Любовь без обратного билета

Глава 12

Туман стелился по земле, как забытый сон. Максим проснулся первым, рано, — привычка. Сквозь тонкие занавески пробивался молочный свет. Вчера Максим уснул так быстро, что не выключил лампу у кровати и на секунду сейчас будто снова вернулся в ту подсобку, где пахло пылью и надеждой.

Но нет. Проснувшаяся следом память тут же услужливо развернула перед глазами вчерашние события. Надо вставать.

Лера с Кристиной ещё спали, по крайней мере, из их комнаты не слышно ни звука.

Умывшись, Максим вышел на веранду. Воздух был густым от запаха влажного ивняка и водорослей — терпких, чуть отдающих железом. Посмотрел на свои ноги, обуться ещё не успел. Так, босой, и ступил на мокрую траву.

Озеро лежало перед ним — огромное, тоже молочное от тумана. Ильмень дышал тихими всплесками где-то в дымке, шелестом камышей, что стеной стояли чуть правее. Воздух стал гуще, повеяло чем-то древним, торфяным — казалось, само озеро за ночь вспомнило, что когда-то было морем.

Максим с удовольствием потянулся. На воде, метрах в пятидесяти от берега, плавали два лебедя. Утреннее солнце пронизывало их перья розоватым светом, превращая в призрачные силуэты. Они молча скользили по зеркальной глади, оставляя за собой двойной след, как стрелка, указывающая на другую сторону озера, там дымка ещё держалась сиреневой пеленой.

Где-то за спиной скрипнула дверь, и минуты через две Максим услышал осторожные шаги. Лера. Молча остановилась рядом.

И вдруг утренний туман разорвал крик лебедя — странный, будто сотканный из шёпота и шипения змеи, он начался низко, потом вырвался наружу хриплым выдохом и взмыл вверх, превратившись в дребезжащий стон.

Лера вскрикнула и тут же прикрыла рот рукой.

Обернувшись к ней, Максим улыбнулся:

— Шипуны. Территорию проверяют. Наверняка в камышах гнездо, защищает.

В её глазах засветился восторг.

Они задержались у воды ещё минут на пять, вдыхая этот миг, когда весь мир состоял из озера и солнца, потом, не сговариваясь, пошли обратно к домику.

На тропинке Максим пропустил Леру вперёд и опять улыбнулся — она тоже была босиком.

Когда вошли в гостиную, Кристина сидела в кресле. Лера бросилась к ней.

— Мам, я бы помогла!

Губы Кристины дрогнули, и она выдохнула:

— Мне надо самой.

Её руки, тонкие, с выступающими суставами, безвольно лежали на коленях, а светлые волосы, Максим помнил, раньше тяжёлые, напоминающие спелую рожь, теперь казались лёгкими, как прошлогодняя солома. Она расчесала их, и они висели вокруг лица, не скрывая впадин у висков.

Он сел напротив Кристины.

— Кристина Михайловна, доброе утро, мы вчера не успели познакомиться, меня зовут Корнеев Максим Андреевич. Лера вам что-то уже рассказала?

Кристина медленно подняла на него глаза — карие, глубокие, ресницы дрогнули, и в этом их движении было что-то беззащитное и в то же время решительное. Ему это понравилось.

Обе, мать и дочь, почти синхронно качнули головами — нет, ничего не рассказывала.

— Вы понимаете, что с вами произошло?

Кристина прикрыла глаза, а Лера отвернулась.

— Конечно, понимаю, — голос Кристины задрожал, но через мгновение она справилась.

Максим посмотрел на Леру.

— Ты Ангелине вчера сообщила?

Лера кивнула:

— Да. Она хотела приехать, но я сказала, что утром мама проснётся, и мы перезвоним.

— Правильно, — Максим снова перевёл взгляд на Кристину, — давайте сейчас позавтракаем, а потом…

Губы Кристины опять дрогнули, и Максим вопросительно замолчал.

— Максим Андреевич…, — Кристина с трудом выговорила эти два слова, и Максим тут же перебил:

— Можно просто Максим.

Она замолчала, немного подумала.

— Тогда вы меня тоже зовите Кристина, пожалуйста, — и почему-то глаза её наполнились слезами. Она всхлипнула. Лера пересела на подлокотник кресла и прижалась к ней. Кристина подняла руку и обняла дочь.

