Светлана Алешина Любопытство не порок

Глава 1

Не люблю я понедельники. Больше скажу: я побаиваюсь их.

Создается впечатление, что за выходные дни какие-то зловредные черти или кикиморы выдумывают гадости, которые они в понедельники с радостью и выплескивают на кого ни попадя. На меня, например.

А может быть, я и зря так на потусторонние силы, может, все гораздо проще…

Как бы там ни было, но тот понедельничек был всем понедельникам образец и апофеоз. Лучше бы я не пошла на работу, честное слово. Отсидела бы тихо и спокойно дома весь этот день, и, глядишь, миновали бы меня нагрянувшие удовольствия.

Хотя от нашей действительности спрятаться методом страуса удается далеко не всем. У меня еще ни разу не получалось.

Самое обидное, что день начался простенько, как обычно. Ничто не предвещало неприятностей. Единственное, конечно, что могло немножко отравить жизнь, так это то, что на дворе стоял ноябрь, неминуемо переходящий в мерзкую волжскую зиму. Но это же было на улице, то есть за окном, и редко касалось меня лично – «Лада» пыхтела исправно и не огорчала меня своими поломками, наверное, ей тоже не хотелось мерзнуть в незнакомых помещениях станций техобслуживания.

Утром, как только я появилась на работе, в мой кабинет с макетом номера зашел Сергей Иванович Кряжимский.

Сергей Иванович – самый старший наш сотрудник, его стаж в тарасовской журналистике исчисляется не одним десятком лет.

В те, прямо скажем, нередкие моменты моей хлопотной жизни, когда меня захлестывает очередное интересное расследование, Сергей Иванович спокойно взваливает на свои плечи всю редакторскую и руководящую работу в газете и справляется с этим просто блистательно.

После того как мы с ним обсудили все детали будущего номера, я заметила, что Сергей Иванович как-то странно замялся и вместо того, чтобы уйти к себе, уселся в кресло плотнее.

– Ольга Юрьевна! – начал он с каким-то возвышенным пафосом в голосе, и я сразу поняла, что милейший мой Сергей Иванович хочет о чем-то попросить, но почему-то не решается.

– Что-то случилось? – сразу же пугаясь, спросила я. Не выношу неизвестности. Когда грядет что-то для меня неожиданное, я чувствую себя маленькой и глупой.

– Пока нет, но осталось совсем немного времени до того, как… – с непонятной улыбкой попытался успокоить меня Сергей Иванович, но только переполошил еще больше. – Я хотел попросить вас о небольшом одолжении, Ольга Юрьевна. Понимаете ли…

Сергей Иванович сделал паузу, а я, подперев ладонью щеку, приготовилась внимательно слушать. Я уже заранее чувствовала, что он попросит о чем-то настолько необременительном, что я не просто с радостью соглашусь, но даже и попеняю ему за его длинное предисловие.

В общем, так оно и вышло.

Сергей Иванович имеет такую прорву знакомых, что создается впечатление, что он знает в городе все и всех. Вот и сейчас Кряжимский рассказывал мне о великолепных чудиках – о тарасовских коллекционерах и собирателях, кладущих жизнь на алтарь своих страстей. Причем по большому счету такому фанатику глубоко плевать, что его коллекция ржавых гвоздей, например, никого больше, кроме него, не интересует.

Один мой знакомый, тоже собиратель, имеет коллекцию ключей, так он просто дрожит от умиления, раскладывая перед собой свои сокровища.

Смела бы их все щеткой прямо в мусоропровод без сожаления, честное слово. Однако, дорожа хорошими отношениями, я старательно делаю заинтересованный вид, когда мне показывают этот утиль, и мощным усилием воли сдерживаю зевательные рефлексы. Я классный товарищ и вообще очень тактичная девушка.

Но не буду отвлекаться.

Вдохновленный вниманием с моей стороны, Сергей Иванович вошел во вкус своей речуги и стал перечислять всех известных в нашем городе коллекционеров.

Я уже начала часто моргать и хмуриться, с трудом удерживая печать глубоких мыслей на челе, когда в кабинет заглянула Маринка с подносом в руках.

