие сургучные печати. Они выглядят дорого и стильно благодаря затраченному на их создание времени. Тяжко было людям в прошлом проделывать такое с каждым письмом!

— А какой узор на этом штампе? Кошка?

— Лиса, — немного обиженно ответил Суйгэцу, обычно спокойный и хладнокровный.

Затем я начал рассматривать одну за другой открытки и наборы для писем на полках. Выглядело так, словно все вручную сделано лично Суйгэцу.

— Ой, сам так нарисовал? Сине-желтый лимонный узор.

— Это двухцветная гравюра.

— А они разве не черно-белые? Как такие мастерить?

Мы каждый год делали гравюры на уроках труда. В младших классах обычно наносили краску на вырезанные и приклеенные фигуры из цветного картона, а с четвертого класса начали вырезать узоры на деревянных досочках с помощью специального ножа.

— Сперва наношу один цвет только на часть узора. Затем, после оттиска, добавляю следующий цвет на другие части и снова отпечатываю на тот же лист.

— А, ясно! — кивнул я, хотя не до конца понял объяснения. — А как получился узор с осенними листочками?

— Разорвал на кусочки японскую бумагу и приклеивал.

— А такой прозрачный?

— Сложил один раз бумагу, затем вырезал ножницами.

— А это? Бумага немного шершавая.

— Это рельефная печать. На втором этаже отделения Лунной почтовой службы есть специальный станок.

Я долго осматривался, неторопливо задавал Суйгэцу множество вопросов об изготовлении этих чудесных вещей. Но вскоре закончил изучение полок и растерялся: что же делать дальше? Суйгэцу сам задал мне вопрос:

— Кому бы ты написал письмо?

— Маме с папой, наверное. У них родился малыш, но они все равно каждый день стараются меня навещать. Надо объяснить им, что я старший брат и все со мной будет в порядке.

— Хорошо. Тогда…

Я заметил на столе стеклянную ручку и не удержался.

— Можно попробую ей написать? — перебил я Суйгэцу и, притворяясь, что веселюсь, подбежал к столу. На секунду Суйгэцу замолчал, но не выдал своего удивления.

— Я не возражаю, но ты пока не будешь писать письмо?

— Не буду! Хочу еще играть!

Жалко, если все так быстро закончится. Мне столько времени нельзя было никуда выходить, хотелось побыть тут еще немного: поболтать с Суйгэцу, исследовать почту…

Делая вид, что не замечаю пристального взгляда Суйгэцу, я вертел в руках стеклянную ручку, а он подошел настолько близко, что почти коснулся меня. Я не мог не посмотреть на него.

— Слушай. Если долго оставаться в состоянии живого духа, то уже не сможешь вернуться в тело, — медленно и четко произнес Суйгэцу.

— Э-э-э…

— Если душа не вернется в тело, ты так и умрешь.

— Да знаю я!

Он произнес эти ужасные слова, но они меня не удивили.

Я уже сто раз читал истории о том, как душа покидает тело и исчезает. И людей, умерших после клинической смерти, наверняка в разы больше.

— А если знаешь, то зачем время-то тянешь?

Я немного удивился. Суйгэцу вроде не проявлял никакого интереса, но, выходит, он понимал, что я пытался задержаться, а не играл или исследовал почту.

— Так мне… страшно!

— Что именно?

— Когда я вернусь в собственное тело, то в груди снова заболит. В этот раз я могу просто умереть!

Я прекрасно понимал, почему врачи так часто заходят ко мне в палату и почему мама с папой каждый день навещают меня. Я знал, что жить мне оставалось недолго.

— Я не хочу умирать. Боюсь быть забытым. И я обманывал, что можно ко мне не приходить каждый день, лишь делал вид, что сильный! Честно говоря, мне очень грустно, когда мама с папой уходят домой. Я боюсь умереть в одиночестве!

Слезы хлынули из моих глаз.

