Любовница

Глава шестая

— Меня уволили с работы.

Может быть, так и нужно — подкупающая прямота. Все, кто подбивает клинья — Павел ведь пытается меня закадрить? — должны знать, с чем, с кем им предстоит иметь дело. В успешную и независимую я уже поиграла. Получилось как всегда.

— А кем вы работаете?

— Маркетолог. Очень рыночная профессия. Если не устраиваешься по специальности, идешь на рынок торговать.

Павел понимающе кивнул. Мне нравилось его понимание и в то же время оно отчего-то безумно бесило.

— Но это не все, — подсказал он.

Я не привыкла к тому, чтобы меня понимали. Так? Всю мою жизнь разные люди пытались меня загнать в какие-то им удобные рамки.

Наверное, всех пытаются загнать в эти рамки, но далеко не со всеми выходит.

— Вы что, хотите, чтобы я вот так вам взяла и все рассказала? — едва не заорала я…

А почему нет? Павел как случайный попутчик в плацкарте. Впрочем, нет, скорее в СВ. Сказал, что врач, но на простого врача не похож.

— Вообще все, с самого начала? — зачем-то уточнила я, и прозвучало как-то беспомощно.

— Если вы считаете, что вам станет легче, расскажите.

Я поскребла пальцем стол. Гладкая поверхность, похожа на мрамор, но все-таки это пластик, пусть и невероятно дорогой. Везде обман, даже в понтовых ресторанах. Быть может, и под видом блюд от шефа нам принесут разогретую кулинарию из ближайшего супермаркета.

— Вы психиатр? Психотерапевт?

— Ни то ни другое. Я невролог. Не удивляйтесь, паллиативный центр это не только онкология, Алиса. К сожалению, не только. И поверьте, что я и все остальные доктора делаем что в наших силах, но медицина не всемогуща.

А говорил, что волшебник, с грустью вспомнила я и поняла вдруг, что моя история нужна не только мне, но и Павлу тоже.

Может быть, он сможет помочь — и это не желание поживиться или услышать очередную печальную историю. Может быть, я и сама ему помогу. Видеть, как уходит человек, знать, что он обречен, и понимать, что ты ничего не можешь, это…

— Почти то же самое, — прошептала я, рассматривая собственное нечеткое отражение в столешнице. — Извините. Я подумала, что вы, возможно, даже нет, наверняка, много видите… неизлечимого.

Я подняла голову — Павел внимательно слушал. Не притворялся, нет, такие вещи легко считываются. Какие-то жесты, наклон корпуса. Взгляд.

— Я тоже неизлечима. Мне казалось, что годы терапии мне помогли, но вчера я убедилась, что ошиблась.

Я замолчала. Если ему действительно хочется знать, он даст мне понять.

— Вчера мне показалось, что вас сильно ранили, но не настолько, как ранили в прошлом, — негромко подтвердил Павел мои догадки. — Вчера вы всего лишь сильно ушибли палец, а прежде сломали ногу, и эта боль до сих пор преследует вас.

Подобную аналогию мог провести только врач, разумеется.

Нет, конечно, он не специально. Думал профессионально пошутить — я а ненавижу шутников, мне хватило. Но Павел не виноват в моих эмоциях, и несправедливо срываться сейчас на нем.

Вошел официант, принес минеральную воду, и, сам того не зная, он дал нужную паузу. Мне — чтобы решиться, Павлу — чтобы решить, а нужно ли ему в самом деле все это.

— Мне было двадцать два, и я готовилась выйти замуж, — неожиданно для себя самой спокойно сказала я. — Я была влюблена, это было взаимно, знаете, как это случается у молодых? Все, что не мы вдвоем, не имеет значения, мир сужается до одного человека, который стал внезапно таким важным и значимым… Да, потом я долгое время не могла смотреть на мужчин вообще… не потому что он со мной сделал что-то плохое, просто казалось, что все ровесники такие же… легкомысленные? Азартные? Я не знаю, какое слово подобрать.

Все ведь правда было чудесно. Было ли нам хорошо друг с другом? Смогли бы мы прожить вместе сто лет долго и счастливо и умереть в один день? Сейчас мне казалось, что нет, мы бы быстро расстались, но расставание было бы не настолько…

Полным призраков.