— Меня там называли Маргарита Владимировна, я уже начала думать, что…

Максим глубоко вздохнул и сочувственно кивнул:

— Надеюсь, больше такого с вами не случится, я, конечно, не имею права советовать, но думаю, вам придётся с этим что-то делать, оставить всё как есть, вряд ли получится.

В ответ на него уставились две пары напряжённых одинаково тревожных глаз.

Он помолчал, подождал, но Кристина наморщила лоб — забыла, что хотела спросить. И чтобы сгладить неловкость, Максим сам спросил её:

— А вы помните, как так получилось, что вы… как вы оказались в клинике?

Лицо Кристины стало похоже на лист белой бумаги.

— Помню. Не всё, но помню.

После завтрака Кристине пришлось снова лечь, но она смогла позвонить в банк и заблокировала свои счета и карты. Не ожидала, что почти все деньги останутся нетронутыми. Почему-то была уверена, муж затеял всё это именно из-за финансов. Но потом они с Лерой долго разговаривали в спальне, и Кристине многое стало понятно. Звонили Ангелине.

Когда вышли, Кристина постучала в комнату Максима.

Он всё это время пытался работать, хотя мысли постоянно возвращались к одному — оставаться или уезжать? Дождаться Ангелину? Судя по всему, Ангелина вполне могла позаботиться и о Лере, и о Кристине, они вернутся в Москву, там наверняка есть какие-то люди, которые помогут Кристине решить, что делать дальше и как именно делать.

Интересно, что последует от Самойлова — будет он встречаться с женой? Тогда, у Старой Руссы, он позорно сбежал, это понятно, и Максима не удивило. По большому счёту Дмитрий Сергеевич производил впечатление достаточно наглого человека, трусливого, но наглого, есть такой типаж, Максим частенько сталкивался. Самойлов даже может остаться в доме и спокойно ждать возвращения жены — доказать в суде или кому-то из знакомых, что Кристину поместили туда безо всяких оснований и без её согласия, будет очень сложно, если не невозможно, в клинике однозначно все документы в полном порядке. Несмотря на то, что поместили её туда под чужим именем — скажет, хотел конфиденциальность сохранить. Что-то подсказывало Максиму, Самойлов способен на такое — спустя время, придя в себя и выработав тактику поведения, спокойно посмотреть в глаза чуть не угробленной им жены.

— Максим…, — Кристина замешкалась.

Понимая, что стоять ей тяжело, Максим вышел в гостиную, и они снова устроились в креслах вокруг столика. Кристина с Лерой что-то решили, видимо.

Кристина мягко посмотрела на Максима — глаза её, всё такие же глубокие, как тёмные лесные озёра, уже не затягивало отчаянием и страхом. Максим поймал себя на мысли, что впервые рассматривает её не как кого-то абстрактного, не как маму Леры, а просто… как женщину. Светло-бежевый хлопковый брючный костюм, простой, домашний, видимо, тот, что был на ней, когда Самойлов что-то подмешал ей в вино. На плечах свободный летний кардиган на тон темнее. Милая, беззащитная. Солнце, пробивавшееся сквозь занавески, вдруг озолотило её шею, и Максим увидел изгиб от плеча к ключице, совершенный, словно выточенный.

Максим спокойно ждал. Наконец, Кристина собралась:

— Лера сказала, что должна вам…

Усмехнувшись, он улыбнулся и бросил взгляд на Леру:

— Да ладно, я уже привык, должен признать, смотрится креативно, мой старичок прям помолодел!

Лера тоже улыбнулась. И Кристина. Губы дрогнули, будто пробуя забытое движение. А потом проступили ямочки! Надо же, а у Леры ямочек нет, хотя они с Кристиной очень похожи.

Но она тут же покачала головой:

— Нет, Максим, я очень хочу…

Неужели деньги будет предлагать? Не за дверцы?

Всё так же спокойно посмотрел ей в глаза, не сдержался, улыбнулся ещё шире. И Кристина засмущалась, ресницы опять затрепетали.

— Вы и здесь за всё платите, давайте съездим в город, я закажу в банке моментальную карту…

Ладно, хватит её смущать. И Максим кивнул:

— В город съездим, только завтра уже, хорошо? Сегодня ещё сил набирайтесь.