Все это время я сдерживался. Думал, что, как только дам волю слезам, страхи станут реальностью. Я не мог никого спросить: «Я умираю?» Если бы мне соврали, по лицам все было бы понятно.

На самом деле хотелось плакать, бушевать, капризничать. Хотелось закричать: «Не уходите! Останьтесь со мной рядом навсегда!» Но была причина, по которой я не мог этого сделать.

— Я же старший брат. Нельзя думать только о себе, нужно быть терпеливым!

Мама однажды принесла в палату только родившегося маленького-премаленького братишку. Он показался еще более хрупким созданием, чем я сам. Я чувствовал необходимость его защищать и постоянно думал о том, что могу для него сделать, даже оставаясь в больнице.

Быть хорошим мальчиком. Сильным старшим братом. Не оставлять маму и папу одних.

Если бы я не доставлял хлопот родителям, то они бы проводили больше времени с младшим братом. А я этого не смог.

— Так вот чего ты хочешь на самом деле.

Я всхлипывал, шмыгал носом, и Суйгэцу положил мне руку на плечо.

— Напиши об этом в своем письме.

— Не могу… Ведь письма остаются навсегда. Не хочу, чтобы мама с папой вспоминали меня без улыбки. — Я хотел выглядеть достойно, даже когда меня не станет.

— И что будешь делать?

В этот момент я понял, что желаю оставить послание только одному человеку.

— Братишке… напишу письмо. Но он еще не умеет читать…

— Это не проблема. Можешь написать брату в будущее.

— Тогда братишке, когда ему будет столько же лет, сколько и мне сейчас… Сможешь?

— Да. Объем символов ограничен примерно одной открыткой. Выбирай любую.

Я вытер слезы и выбрал украшенную коллажем из рваной бумаги с осенними листочками.

— Ну тогда… Мне нужно опустить эту ручку в чернила и писать?

— Ага.

Я положил открытку на стол и осторожно окунул перо в чернила. Затем аккуратно вывел первую букву, но ее почти не было видно.

— Я не могу писать.

Слезы, которые только остановились, полились вновь.

— Такой сложной, взрослой ручкой не получается писать… У меня выходит только карандашом…

Возможно, я закатил истерику, понимая, что, едва допишу письмо, мне придется попрощаться с Суйгэцу. Я хотел оттянуть этот момент.

— А карандашом ты написать сможешь?

— Да… Я всегда им пользуюсь.

— Понял, — кивнул Суйгэцу и вышел из почты.

— Ну-у-у… Я не хочу оставаться один.

Но другого выбора не было, кроме как терпеливо ждать. Спустя минут десять Суйгэцу вернулся.

— Вот карандаш. Сможешь этим писать?

Он положил на стол наполовину сточенный карандаш HB, кончик которого был очень острым, словно вместо точилки владелец пользовался ножом.

— Ой… А откуда взял?

— В конце Сумеречной аллеи есть магазинчик сладостей… Взял у владельца.

— Ты одолжил карандаш в магазинчике сладостей, а не в канцелярском?

— Я тут больше никого не знаю.

Удивительно! У Суйгэцу был знакомый, у которого можно одолжить карандаш, и он специально для меня за ним сходил.

— Большое спасибо, Суйгэцу…

В груди стало так тепло и приятно. Я был рад, что взрослый проявил доброту и обращался со мной не как с ребенком.

Я бы тоже хотел иметь время, чтобы так же позаботиться о братике.

Карандаш удобно лег в руку, и писать им было очень просто. Чертить зеркальными буквами иероглифы сложно, и я использовал больше хираганы, чем обычно.

Подписавшись своим именем, вдруг вспомнил:

— Ой, забыл добавить важную вещь!

Пока я мучился, как же быть, Суйгэцу подошел ко мне с советом:

— В таких случаях просто пишут примечание.

— Примечание? Точно, спасибо!

На этом я дописал письмо младшему братику, вроде нормально вышло.