— Не знаю, нравилось ли моей матери наше знакомство, потому что мне впервые в жизни стало плевать, что она скажет, и я не знакомила с ней своего будущего мужа. Она, наверное, сдалась. Может, терпела. Или считала, что это у меня ненадолго и не всерьез.

А я просто не считала необходимым, чтобы она вмешивалась со своими оценками и мнением. И, если вдуматься, это был чуть ли не единственный взрослый поступок за всю мою жизнь.

— Мы подали заявление на сентябрь, а в путешествие поехали летом, сразу после того, как защитили диплом. Взяли билеты в плацкарт и рюкзаки и удрали в маленькую южную страну, где чистое море и дорогие фрукты, и полным-полно развалин, где вообще никто ни за чем не смотрит, где все говорят на знакомом нам языке и все очень дешево, если не поддаваться на уговоры торговцев.

Сейчас, наверное, даже в этой стране все здорово изменилось. Но мне не было дела того, что сейчас. Тогда, важно было, что случилось тогда, когда мир казался огромным, сто долларов — огромными деньгами, а комнатушка в десять метров с удобствами на этаже — отелем высшего класса.

— Мы поехали на экскурсию на рафтинг. Нам обоим нравился адреналин, так, чтобы на грани риска. Мы мечтали, что однажды купим себе мотоциклы — дорогое удовольствие для вчерашних студентов. Скорость, риск, игра со смертью, это казалось таким увлекательным. Когда тебе двадцать два, кажется, что ты никогда не умрешь.

Я говорила, не слыша себя и не видя ни зеленоватого полумрака ресторана, ни лица Павла перед собой. В ушах стоял шум горной речки, голоса экскурсантов, хохот парня, неумело управлявшего лодкой. Перед глазами мелькали потертые оранжевые жилеты и солнечные искры на воде.

— Саша раскачивал лодку, я хохотала, остальные визжали, даже ругались… особенно одна женщина средних лет, она грозила такими карами, но ее никто не слушал. Мне было весело — я питалась страхом этих перепуганных теток и синеватых с похмелья мужиков. Они так боялись за себя. За свои жизни. Сашка кричал, что мы сейчас перевернемся, перевернемся, а-а-а, держитесь все, и парню с веслом эти шутки доставляли огромное удовольствие.

А потом мы перевернулись.

— Когда человек боится умереть, то будет держаться до последнего. Мы катались, наверное, полчаса, уже повернули обратно к автобусу, а Сашка все дразнил их «перевернемся». Всем должно было надоесть, но нет, представляете? — безостановочно говорила я, и губы у меня пересохли так, что даже потрескались, возможно, до крови. — Они цеплялись за борта и веревки все крепче, и лица у всех были такие злобные. Нас готовы были порвать, и я уверена, так и было бы. И парня этого, гида, отходили бы веслом на берегу.

Но до берега мы не добрались. Мы перевернулись.

— Саша крикнул «ах-а-а, держитесь» — и все. Все мы оказались в воде. Это больно. И холодно. Страшно? Нет, тогда страшно не было. Просто я на какое-то время забыла, что умею дышать.

Вздохнули искусственные ветки, вошел официант, поразив меня умением легко и непринужденно нести несочетаемую гору посуды. Он выверенно, не ошибаясь ни на сантиметр, расставлял тарелки, а я не дышала все это время.

Наверное.

Я видела острые мокрые камни, чувствовала противный вкус несвежей воды, легкие и нос сводило острой болью. И солнце шпарило так, что обжигало.

— Я только на берегу поняла, что повредила ногу. Все остальные были в жилетах, они же пугливые, они приехали развлекаться, а не ловить адреналин… Та женщина, которая орала громче всех, позвонила куда-то, и приехала скорая. Она увезла меня на родину через границу. Никто не пострадал, кроме меня. А Сашу так и не нашли.

Шутник.

Люблю ли я его до сих пор? Нет, наверное. И не жду. Я давным-давно похоронила эту историю. И любовь я забыла — она игрушечная, любовь, хотя игрушка была любимая.

Как мало, оказалось, нужно для того, чтобы призраки снова начали стучать в мои окна.

