Любовь без обратного билета

Глава 17

В лицо бил горячий и густой, как расплавленный мёд, ветер, а рёв байка сливался с пением цикад в придорожных зарослях. В этот раз Костик не стал брать привычные интегралы — тяжёлые, герметичные, превращающие мир в узкую щель забрала. Сегодня дорога обещала им другое: лесные просёлки, скошенные луга, лица, обдуваемые ветром. Сам Костик был в открытом кроссовом шлеме с широким козырьком и агрессивным дизайном, Лере взял такой же, но полегче и более женственный.

Она прижалась к спине Костика, обняла за талию, и сквозь тонкую ткань его футболки чувствовала, как напрягались мышцы, когда он входил в поворот. Дорога бежала им навстречу, то тёмная от теней, то ослепительно-жёлтая под солнцем. Колёса шуршали и, казалось, оставляли за собой не просто след, а само время — оно отставало и не успевало за ними.

— Нравится? — крикнул Костик, опять сворачивая на грунтовку, где колёса взметнули облако пыли.

В ответ она раскинула руки, поймав поток ветра. Козырёк шлема вздрогнул, и Лера зажмурилась — от восторга!

Перед Петрозаводском остановились в маленьком кафе. Пахло шашлыком, растворимым кофе и чем-то сладким, возможно, пирожками, которые плавились под стеклянным колпаком витрины. Заказали себе два «американо», оказавшегося горьким до оскомины, и бутерброды с сыром, который пах холодильником. Но им было всё равно.

— Когда-нибудь была на Онеге?

Лера покачала головой, и ветер заиграл её волосами, золотистыми на солнце.

Потом они долго смотрели фотографии в его телефоне. Потом заказали ещё кофе. Потом молчали.

— Поехали? — Лера посмотрела на Костика и прикрыла глаза от попавшего солнечного света.

Костик кивнул, но не встал. Вместо этого наклонился и коснулся её губ — осторожно, почти несмело. Она не отстранилась. Поцелуй был тёплым как этот день, как её руки на его плечах, как дорога, которая вела их к чему-то, чему ещё не было названия.

— Поехали, — прошептал он, и Лера улыбнулась.

И они помчались дальше. Потому что лето — оно для скорости! Для ветра. Для того чтобы держаться за того, кто ведёт тебя сквозь него.

В волшебной сумке Ангелины нашлась маленькая корзиночка, в которую Кристина положила термос с чаем и небольшой бокс с бутербродами. Максим тем временем закинул в багажник лёгкий плед и, увидев подошедшую к машине Кристину, спросил:

— Ты не замёрзнешь? У воды может быть холодно.

Она была в узких синих джинсах и футболке. Хмыкнула, пожала плечами, но вернулась в дом за кардиганом.

В лесу лето дышало теплом, а дорога вилась между соснами, то взбегая на песчаные холмы, то ныряя в тень, где пахло смолой и мхом. Максим не гнал — спешить им было некуда. В открытых окнах гулял ветер, трепал волосы Кристины, и она смеялась, придерживая их рукой. Максим улыбался, глядя на неё.

Когда между деревьями замелькала вода, огромная, холодная, мерцающая, Максим остановил машину на краю поляны, где трава, высокая и чуть пожухлая, сливалась с песчаным берегом.

— Ну что, приехали.

Они вышли. Максим нёс плед и корзинку с едой, Кристина шла чуть позади, срывая по пути травинки, сжимая их в пальцах. Воздух звенел от зноя, но у воды действительно веяло прохладой.

Онега встретила тишиной. Не той, что давит, а той, что обволакивает, как шёпот.

— Красиво, — сказал она просто, увидев озеро.

— Не была здесь?

Посмотрела на него, снова пожала плечами — нет, не была.

Они сидели на валуне, пили чай — аромат брусники и мяты смешивался с запахом мха и влажных камней. Кристина обхватила колени, ветер снова играл её распущенными волосами. Максим глубоко вздохнул:

— Кажется, это первый раз за год, когда я сижу и ничего не делаю. Даже телефон не хочется в руки брать.

Она улыбнулась:

— Значит, всё правильно. Устал в Москве?