– Кофе пить будем? – спросила она у нас.

Я не ответила Маринке из принципа, потому что знала: ответа она и не ждет.

Маринка принялась аккуратно расставлять посуду на кофейном столике, а я, воспользовавшись тем, что Сергей Иванович отвлекся, напрямую спросила у него: о чем, собственно, идет речь?

Сбившийся с ритма Сергей Иванович скомкал свою, как видно, заранее заготовленную лекцию и закончил просто и ясно, предложив мне, чтобы наша газета выступила пресс-спонсором объединенной выставки частных коллекций и работ молодых художников, которая на днях должна была открыться в помещении «Арт-галереи».

– Вы понимаете, Ольга Юрьевна, – снова он затянул заунывную песню уговаривания. – У молодежи денег просто нет, а коллекционеры… – Кряжимский задумчиво пожевал губами и обтекаемо вывел:

– Люди очень сложные. С одной стороны, они, конечно, увлеченные и в этом смысле добрые и наивные, как дети, щедрые и безалаберные. С другой – очень прижимистые и не прочь продать что-нибудь подороже из своих несметных сокровищ, чтобы на вырученные деньги…

– Накупить еще какого-нибудь дерьма, – встряла Маринка с очень верной, на мой взгляд, оценкой явления и тут же спохватилась:

– Ой, извините, Сергей Иванович, я правда не хотела…

– Да, в чем-то вы, может быть, и правы, – улыбнулся ей Кряжимский, – но не совсем. Я не стал бы говорить так категорично. Вот есть у меня один знакомый коллекционер спичечных этикеток. Это называется филумения. Так вот, он уже пенсионер и до сих пор ходит по всяким разным злачным местам, встречается с людьми, ищет, выменивает, покупает раритеты для своей коллекции…

– Несчастная его жена, – понимающе кивнула Маринка. – Я уже налила, прошу, коллеги…

– Вопрос решен, Сергей Иванович, – сказала я, приподнимаясь с кресла, – с моей стороны никаких препятствий не будет. Напишите серию статей, будем публиковать по одной. Можно даже пустить их частью на первой полосе, а продолжение будет на второй, например…

Мы перешли за кофейный столик, и тема разговора слегка изменилась.

– Вы понимаете, – продолжил Сергей Иванович, – достаточно будет одной приличного размера статьи, потому что презентация, собственно, уже завтра… До последнего дня искали, кто бы взялся напечатать, и только вчера вечером вышли на меня…

– А вы на меня, – поддержала я его мысль.

– Да, а я как бы на вас, – кивнул Кряжимский.

– Вот еще заладили: я на вас, вы на меня, словно и не о работе говорите, – проворчала Маринка и спросила:

– А мы это сделаем совсем бесплатно, да?

Сергей Иванович застенчиво кашлянул.

– Мгм, я думаю… – начал он, жалобно поглядывая на меня, но Маринка нетерпеливо его перебила:

– А ведь пресс-спонсоров принято приглашать на презентацию, я правильно понимаю? – задала она еще один неожиданный вопрос.

– О, подруга, неужели ты хочешь халявных бутербродов? – удивилась я.

– Ты никогда меня не понимала, – скорбно поджала губы Маринка, – просто я как раз завтра планирую наконец закончить свой новый костюмчик – помнишь, я тебе говорила: черный в тонкую полосочку? Мне нужно будет срочно его обновить. Презентация мне подойдет.

– Я рада за тебя, – кивнула я Маринке. – Видите, Сергей Иванович, как все оказалось кстати, а вы волновались. Если бы не получилось этого пресс-спонсорства, пришлось бы его выдумать.

Сергей Иванович промолчал, а Маринка вдруг звучно хлопнула себя ладонью по лбу.

Бли-ин! Совсем забыла! – вскричала она. – Оля, ты мне сегодня будешь очень нужна! Мне надо съездить в одно место.

Ну да? – недоверчиво спросила я. – А может быть, ты лучше возьмешь такси?