Да, именно я дал брату имя. Когда стало известно, что будет мальчик, мама спросила: «Как думаешь, как назвать?»

Я всегда любил космос и звезды, и было немного обидно, что меня самого звали Рику[9]. И я ответил, что было бы здорово назвать брата Сора — именем, написанным иероглифами, означающими «космос».

Мне было важно ему передать: его назвали в честь того, что я так сильно люблю.

А еще я должен был обязательно сообщить Соре, что даже взрослые иногда плачут, — вдруг он не знает. Во время маминых визитов я периодически замечал, что у нее красные глаза.

И я написал ему, чтобы он не забывал меня. Было немного страшно: вдруг, когда доставят это письмо, он уже позабудет. Поэтому я подписал: «Твой старший братик Рику». Надеялся, что это поможет ему вспомнить.

Я вложил открытку в конверт и запечатал свечкой цвета индиго — цветом ночного неба, моим любимым.

— Суйгэцу, я закончил!

— Принял письмо.

— Э-э-эх. Вот и подошло к концу мое пребывание здесь в качестве живого духа.

Я потянулся, зрение тут же помутнело, и, взглянув на руки, я увидел, как они постепенно расплываются по краям.

— Действительно, я исчезаю… Сразу как дописал письмо.

Суйгэцу что-то еще говорил, но я уже не мог расслышать слов.

— Суйгэцу! Спасибо тебе за все!

Интересно, услышал ли Суйгэцу мои последние слова? Не уверен… Но мне показалось, что он ответил: «Не за что».

— …ку! Рику!

Открыв глаза, я увидел маму и папу, склонившихся надо мной в слезах.

— Рику! Ох, слава богу!

— А? Что?

Я хотел спросить, почему они пришли навестить меня вдвоем, но голос не слушался. Что-то было не так с горлом, и чувствовалась тяжесть в теле, я не мог встать.

— Рику, ты все это время спал. Ты не просыпался с самого утра, и папа взял выходной на работе.

Родители крепко с двух сторон держали меня за руку, подсоединенную к капельнице.

Оранжевый свет проливался через окно. Выходит, я спал почти сутки.

Это потому что я, будучи живым духом, долго не возвращался в тело. Если бы еще немного затянул с написанием письма, то мог бы вообще не проснуться.

Спасибо Суйгэцу, что он убедил меня поскорее управиться.

Пришли медсестра и врач, и после различных анализов и обследований я расслабился.

Я наконец смог двигаться и съел весь ужин. Братишка Сора сегодня, похоже, находился в центре временного ухода за детьми.

— Пап, мам. Хочу вас кое о чем спросить, — начал я после ужина, попивая теплый ячменный чай из пластикового стаканчика.

Если я поскорее не выскажу мысли, пришедшие в голову во время написания письма, вся смелость быстро улетучится.

— Что такое, дорогой? — нежно спросила мама.

— Сколько я еще проживу?

Улыбавшиеся родители в тот же миг потеряли дар речи.

— Рику… почему ты об этом спрашиваешь… — произнесла мама с нервной дрожью в голосе, папа же молчал.

— Я понимаю, что жить мне осталось недолго. Поэтому хотел бы узнать, сколько времени в запасе, — твердо сказал я с самым серьезным выражением лица. Я надеялся, они поймут, что я не ребенок, которого необходимо жалеть, мне нужна правда.

— Рику…

Отец с мамой переглянулись.

— Я хочу кое-что сделать в оставшееся время, — с улыбкой произнес я, но мама с папой расплакались прямо на моих глазах.

После этого они организовали встречу с врачом, чтобы я непосредственно от него узнал о состоянии сердца и прогнозах.

Жить мне осталось примерно год.

Странное ощущение — вроде и слишком мало, и одновременно много.

На вопрос, увеличится ли продолжительность жизни, если я останусь в больнице, ответ был «нет». В больнице могли лишь облегчить страдания с помощью лекарств и капельниц.

— В таком случае я хочу вернуться домой, — попросил я.