Из его спальни донёсся звук сотового. Максим извинился, встал.

Звонил Кирилл. Господи, как давно это было! Максим еле сообразил, о чём речь, когда после приветствий тот весело спросил:

— Ну что, как отдыхается? Много карасей наловил?

Тишина. Дмитрий Сергеевич опять проснулся от собственного вздоха — тяжёлого, как будто грудь придавили камнем. Немного полежал, проверяя, но удушья не было. Потянулся к телефону, проверил время: ещё рано. За окном только-только светало, и в этом предрассветном сумраке мир казался нереальным, будто нарисованным углём на листе белой бумаги.

«Она скоро вернётся!» — мысль пронзила его, как лезвие между рёбер. Он замер, прислушиваясь к звукам в доме. Услышал только собственный пульс. Нет, пока тихо. Ни звонков, ни сообщений. Но это ненадолго. И времени у него совсем немного.

Он резко встал, прошёлся по спальне, в ванной остановился перед зеркалом. В отражении на него смотрел заспанный мужчина с тенью в глазах.

«Трус!» — прошептало отражение.

— Нет, — Дмитрий Сергеевич ответил вслух, — так надо было, она сама виновата.

Дубай. Документы, билеты, деньги — бесконечные деньги, и никаких вопросов. Всё готово, оставалось только кое-что доделать, поужинать с Широковым, уточнить кое-какие вопросы, потом дождаться ночи и исчезнуть.

Самойлов на секунду задумался о родителях: заехать попрощаться или не стоит? Время ещё есть. Но что, если Кристина появится раньше?

Он подошёл к французскому окну, раздвинул шторы. Первые лучи солнца скользили по крышам соседних домов, по стёклам редких оставленных на дорожках дорогих автомобилей. Где-то там, за всем этим Кристина могла уже ехать сюда. С вопросами. За правдой.

Он усмехнулся — возможно, ей сейчас есть чем заняться, кроме этого!

Журналист. Чёрт возьми, этот пишущий червь, который сунул свой нос, куда не следует. Может, именно в этот момент… нет, это было бы слишком, она наверняка ещё полуовощ, но как он посмел! Не просто вытащить её из клиники, это ещё можно было бы списать на глупое рыцарство, но ведь из-за неё он отказался от темы! Сколько этот Корнеев собирал на него данные? Месяц, полгода? И отказался от всего ради незнакомой женщины? Очень небедной женщины, между прочим. Да сто процентов дело в этом, надеется не только в постель к ней залезть, но и бабок поиметь.

Дмитрий Сергеевич представил себе лицо жены — не то нежное, мечтательное, каким оно было для него всегда, до того вечера, когда он услышал их с Ангелиной разговор. А другое: холодное, ясное, с какой-то сталью в глазах, Самойлов видел его лишь однажды, когда Лере в детстве кто-то задел остриём конька незащищённую перчаткой руку на катке в Сколково. Они стояли у бортика и вдруг увидели, как приближающуюся Леру осторожно поддерживают с обеих сторон два работника катка, а по льду за ней тянется дорожка из красных капель. Он растерялся. Успел только краем глаза заметить метнувшуюся навстречу дочери Кристину. И потом этот стальной блик в её взгляде. Хотя, может, это всего лишь лёд отразился?

Дмитрий Сергеевич резко дёрнул за шнур, отрезав утро. Нет, он не даст ей шанса помешать ему. Никому не даст.

Но где-то глубоко, там, куда не добрался даже его цинизм, шевельнулось что-то острое и живое. Страх. Не перед женой. Перед чем-то другим.

Кабинет Широкова тонул в полумраке. Уже наступило утро, но он не любил свет и шторы в его кабинете всегда были плотно задёрнуты. Настольная лампа с витражным абажуром отбрасывала загадочные блики на разбросанные по столу документы.

Геннадий Борисович сидел в кресле перед столом, медленно вращая в пальцах матово поблескивающий скальпель XIX века — новое приобретение для коллекции. В другой руке телефон.

— Мерседес, серебристый, номер К 888 АК, сегодня после двадцати одного у ресторана «Москва», — голос Широкова был ровным, будто он диктовал меню официанту. — После этого сразу отправится в Шереметьево по М-11, там и…

Геннадий Борисович замолчал, слушая ответ собеседника. Поднял глаза. В них не было ни злости, ни нетерпения — только холод.