Не потому ли, что я его больше не жду и не люблю?

— Пять лет спустя Сашу признали умершим. Меня вызывали в суд. Зачем, я так и не поняла, может быть, так положено. — Я подвинула к себе тарелку с салатом — вот что я могу: заесть свое прошлое. Лучше бы я в самом деле заедала стресс, подумаешь, лишних килограммов пятнадцать. Зато здоровая психика.

Мне надо было добавить — меня многому научила эта история. Например, сперва думать, потом предлагать и тем более делать. Это же я уверяла, что раз место в лодке еще есть, а жилетов на всех не хватает, то ерунда, ничего не произойдет, все же катаются.

Это я поощряла Сашкину страсть к безумию. Впрочем, я и сама сходила с ума.

Это была моя идея отпуска, я уговорила Сашу на рафтинг, я своим смехом подначивала его выбешивать всех экскурсантов.

— А потом… Ну, потом я прошла терапию. Меня убедили в том, что я не виновата в случившемся. Потом я познакомилась… это уже неважно, мы расстались. Вот, это практически все.

Павел выслушивал меня молча, и я не понимала, это правильно, так и нужно, или какие-то кивки, ахи, слова поддержки или осуждения должны прозвучать. Я не откровенничала никогда с матерью, она знала все в самых общих чертах, терапевт задавала очень много дурацких вопросов — что я чувствовала в тот момент, а что в этот, как будто я помнила, черт возьми. Подруг у меня не было — таких, чтобы я осмелилась рассказать им. Следователь… его вообще ничего не интересовало, я была свидетелем, одним из десятка, да и дело, как я поняла, никакое не возбуждали. Вряд ли кого-то там, по ту сторону границы, заботило качество туристических услуг.

— В вашем шелтере, в вашей клинике ко мне подошла Роза. Она то ли цыганка, то ли актерствует.

Павел нахмурился, меня это отчего-то воодушевило. Надеюсь, я вывернула душу наизнанку не зря и кто-то окоротит эту ненормальную. Какая бы беда у нее ни произошла, она может пристать со своими пророчествами к человеку, у которого тоже случилось горе, так никто не обязан лечить ее рассудок ценой своего.

— Она сказала, что он вернется. Что я перестала ждать, а он вернется. И вся моя терапия, Павел, полетела к чертовой матери — я снова живу в кошмарах наяву и не хочу возвращаться домой. Мне страшно. Что посоветуете мне как врач?

Терапевт полагала, что мне нужно больше вникать в реальность. Каковы шансы выжить, почему не нашли тело, как часто бывает, что не находят тела, и как признают людей умершими. Она работала, по ее выражению, с моим воображением, которое у меня почему-то осталось детским — когда в двадцать пять все еще боишься высунуть ногу из-под одеяла, чтобы не спровоцировать монстра. Ам — и все.

— А ваша любовь… ваши отношения, Алиса, помогли? — спросил Павел, и я чуть не поперхнулась от неожиданности.

— А при чем тут… — вскинулась я.

— Я не психиатр и не психотерапевт, — перебил меня Павел, — чтобы советовать. Возможно, у вас живо чувство вины — и тогда у меня очень плохие новости. Оно уже никуда не уйдет, вы так и будете жить с ним до конца дней.

Никак не вязался сухой профессиональный тон с его словами. Слишком личное он декларировал так, будто выступал на конференции с медицинским докладом.

— Возможно, у вас страх одиночества. Бурное воображение. Возможно, депрессия, не удивляйтесь, не всегда в депрессии хочется лезть в петлю и жизнь становится не мила. Она может проявляться по-разному, — Павел улыбнулся, снова чересчур профессионально, мне даже захотелось запустить в него чем-нибудь, чтобы сбить эту докторскую спесь. — Часто приходят, к примеру, матери, которые ведут дом, работают, растят детей, уделяют им время, и получают диагноз «депрессия».

Я слушала его и раздосадованно мотала головой.

— Мне не поставили этот диагноз, вы не угадали. Так было бы легче и терапевту, и мне.