Маринка состроила гримасу недовольства и, надувшись, запыхтела:

– А с кем я буду советоваться о сложностях своей несчастной жизни – с таксистом, что ли? Ты не понимаешь, это и тебе будет нужно…

Маринка подлила себе еще кофе, Сергей Иванович, решивший все свои вопросы и допивший кофе, тихонько поднялся.

Пойду я щелкать клавиатурой, Ольга Юрьевна, спасибо за то, что пошли навстречу…

Сергей Иванович, – покачала я головой, – мне иногда становится так неудобно.., можно подумать, мы с вами мало знакомы или то, что вы попросили, это вообще нечто из ряда вон… Я о6ижусь, честное слово.

Кряжимский ушел, мы с Маринкой остались, и я приготовилась внимательно выслушать очередную ее бредовую идею. В том, что идея будет именно такая, у меня сомнений не было.

– Короче, – напористым голосом начала Маринка, – ты помнишь Ольгу Самсонову? Хотя ты ее помнить не можешь, она в нашем университете не училась, а я ее знаю, потому что мы бывшие соседки, ну это, в общем, и неважно…

Я пропустила мимо ушей классическое Маринкино вступление – просто она не может по-другому, а воевать с ней я устала.

Так вот, слушай сюда. – Маринка схватила меня за руку, чтобы я не отвлекалась, и вдохновенно продолжила:

– Есть одна баба, ну женщина то есть, она потомственная гадалка и колдунья, все-все точно рассказывает и предсказывает будущее. Ольге точно нагадала, что она с мужем разведется, так и получается…

Развелась, что ли? – лениво спросила я, подливая себе кофе.

Нет еще, но дело к тому идет. Короче, сегодня едем. Адрес я записала, нужно будет еще созвониться предварительно, но я это до обеда успею сделать…

Маринка замолчала, очевидно, ожидая от меня восторженной реакции, но ее, разумеется, не последовало. Я наслаждалась тишиной. Нравится мне пить кофе в тишине, и ничего с собою поделать не могу.

– Ага! Задумалась! – возликовала Маринка, приняв мое молчание за онемение от радости, и стала пояснять, куда нам нужно будет ехать. Я промолчала и на этот раз, все равно на сегодняшний вечер у меня ничего не запланировано, почему бы и не покататься?

Когда моя очередная чашка заканчивалась и в кофейнике показалось дно, подошло время для возврата к рабочему настроению. Тут как раз и дверь кабинета плавно отворилась, и опять появился Кряжимский.

– Прошу меня простить, дамы, – как всегда витиевато высказался он, – к вам, Ольга Юрьевна, пришел Спиридонов Николай Игнатьевич.

Я кивнула и тут же встала со стула и направилась к своему столу. Маринка принялась спешно убирать посуду на поднос.

– Кто он такой, Сергей Иванович? – спросила я, раздумывая, закурить мне или нет. Мое решение зависело от ответа Сергея Ивановича. Фамилия Спиридонов мне ни о чем не говорила.

– Это легенда нашего города, – сказал Кряжимский, – старейший работник Татищевского музея, нашей знаменитой картинной галереи. Тарасов ему обязан тем, что во времена Сталина Спиридонов прятал в запасниках картины эмигрантов из группы «Бубновый валет» и иконы из коллекции купца Рыбникова, во времена Хрущева и Фурцевой он сумел сохранить нам Фалька и Кандинского. Заслуги этого человека очень велики. – Кряжимский, казалось, вошел в некий транс, до того, видно, был потрясен явлением Спиридонова в редакции газеты «Свидетель».

Я со вздохом спрятала пачку «Русского стиля» в ящик стола.

– А его визит как-то связан с выставкой частных коллекций? – уточнила я.

– Вряд ли, – ответил Сергей Иванович, – вряд ли, хотя он и знаком со всеми собирателями, но причина визита у него иная. Мне он отказался ее назвать.

Маринка во время нашего разговора, помогая себе ногой, приотворила дверь кабинета и вышла, унося с собою поднос.