Он помолчал.

— Не знаю… знаю, что должен был сюда раньше приехать… слишком давно здесь не был.

— Сколько?

— Почти восемь лет, — он запнулся: надо сказать, — приезжал сюда после госпиталя…

Она выпрямилась:

— Какого госпиталя?

— До того, как журналистскими расследованиями занялся, я работал военкором…

— Там?

Он кивнул:

— Там…

— Ты был ранен? — Кристина внимательно смотрела ему в глаза. Максим опять кивнул:

— Да, долго восстанавливался, почти год, не смог вернуться.

Она сжала побелевшие губы. Закинула голову, посмотрела в небо, будто хотела остановить слёзы. Они молчали. Где-то вдали плеснула рыба, и рябь побежала к их берегу. В этот момент солнце вышло из-за туч, осветив их лица, воду, камни — всё вокруг на мгновение стало ярче, чётче, реальнее.

— Хочешь, покажу что-то?

Максим встал, протянул руку, чтобы помочь Кристине спуститься с валуна.

Они молча прошли по берегу метров пятьсот.

— Смотри, — он помог ей переступить через скользкий валун, присел на корточки, всмотрелся в серо-зелёный лишайник. Кристина опустилась рядом. Солнце, пробиваясь сквозь облака и сосны, золотистыми бликами скользило по выбитому на камне силуэту оленя — древнему, почти стёршемуся от времени.

— Видишь?

Она восхищённо посмотрела на него, кивнула.

— Что это?!

— Петроглифы, наскальное искусство. Им лет восемьсот, не меньше. Местные говорят, если дотронешься и загадаешь желание — сбудется.

Кристина осторожно провела пальцами по шершавым линиям.

— Ты веришь?

— Верю. Что люди, которые это выбивали, верили. Иногда этого достаточно.

Она закрыла глаза, ладонь всё ещё прижата к шершавому камню.

— А ты загадывал?

— Один раз.

— И что?

— Не сбылось.

— А что загадывал? — Кристина открыла глаза и повернула к нему голову.

Максим поднялся и прислонился к соседнему валуну.

— Чтоб мама вернулась.

Тишина. Только ветер шевелил верхушки сосен.

Кристина плотнее вжала пальцы в камень, будто пытаясь впитать в себя немую уверенность этих линий.

Максим замер. Его глаза стали темнее и глубже.

— Загадала?

Она кивнула:

— Хочешь, скажу?

Он усмехнулся:

— Не сбудется.

Он помолчал. Потом вдруг тоже протянул руку к камню.

Она улыбнулась:

— Теперь сбудется.

Когда они вернулись к машине, день уже почти погас. Солнце, раскалённое и тяжёлое, медленно сползало к кромке воды, превращая Онегу в расплавленное золото. Вода казалась живой и впитывала в себя каждый оттенок заката, дробила его на тысячи бликов, переливалась, как шёлк под рукой. Небо, ещё минуту назад голубое и безмятежное, вспыхнуло яростным пожаром — алыми полосами, лиловыми разливами, персиковыми мазками. Было очень тихо. Только редкие всплески рыбы вдалеке, да шёпот волн, лениво лижущих камни. Воздух напоён запахом нагретой за день хвои и чего-то неуловимого — может, далёких костров, может, просто свободы. Последний луч солнца, тонкий, как лезвие, на мгновение пронзил воду, зажигая в неё алмазную искру — и скрылся. Длинные тени валунов тянулись по берегу, словно пытаясь удержать ускользающий свет.

Максим обернулся и посмотрел на озеро. Хотелось запомнить это мгновение: казалось, в нём есть что-то важное, что-то вечное, ради чего стоило проехать сотни километров. Что-то, что останется в памяти, даже когда этот закат погаснет.

Кристина стояла у капота, скрестив руки, запахнув полы кардигана, слегка подрагивая от вечерней прохлады. Ждала, пока Максим уберёт в багажник плед и корзинку. Максим подошёл и остановился напротив, всего в полуметре, но этого расстояния хватило, чтобы между ними возникло напряжение — тёплое, тягучее, почти осязаемое.