— Роза, — он повернул к себе тарелку, воткнул вилку в мясо и принялся отрезать кусок. — У нее пару месяцев назад погибла дочь, разбилась на машине вместе с мужем. Наша клиника оказалась по пути, у нас отличная хирургия, но сделать мы уже ничего не сумели, только констатировали смерть. Алиса, Роза раз за разом приходит к нам и пугает наших посетительниц не потому что у нее поехала крыша. Так говорят, потому что правда совсем паршивая.

Мне пришлось ждать, пока он прожует. Вообще это правильно — не забывать об ужине, еда остывает, пока мы делимся сокровенным. Сперва сытость, после сострадание.

— Роза никакая не цыганка, она обычная попрошайка, каких тьма по всему городу, и дочь у нее промышляла тем же. Конечно, это не имеет никакого отношения к трагедии, просто поймите, Роза не прорицательница, не колдунья, она мстит нам за то, что мы якобы ничего не стали делать. И не всегда получается ее отловить до того, как она найдет очередную жертву.

Я терзала мясо, цепляла на вилку божественный сладкий картофель и принимала истину как она есть. Все раскладывалось по полочкам, точно так же, как на терапии когда-то. Никакой мистики, никаких тайн, никаких надежд.

— Она отыгрывается на беззащитных женщинах, потому что не может навредить нам.

Когда объясняют необъяснимое, все становится неинтересным. Правда, трудно сказать, вернутся ли страхи, когда я запру дверь квартиры изнутри.

— Все равно я хочу кота, — сообщила я тоном капризной девочки, и Павел коротко рассмеялся. Я нахмурилась, положила вилку и нож на тарелку. Что смешного в желании завести кота?

— Прежде всего вам нужна работа, Алиса, — пояснил Павел, и в глазах его заплясали веселые чертики. — Животное — это дорого, поверьте мне. Но раз вы не хотите ждать, а я, так уж вышло, могу сегодня побыть волшебником и совершить чудо. Я предлагаю вам работу у нас.

— В клинике?

Кем? Возить каталки и утешать несчастных? Кто бы меня утешил, я не умею, и потом, это не та зарплата, которая мне нужна.

А еще просто необходимо, чтобы кто-то меня научил говорить «нет» людям, которые искренне хотят мне помочь, и обосновывать свой отказ так, чтобы никто не остался в обиде.

— В клинике. Если вы полагаете, что у нас нет отдела маркетинга, вы заблуждаетесь. У нас есть и маркетолог, и копирайтеры, и даже блогеры, которые выглядят независимыми, но на самом деле заняты исключительно нашим проектом и получают зарплату. К примеру, среди текущих задач — выяснить, какая реклама цепляет людей сильнее. Вы знаете, что «жалобная» реклама заставляет людей сделать в прямом смысле копеечный перевод и таким образом угомонить свою совесть, а позитивный контент побуждает менять жизнь?

Я пожала плечами. Моя жизнь была настолько насыщена мной самой, что я не растрачивалась на сожаления. Но хорошо, что Павел не пеняет мне за черствость души.

— Например, «помогите котику, в приюте нечего кушать» — это какие-то разовые пятьдесят рублей. А «рыжее счастье в дом» — это пристроенная кошка.

— Вы мне хотите отдать кота? — не поняла я.

— Ни в коем случае. Кот — ваш выбор. Я предлагаю работу.

Он не торопясь полез в карман пиждака, вытащил ручку, не с первого раза что-то написал на салфетке и показал мне. Я подслеповато прищурилась — мягкая бумага не самый подходящий материал для того, чтобы на нем писать.

Я моргнула. Закусила губу. Посмотрела на Павла.

— Это оклад. Вас устраивает?

Мне не должно быть никакого дела до того, откуда у шелтера такие суммы. Это вообще не моя забота.

— Да. Но вы не знаете мою квалификацию.

Это процентов на тридцать выше, чем рыночная зарплата начальника отдела. За такую зарплату мне пришлось бы пройти пять собеседований и порваться в лоскуты, и то не факт, что меня бы взяли.

А может, хватит везде и во всем искать подвох?

— Я не сказал, что у вас не будет испытательного срока. На общих основаниях, Алиса. Ну так как?

Ну допустим.

Есть вопрос, который я очень хочу задать, но не задам.

Я считала, что он ко мне клеится. А оказалось?