— Если бы я хотел обсудить «если», я бы обратился к тёте Зине с гадальными картами, согласен?

Он отложил скальпель, следом бросил телефон на массивный дубовый стол. Подумал немного и снова потянулся к телефону.

— Ресторан? Столик на двоих… да, к двадцати одному. Нет, вино не надо.

Геннадий Борисович на секунду прикрыл глаза. В тишине кабинета слышалось только тиканье старинных часов — швейцарский механизм тысяча восемьсот двенадцатого года, его самая ценная покупка на аукционе. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая что-то невидимое, затем встал и направился в ванную.

Кран открылся с тихим шипением. Широков ждал ровно минуту, пока струя не стала ледяной — только тогда подставил руки.

— Раз, — прошептал он, втирая воду в кожу.

Мыло было серым, без запаха, специально заказанным у фармацевта в Германии. Оно не пенилось, зато смывало всё.

— Два…

Под ногтями, между пальцев, вдоль линий на запястьях — он скоблил кожу, пока она не покраснела.

Геннадий Борисович выключил кран, вытер руки одноразовым полотенцем, тут же выбросил его в мусор. Поднял глаза к зеркалу. Оттуда на него смотрел чистый, безупречный человек.

— Три…

Теперь можно было спокойно дышать.

Ближе к вечеру они пошли прогуляться к озеру. Ильмень стал другим. Вода, утром игравшая бликами, теперь лежала тяжёлой ртутной гладью, целиком отражая низкое солнце — огромное, расплющенное, как варенье на блюдце.

Лера с Кристиной шли чуть впереди, оставляя цепочку следов на влажном песке.

Вдруг Лера присела на корточки.

— Смотрите! — её голос вздрогнул от удивления, и в мокрых, испачканных песком пальцах, она подняла плоский камень с идеальной дырой посередине.

Максим подошёл поближе.

— Это куриный бог.

Лера с интересом посмотрела на него, вопросительно приподняв брови.

Максим взял у неё камень, повертел в руках.

— Легенда есть такая, когда боги ходили среди людей, жил один пастух. И вот у него умерла курица, последняя, — Максим вернул камень Лере и продолжил, — он начал молиться Велесу, потом на берегу нашёл такой камень, повесил его в курятнике, а утром…, — он сделал паузу и отметил, что Кристина поправила кардиган, пальцы её замедлились: она тоже внимательно слушала его, — увидел там яйцо. Золотое.

Лера фыркнула:

— Сказки!

— Почему? — Максим тоже улыбнулся, — золото ведь в легендах не металл.

Он ткнул пальцем в дыру.

— Это солнце, которое проходит сквозь камень и остаётся внутри. Как надежда.

Озеро позади них шлёпнуло водой, будто соглашаясь.

— А почему «бог»?

— Ну-у, потому что, когда веришь во что-то сильнее страха — ты сам становишься богом, помнишь, пастух принёс камень в курятник, он поверил, что это сработает. А вера — как дыхание, если веришь — живёшь.

Лера притихла. Кристина промолчала. Максим улыбнулся — они так серьёзно восприняли его слова, что он не сдержался:

— Можно даже загадать желание, смотри.

Он снова взял у Леры из рук камень, поднёс его к глазам и поймал в дырку солнце.

— Если туда прошептать что-нибудь, что очень сильно хочешь, слова попадут прямо к тому, кто слышит, небо, земля, может быть, Велес, а может…, — его взгляд скользнул по Кристине, — просто та часть нас самих, что умеет творить чудеса.

Лера несколько секунд недоверчиво смотрела на Максима. Он постарался больше не улыбаться. Снова протянул камень Лере:

— Держи.

Кристина неожиданно наклонилась ближе к дочери, и ветер разметал ей волосы, смешав с Лериными. И они обе что-то тихонько зашептали в это маленькое каменное ухо.

Максим смотрел, как их волосы снова перемешались, когда они приблизили головы к камню, и вдруг…

Его пронзило.

Перед глазами встала Аня — такая, какой он часто видел её, перебирающая детские вещи, шёпотом благословляя их перед отправкой.

«Пусть вам будет тепло…»

Сердце Максима сжалось так резко, что он задохнулся. Хорошо, что никто этого не заметил.