Любовница

Глава седьмая

Мне кто-то прислал букет.

Отвратительные красные розы. Бессчетное количество капельных красных роз. Я кусала губы почти до крови, орала в трубку — слава богу, курьерская компания оставляет чеки, — но мне так никто ничего и не сказал.

«Мы не имеем права сообщать вам персональные данные» — я готова была биться о стену. Таков закон. Даже мне при моей далекой от права профессии это известно, ничего поделать с этим я не могла.

Я поставила букет в банку, одну из тех, которые соседи оставляли на столике на первом этаже. Я всегда считала, что это бонус для любителей консервировать и своеобразная забота об экологии.

Оказалось — это же ваза. Для тех, у кого в доме нет подходящих ваз.

Выбросить розы рука не поднялась. И из проклятого букета мне всю ночь шептали — ах да, все те же призраки.

После разумных слов Павла мне перестали мерещиться голоса и все, что меня пугало. Роза мстит. Розы мстят. Кто мстит мне розами?

Алекс если и покупал букеты, то готовые. Красные мелкие цветы как капли крови напоминали о единственном человеке, который считал, что красные розы пристали девушке.

Самой лучшей из самых лучших.

Саша уверял, что я совершенство. Уверял не только меня, но и всех остальных. Никто никогда не мог говорить что-то против меня. Никто не имел права во мне сомневаться. Я не знала, что думает по этому поводу мой терапевт, это было против правил лечения, но я отказывалась говорить на эту тему. Нет больше ни человека, который так полагал, ни его ко мне отношения.

Саша поддерживал меня во всем, и я отвечала ему тем же. Была ли моя поддержка фатальной? Если бы я не потакала ему, что бы произошло?

Я работала в клинике уже больше недели и за это время успела понять, как прав был Павел, говоря, что им необходим маркетолог. Маркетолог, социолог, таргетолог, пиар-менеджер и черт знает кто еще в одном лице. Михаил, мой непосредственный начальник, только посмеивался, глядя, как я пытаюсь разобраться и хотя бы наладить забуксовавший рабочий процесс, но между беззлобными насмешками помогал.

И я все же не впадала в отчаяние.

— Я отправил тебе данные с последних опросов, — сообщил Михаил, заглядывая в кабинет. У меня был отдельный, маленький, но отдельный, и после огромного опенспейса мне казалось, что я сижу в одиночной камере. — Посмотри, просчитай, есть вероятность, что нам потребуется увеличивать бюджет и количество мест для пожилых людей.

Я кивнула. Кто мог бы подумать, что безликие соцопросы обнажают все скрытое. Кто мог бы предположить, как много стариков с удовольствием перебрались бы в комфортные и не очень комнаты домов престарелых.

— У тебя что-то произошло? — Михаил собирался уже уйти, но прошел в кабинет, закрыл дверь. — Я могу чем-то помочь?

Профессиональная деформация. Мнимое участие. Мне еще по словам доктора о Розе стало понятно, что далеко не все решает нужда и потребности человека. Даже здесь, а может, особенно здесь, никто не даст больше, чем необходимо, выяснит эти потребности дотошно и вроде бы без эмоций.

Но мне все равно нечего говорить.

— Нет… не выспалась просто, — и соврала: — Смотрела сериал.

— Какой?

Наверное, даже уборщица здесь обладает навыками допроса.

— Не помню названия. Какая-то турецкая муть. Глупость несусветная, но затягивает. Ты вряд ли будешь такое смотреть.

Как долго я смогу врать, чтобы меня не разоблачили?

Мне хватило участия Павла. И если бы не работа, которую он мне предложил, я прекратила бы с ним общение. Попутчик — это значит: поезд прибыл, соседи по купе разошлись.

За работу я была благодарна втройне. Она отвлекала, голова была занята не прошлым, а будущим — новым днем и задачами, которые мне предстояло решить. Распределить время так, чтобы его хватило, чтобы не тянулись хвосты на завтрашний день — не всегда удавалось. И я засыпала, прокручивая в голове список задач, а не давние воспоминания.

Конечно, букет прислал Алекс. Кто же еще. Саша не знает и знать не может мой адрес. Он даже не может знать…

Он умер. Он признан умершим.

И все-таки это ведь не одно и то же?

Мать позвонила как всегда очень вовремя — я слышала из ванной, как надрывается телефон, но выбегать как ошпаренная не стала. Перезвонила, когда освободилась, как стоило ожидать — мать основательно меня помариновала.

— Почему трубку не берешь?

— Я была в ванной.

— Понятно, для матери времени нет никогда. Я договорилась с Лизаветой на вечер пятницы, и на субботу ничего не планируй. Ко мне приедет тетя Настя с сыном.

— Хорошо провести время.

— Не строй из себя дурочку! — не вытерпела мать. — Хороший парень.

Я хмыкнула. До того, как в моей жизни появился Алекс, разные «тети» с потомками шастали к матери регулярно. Иногда совпадало так, что я оказывалась дома у матери в неподходящее время.

— Хороший, как сын тети Моти, — съязвила я. — Только что освободился за примерное поведение.

— Тети Марины, — металлическим тоном поправила мать. — Ну освободился, и что? Его вообще ни за что посадили. Судья такая попалась.

— И судья, и следователь, и вообще все кругом, один он не виноватый. Мама, я понимаю, тебе очень хочется, чтобы я сменила фамилию. Я только не понимаю, почему я должна подбирать на свалке брачного рынка барахло. Я себя не на помойке нашла, так, к слову.