– Ну, хорошо, пригласите его, – сказала я, отодвигая в сторону пухлую пачку документов, лежащую на столе передо мною, – любопытно будет узнать, чем мы обязаны столь достойному гостю.

Кряжимский вышел и вскоре появился вместе со Спиридоновым. Сергей Иванович довел посетителя до стула, стоящего напротив меня, помялся секунду, представил нас друг другу и пробормотал:

– Ну, теперь я вас оставлю, господа.

После чего Кряжимский вышел, бережно прикрыв за собою дверь.

Я поздоровалась и рассмотрела «легенду нашего города», если верить определению Кряжимского, а не верить я не имела никаких оснований.

Спиридонов был высок, лыс, лет семидесяти. Он был в мятом плаще бывшего бежевого цвета. Из-под плаща выглядывал допотопный коричневый галстук. Честно говоря, если бы я заранее не знала, что передо мною сидит заслуженный работник культуры, я бы.., не знаю за кого его приняла, случайно встретив на улице, например.

Я рассматривала Спиридонова, сам же Николай Игнатьевич сидел на стуле сгорбившись, и глаза его были устремлены куда-то в пространство.

Я кашлянула несколько раз. Сначала тихо, потом погромче. Спиридонов казался глубоко погруженным в свои мысли и совершенно не обращал внимания на то, что происходит вокруг него.

Я откинулась в кресле назад и, пошарив в ящике стола, снова достала свою пачку сигарет. Теперь мне уже показалось, что мой посетитель вполне миролюбиво отнесется к тому, что я закурю, к тому же это давало мне неплохой повод привлечь его внимание.

Я выудила сигарету и покатала ее в пальцах.

Вы разрешите? – негромко спросила я.

Что? – Спиридонов словно очнулся и рассеянно посмотрел на меня.

Я показала ему сигарету.

– Спасибо, у меня есть свои, – тихим, каким-то погасшим, что ли, голосом сказал Спиридонов и достал из кармана плаща мятую пачку «Явы» и коробок спичек.

Я подвинула ближе к гостю пепельницу, он закурил и наконец обратил на меня внимание.

– Я много слышал о вас, – сказал он голосом, лишенным каких бы то ни было эмоций, – но не думал, что нам придется когда-либо встретиться…

Он вздохнул и улыбнулся как-то жалко, словно еле сдерживался, чтобы не заплакать.

Я молчала, удивленная его поведением. Спиридонов мне показался удрученным и очень уставшим, и я решила дать ему высказаться не спеша.

– У вас что-то произошло, какие-то неприятности? – спросила я, проникаясь помимо воли симпатией и жалостью к этому странному человеку.

Да, наверное, – ответил он, – в вашу газету так просто ведь не приходят… Я иногда читал, вы пишете… Остро, да… – он снова помолчал и, затянувшись своей «Явой» несколько раз, спросил:

– Я помню, в каком-то вашем номере публиковались письма читателей…

Я кивнула.

– В общем, это наша обычная практика: если письмо нам представляется интересным, мы никогда не откажемся от публикации, – сказала я и замолчала.

Было видно, что Спиридонов словно борется с собой, и во мне тут же поднялось все мое неуемное любопытство, но я сдерживалась. Я четко понимала, что такой человек, как он, не пришел бы к нам с ерундой, и то, что он собирается сказать, может оказаться информационной бомбой.

– Я тоже принес вам письмо, – сказал Спиридонов, – только я хочу, чтобы оно было опубликовано после моей смерти. – Он улыбнулся и прибавил:

– Этого ждать недолго, уверяю вас…

– Николай Игнатьевич! – Я повысила голос:

– Ну что вы такое говорите!

Спиридонов пристально посмотрел на меня.

– У меня есть основания для этого, – сказал он. – Понимаете… – Он замялся и вопросительно взглянул на меня.

– Ольга Юрьевна, – подсказала я.

– Да, Ольга Юрьевна, – повторил он медленно, – я попал в сложную ситуацию, из которой рационального выхода не вижу… Остается искать иррациональный. – Он положил докуренную сигарету в пепельницу и, вздохнув, достал следующую. – И, кажется, я его нашел…

Я вздрогнула.