Думал, мама с папой будут против, но они уговорили врача перевести меня на домашнее лечение.

Так я выписался из больницы и впервые вернулся в дом, где жил младший братишка.

Я решил, что хочу успеть сделать три дела, пока жив.

Первое — больше узнать о космосе. Отец пообещал отвезти меня в космический центр, когда мне станет получше.

Второе — читать как можно больше книжек младшему брату. Он пока понимал только книжки для малышей с картинками, а мои для него были сложноваты, но я объяснял ему, показывая иллюстрации, что вот эта планета с кольцом — Сатурн, а вот этот большой шар — Юпитер.

Третье — тренироваться рисовать стеклянной ручкой буквы и картинки. Мне было обидно, что в Сумеречном почтовом отделении вышли очень бледные линии. Мама удивилась: «Откуда ты знаешь про стеклянные ручки?» Я объяснил, что увидел по телевизору и захотел попробовать. И мне купили синие чернила и голубую стеклянную ручку, точно такую же, как у Суйгэцу.

За год я успел побывать в космическом центре, прочитать кучу книг про космос, пообщаться с братишкой. И стеклянной ручкой тоже научился легко рисовать буквы и картинки, мои рисунки разноцветными чернилами даже заняли призовые места на городской выставке.

Я сделал многое из того, что хотел, провел массу времени с младшим братом как настоящий старший. Мне удалось прожить чуть больше года, и я присутствовал на церемонии окончания начальной школы, пусть и в инвалидной коляске.

Но мой последний день наступил перед началом средней школы.

Мама плакала. Отец тоже. Годовалый братик удивленно на меня смотрел.

Мне было так больно, но сейчас стало совсем легко. Я хотел им сказать, что все в порядке, но губы уже не шевелились. В глазах тоже постепенно темнело.

Хорошую я прожил жизнь!.. Мне исполнилось всего двенадцать лет, я был еще совсем ребенком, но ощущал безграничное счастье.

Я радовался тому, что родился у моих папы с мамой, что повстречал на жизненном пути добрых врачей и медсестер. Был благодарен одноклассникам за множество бумажных журавликов[10] и писем. Рад, что смог стать старшим братиком Соры.

Поэтому не плачьте. Вспоминайте меня с улыбкой.

Ну что ж, я первым отправляюсь в рай, до встречи!

Прощайте!

Когда Суйгэцу окликнул мальчика с рюкзаком за спиной, в его памяти слишком четко возник образ другого знакомого мальчика, и он прищурился.

— Почтальон? — спросил паренек с умными глазами.

— Да, верно. У меня письмо от твоего старшего брата.

— Э-э-э! Ведь мой брат… когда я еще был маленьким…

— Да. Он написал его перед смертью и передал мне.

— Правда?!

Суйгэцу отдал конверт с узором осенних листьев, и мальчик радостно его взял и аккуратно убрал в рюкзак, «чтобы не испачкалось». Видимо, спокойно собирался прочесть его дома.

— Ты помнишь своего старшего брата?

— Конечно! — с блеском в глазах ответил мальчик. — Родители постоянно рассказывают о братике, да и дома осталось много его книжек, теперь я их читаю! Братик был таким умным! Даже в начальной школе читал столько сложных книг!

Словно не в силах сдержать гордость, мальчик делился воспоминаниями о брате. Равняется на него, похоже…

— А еще братик очень любил космос и мечтал стать космонавтом! Поэтому я обязательно стану космонавтом и покажу ему виды из космоса!

— Вот как.

— Ну, пока-пока, почтальон! Спасибо за письмо!

Мальчик помахал рукой и побежал в сторону жилых домов. Его силуэт на закате напоминал когда-то знакомого мальчугана.

Вернувшись на почту, Суйгэцу достал конверт с оранжевой сургучной печатью и бережно положил на подоконник.

— Не стоило беспокоиться, что тебя забудут, — с легкой ноткой скорби произнес он, глядя на конверт.