— Да… — мать набрала в грудь воздуха.

— И ни к какой гадалке я не поеду. Я найду, куда деньги потратить, и без нее.

— Вот! — моментально, как по щелчку пальцев, переключилась мать. — Ты взяла ипотеку. Зачем тебе одной двухкомнатная квартира?

— А во второй комнате теперь кот живет. — Никакого кота до сих пор не было, но это неважно. — Он мало ест, не храпит, не делает мне мозги. Может быть, я еще усыновлю ребенка.

— Алиса, ты совсем сошла с ума?

Мать перепугалась не на шутку. А мне это показалось хорошей идеей.

— Да, наверное. В общем, я пошла узнавать, что мне для этого нужно, пока.

Хорошая идея, чтобы не слышать мать еще пару недель.

Я не смогу никого усыновить, я не могу, я не имею на это право. У меня у самой детство в голове и черт знает что мерещится из букета. Прекрасно, что еще пара дней, и я смогу его выкинуть с чистой совестью.

Букет завял уже к утру, и я вынесла его на помойку. Хорошо было бы точно так же выкинуть все, что мне мешает жить. Но для этого нужна особая магия.

На рабочем столе меня ждали пачки из типографии — свежие опросники, которые мы оставляли для посетителей. После я соберу их, создам таблицы и обработаю данные. Мы узнаем, о чем люди молчат. Самое важное они напишут на обороте, и я опять прочитаю чью-то историю и вспомню материну обиду: хочешь как лучше, получается как всегда.

В первый день моей работы к нам привезли избитую женщину. Муж, который только вернулся из тюрьмы, отыгрался на ней за заявление. Женщина обвинила нас в том, что шелтер заставил ее довести дело до суда, а мужа — до казенной койки.

Где-то в этом был смысл.

Правда, за пару лет она не сделала ничего, чтобы начать жить иначе.

В приемной, куда я спустилась с опросниками, сидела девушка. Я улыбнулась ей, мельком отметив, что у меня уже появилась дежурная улыбка: умеренное сочувствие и готовность помочь. На самом деле — исключительно в рамках моих обязанностей.

Девушка подняла голову, и я замерла.

Дело не в том, что она избита. Под глазом синяк, бровь рассечена. Пухлые губы исколоты, но это явно вмешательство неумелого косметолога из подвала. В глазах тоска.

Мне показалось, что я смотрю в зеркало. Особенно сильно меня смутила краска на волосах — пятнами, я точно так же красилась когда-то раз в две недели, меняя цвет, пытаясь найти лицо, которое меня устроит в зеркале.

Как ни странно, я перестала это делать после того, как вернулась из отпуска одна. После того, как забрала заявление из загса, ведь никакой свадьбы состояться уже не могло.

Мне нужно было что-то сказать.

— Добрый день. Вас уже осмотрел доктор? Я принесла опросники, можете ознакомиться, — я подвинула к девушке пачку, скрепленную «крабиком». — Ручки вот.

Я выпрямилась, чувствуя, что девушка смотрит мне в спину. Поразительно некомфортное ощущение, кто знает, правдиво оно или нет. Но ведь оно никогда не подводило.

— А можно я поеду домой?

Я обернулась. Мне что-то говорили в первый день на инструктаже. Что именно?

— А кто вас сюда привез?

Здесь никого насильно не держат. Но здесь клиника и врачи, которые дают экспертные заключения.

— Полицейские.

Я с шумом глотнула воздух. Все тело сковало как будто спазмом, но и без этого я не могла растерянно оглядеться в поисках кого-то более сведущего, чем я. Моя неуверенность вредит шелтеру, вредит клинике — казалось бы, сколько условностей в таком месте. Но люди приходят сюда для того, чтобы каждый сотрудник вселял в них уверенность.

Не для того, чтобы кто-то так же потерянно трясся и бледнел.

Когда-нибудь я выучу скрипты, которые нам полагается знать как таблицу умножения. Когда-нибудь я даже перестану удивляться, что от людей, призванных помогать и спасать, требуется точное следование придуманному протоколу.

— Скажите, а они могут арестовать моего парня? — девушка смотрела с отчаянием, но я уже успела насмотреться на это. Страх остаться без истязателя отчего-то сильней, чем страх остаться без жизни.

Возможно, потому что истязания видятся только тем, кто смотрит со стороны? Со стороны здравого смысла.

— Все зависит от того, за что его задержали, — с облегчением выпалила я, вспомнив нужный ответ, что вкупе с моей ненатуральной улыбкой прозвучало пугающе. — Это будет решать полиция, а не мы.

— Он ничего не сделал, — замотала головой девушка. — Он мне говорил, что все эти люди того не стоят.

Ладно. Улыбка задергалась, но потому что я еще не умею быть как следует вовлеченной.

— Пожалуйста, кому мне сказать, что Саша ни в чем не виноват? Мы просто дурачились.

Это я заглянула в бездну или она в меня?

— Он шутник. Он любит меня, не то, что все подумали.

Может быть, это снова воображение? Как это называется — я фаталистка?

— А сколько вашему Саше лет?

Ни одним скриптом этот вопрос не предусмотрели.

— Какая разница? Ему тридцать два. Разве это имеет значение?

Да. Имеет.

Мне почти на этом же самом месте предрекли сегодняшний день.