– Что вы хотите этим сказать? – сразу же упавшим голосом произнесла я. – Уж не собираетесь ли вы…

Спиридонов вздохнул.

– Дело вот в чем, – произнес он. – Вы знаете, что я работаю в картинной галерее.., вот уже скоро сорок лет, м-да.., так вот, наша система хранения экспонатов, описание их, приведение в порядок фондов и запасников находится в состоянии безобразнейшем…

Я кивнула, потому что действительно имела некоторое представление об этом.

– Все в основном держится на честности, порядочности и профессионализме персонала, – продолжал Спиридонов. – На том и стоим. Доверие друг к другу, общее дело, служение – извините за громкое слово – вечности. Власти меняются, пристрастия власть имущих – тоже. Искусство живет и развивается по своим логическим законам и не подчиняется сиюминутным требованиям политики… Если, однако, в нашем, так сказать, стаде заводится хоть одна паршивая овца, то это настоящее несчастье…

Спиридонов опустил глаза и продолжил тише и медленнее:

– У нас произошло ЧП, пропала одна картина, ранний вариант «Майского букета» ван Хольмса… Прекрасная вещь, из бывшего собрания графа Нарышкина… Картина хранилась в моем отделе, ключи только у меня и у моих сотрудников, печать моя… За сорок лет впервые случился такой кошмар. – Голос у Спиридонова дрогнул, и он замолчал, успокаиваясь, потом взял себя в руки. – Официальных обвинений мне не предъявили, но директор предложил уволиться по собственному желанию, следователь – резвый мальчонка из прокуратуры – прямо говорил в лицо и мне, и моим товарищам.., что он просто не сумел найти достаточных оснований для возбуждения дела против меня по обвинению в воровстве. Вы понимаете, простите, как вас?..

– Ольга Юрьевна, – тихо подсказала я.

– Да-да, – продолжил Спиридонов. – Кто-то поверил, я же вижу, кто-то не поверил в мою виновность. Однако результат один: дело заминается только потому, как мне сказал этот наглец – наш директор, – что за меня вступился коллектив, учтены мои прошлые заслуги… Вы понимаете: не имей я известности как искусствовед, меня бы осудили и, может быть, даже посадили в тюрьму. Но весь ужас в том, что меня, невиновного, засудили бы, формально справедливость восторжествовала бы, но картину бы все равно не нашли, потому что я ее не брал. Вы это понимаете?

Спиридонов поднял на меня повлажневшие глаза и почти прошептал:

– Ван Хольмс… – Подымив сигаретой, он продолжил более спокойно:

– Одним словом, вот вам мое письмо. – Николай Игнатьевич вынул из внутреннего кармана плаща конверт, помявшийся на углах, и аккуратно положил на стол перед собой. – Я нарочно принес сам, не стал доверять почте. Секретов тут никаких нет, но по закону парных случаев оно могло бы пропасть, и тогда пропал бы и смысл всего… Здесь я объясняю причины и обращаю внимание, что главное – вовсе не наказать виновного, бог с ними, с уродами несчастными, главное – вернуть эту вещь и не допустить пропажи других. Сами понимаете, наверное, что если канал не перекрыть, то по нему могут уйти и другие культурные ценности… – Спиридонов помолчал:

– Что-то я, наверное, и не успел, – задумчиво проговорил он. – Совместная выставка частных коллекций и молодых живописцев, дело очень странное…

Я при этих словах вздрогнула и потрясенно посмотрела на него.

Спиридонов не заметил моей реакции, он был весь в своих мыслях. Потом махнул рукой с сигаретой, при этом пепел осыпался ему на плащ.

– Вы девушка молодая, – продолжил Николай Игнатьевич, – и, возможно, будете сомневаться в моих словах, но поверьте пока на слово: все пройдет. Мы пережили ужасные времена, и они благополучно прошли, пройдут и эти, и музеи будут нормально работать. Им государство и меценаты станут отпускать достаточно средств…

Спиридонов продолжал говорить, но я его уже не слушала, я поняла смысл передачи им письма и сейчас лихорадочно искала выход из создавшегося положения. Мне страшно было подумать, что после того как Николай Игнатьевич выйдет отсюда, его уже, может, никто и не увидит живым… Однако что могла я ему сказать, чтобы он прислушался к моему мнению? Мне, которая ему годится во внучки, попытаться доказать, что он не прав, что он погорячился… Да Николай Игнатьевич просто не станет слушать. Но что-то делать нужно было…

– В общем, это все, что я хотел вам сказать, – закончил Спиридонов. – Пожалуйста, не потеряйте мое письмо, вы уж меня извините, но я перестраховался немного. У одного моего старого друга, – он улыбнулся, – почти такого же старого, как и я сам, я оставил второй вариант письма.., но это так, на всякий случай…

Спиридонов поднялся, встала и я.

– Я выполню вашу просьбу, Николай Игнатьевич, не волнуйтесь, пожалуйста… А может быть, мы опубликуем ваше мнение по этому вопросу и подождем официальной реакции властей? Если ее не будет, то мы дадим серию статей и в конце концов побудим их к действиям..

Их ничто не может побудить к действиям, кроме народного мнения, выраженного определенно, уж поверьте мне, Ольга…

Юрьевна, – подсказала я.

* * *

Ну да-да, а мнение народа может возбудить только чувство, эмоция. Логика и точные построения, обращенные к разуму, тут ни к чему не приведут… Народ – это… – Тут Спиридонов слабо махнул рукой, пробормотал «до свидания», повернулся и побрел к двери.

Подождите, Николай Игнатьевич, – выкрикнула я, и он остановился и оглянулся.

– Я вам сейчас дам машину, доедете спокойно до дома, хорошо?

Спиридонов пожал плечами и снова повернулся к двери.

Я ткнула пальцем в кнопку селектора и начала барабанить по ней, словно выбивала морзянку ключом рации.

Дверь кабинета отворилась, и в него заглянула Маринка с растерянным выражением на лице: я никогда себе не позволяла вызывать ее столь бесцеремонным способом.

– Виктора сюда! – скомандовала я и добавила громче:

– Срочно!

Маринка приоткрыла рот, но ничего не ответила и выскочила, захлопнув за собой дверь.

Послышался ее взволнованный голос – она кричала в трубку телефона:

– Виктор, Виктор, ты там? Если ты там, срочно к Ольге Юрьевне, срочно, ты понял меня?!

Наводить панику – один из Маринкиных талантов, это у нее получается настолько лихо и профессионально, что попытки любого другого человека действовать в этой области смотрятся жалким дилетантством.

– Сколько суеты, – спокойно прокомментировал развернувшиеся вокруг него события Спиридонов, – я бы и на троллейбусе доехал…

– Такие люди, как вы, – весьма нечастые гости у нас, – сказала я, подходя к нему. – Пойдемте, я вас провожу, для нас большая честь принимать вас у себя…

Мы вместе вышли из кабинета.

– Я здесь, – слева от меня послышался спокойный голос нашего фотографа Виктора, знаменитого молчуна и поистине самого надежного мужчины, которого я только встречала в своей жизни.

Виктор служил в Афганистане в войсках специального назначения, и его боевые навыки здорово пригодились ему в мирной жизни. Например, он несколько раз спасал мне жизнь. При всем этом он был замкнут, молчалив, обязателен и надежен. А Маринка, швабра, уже не один год морочила парню голову и вела себя непростительно легкомысленно и, я бы сказала, глупо. Правда, в какой-то момент мы все были уверены, что у Маринки с Виктором даже что-то «оформилось». Но все как внезапно началось, так же неожиданно и закончилось. Маринка, по своему обыкновению, на мои вопросы делала круглые глаза и всячески отговаривалась, ну а Виктор как всегда молчал с прежней невозмутимостью.

А между прочим, разрыв с Виктором я считаю самой большой Маринкиной глупостью.

– Виктор, отвези, пожалуйста, Николая Игнатьевича домой, – сказала я Виктору, протягивая ключи от своей машины и незаметно придерживая его за локоть.

Спиридонов, не торопясь, пошел к выходу.

– Проводи его, пожалуйста, до самого дома, – быстро проговорила я Виктору. – Я опасаюсь, как бы он с собой чего не сотворил, не выпускай его из виду ни на секунду, пожалуйста…

Виктор спокойно мне ответил:

– Понял, – и направился вслед за Спиридоновым.

Я окликнула Кряжимского, вставшего со своего места и тоже пошедшего за Николаем Игнатьевичем.

– Сергей Иванович, можно вас?

Кряжимский подошел, оглядываясь на входную дверь.

– Сергей Иванович, – я потрясла его за рукав пиджака, и Кряжимский удивленно воззрился на меня, – срочно звоните каким-нибудь его знакомым и друзьям, пусть едут к нему домой и не оставляют одного. Вы меня поняли? Вы поняли меня, Сергей Иванович?!

– Д-да, кажется, – пробормотал Кряжимский, по инерции сделал шаг к выходу, потом взглянул на меня и пошел к Маринкиному столу, где стоял телефон, на ходу доставая из кармана пиджака пухлую записную книжку. Я постояла еще несколько минут перед кабинетом, подумала, все ли я сделала, что можно, и медленно вернулась к себе. Настроение у меня было ужасным.

Подойдя к своему столу, я обошла его, упала в кресло и закурила. Меня била противная мелкая дрожь.

Вбежала взволнованная Маринка.

– Что случилось? – выкрикнула она, не забыв тщательно прикрыть за собою дверь, чтобы ничто не отвлекло меня от ожидаемого ею пересказа событий. – Я так перепугалась за тебя! Не молчи, не молчи, что ему было нужно?

Я устало махнула рукой:

– Потом, Марин, потом, не могу сейчас…

Но разве Маринка отстанет, если ее мучает любопытство?

Через пять минут она уже знала все и ругала вовсю наши доблестные органы правопорядка, Министерство культуры и все ЮНЕСКО в придачу. Чтобы пресечь ее вербальную атаку на меня, я попросила кофе.

– Сейчас сделаю! Нет, ну надо же: такого человека обвинить в краже! Да я думаю, если бы он захотел, он за свою жизнь половину музея бы перетаскал к себе домой, но он же этого не сделал!

Продолжая возмущаться, Маринка наконец-то вышла и оставила меня одну. Я слышала ее громкий голос, доносившийся из-за двери. Она со всеми подробностями рассказывала Сергею Ивановичу то, что узнала от меня. Существенным плюсом для меня в этом было то, что я избежала участи повторять то же самое еще и Кряжимскому.

Однако, слушая Маринку, я внезапно приняла решение, которое почему-то сразу мне в

Голову не пришло.

Я подошла к вешалке и надела плащ, обернулась и вспомнила, что забыла сумку. Взяв ее и проверив, что редакционное удостоверение лежит на месте, я вышла из кабинета.

Сергей Иванович стоял у Маринкиного стола и с кем-то говорил по телефону, увидев меня, он кивнул и быстро закончил разговор.

– Я двоим позвонил. Диван уже выехал к Спиридонову, второго не было дома, но жена обещала ему передать. Сейчас еще попробую найти кое-кого…

Кряжимский опять зарылся в свою записную книжку.

– Какой такой диван? – спросила Маринка.

– Это стариннейший приятель Спиридонова. Они вместе работали раньше в музее, – ответил Сергей Иванович, – его фамилия Диванов…

– А, поняла, поняла, – закивала Маринка. – А то я удивилась даже: какой диван?

– Предлагаю прокатиться до картинной галереи, Сергей Иванович, – предложила я Кряжимскому, – изучим обстановку на месте. Может быть, мы с вами сумеем решись этот вопрос с другого конца.

* * *

– Конечно, правильно, согласен, – сразу же ответил он и пошел одеваться.

– Ты поговори с этим директором, договори так, чтобы у него очи повылазили, – дала мне задание Маринка и резкими движениями принялась наводить порядок на своем столе.

Это означало, что она очень нервничает и пытается успокоиться.

Загрузка...