— Знаешь, — сказала она тихо, — мне никогда не было так спокойно, как здесь, с тобой.

Он посмотрел на неё, кивнул. Подошёл ближе. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, потом — на ключицах, выступающих из разреза.

— Знаю… здесь время вообще останавливается, и будто ничего другого нет.

Кристина не ответила сразу. Лишь посмотрела на него — взгляд ясный, прямой, но в нём было что-то почти испуганное, как будто она стояла на краю и решала: сделать шаг вперёд или повернуть назад.

— Я не об этом…

Максим коснулся её руки — едва заметное прикосновение, почти воздушное.

— Знаю…

Его пальцы были тёплыми, и кожа под ними откликнулась дрожью. Она не отстранилась. Медленно повернулась, оказалась к нему ближе — совсем рядом. Их дыхание смешалось. Максим отодвинул прядь волос с её щеки. Кристина закрыла глаза, позволив себе этот миг, в котором было слишком много всего, словно накопленного за слишком длительное молчание.

Когда их губы встретились, поцелуй был не порывистым — он был выстраданным, осторожным, как первое слово после долгой разлуки. Она отозвалась мягко, но с силой, будто в этом поцелуе хотела сказать всё, что не говорила, может, за всю жизнь.

Максим притянул Кристину ближе, и её тело словно слилось с его — естественно, без усилия. Пальцы скользнули по спине, по изгибам, по тканям, слишком тонким, чтобы скрывать тепло. Наступающий вечер вокруг будто затаил дыхание, а где-то вдали кричала птица, но они не слышали — весь мир сжался до одного прикосновения, до шёпота кожи о кожу.

И в этом мгновении не было спешки — только тихая, глубокая жажда близости. И нежность, которой так долго обоим не хватало.

Кристина прислонилась к нему лбом, всё ещё с закрытыми глазами, и тихо выдохнула. В этом дыхании было столько сдержанной дрожи, что он почувствовал: любое неловкое движение — и всё исчезнет, рассыплется, как дым. Обнял её — крепко, но осторожно. Она медленно обвила его руками, прижавшись ближе, и в этой тишине оба поняли: всё давно решено. Не в словах, не в поцелуях — а в том, как легко им стало в объятиях друг друга.

— Дрожишь? — прошептал он ей в волосы.

— Мне не холодно, — ответила она, не поднимая головы.

Максим чуть отстранился, чтобы посмотреть на неё.

— Похоже, сегодня дождь будет.

Она открыла глаза, ясные, не испуганные, чуть уязвимые, как взгляд человека, впервые доверившего самое хрупкое. Он взял её лицо в ладони — бережно, как держат воду в пригоршне, боясь расплескать. Снова поцеловал. На этот раз глубже. Не сдерживаясь. Она ответила, не отступая, позволив страсти проснуться — не резкой, а медленной, раскаляющей, как тлеющие угли. Их движения стали чуть более уверенными, но в каждом по-прежнему звучала нежность.

По капоту застучали первые тяжёлые капли. Его губы медленно оторвались от её губ, но дыхание всё ещё смешивалось — тёплое, чуть прерывистое. В уголках её рта дрогнула улыбка.

— Поехали, — сказала она наконец, и голос её был низким, немного дрожащим. — Сейчас промокнем. Я не хочу, чтобы этот вечер закончился здесь.

Он молча кивнул:

— Поехали.

Открыл ей дверцу, на секунду задержал её руку в своей.

И в тот момент они оба уже знали — всё, что будет дальше, случится не из случайности, не из желания убежать от одиночества. А из того, что между ними созрело что-то настоящее. Что-то, к чему приходят не сразу.

Дом встретил их тишиной и мягким полумраком. Дождь они обогнали — в Ладве он только начинался. Щёлкнул замок, и дверь за ними тихо закрылась. Внутри было тепло. Дом уже пах её духами, травяным чаем и немного книгами.

Максим не стал зажигать верхний свет — только старую настольную лампу в углу, чей жёлтый абажур отбрасывал мягкие тени на стены и пол. Всё казалось замершим, как будто пространство само затаило дыхание, чтобы не спугнуть ту хрупкую магию, что пришла с ними.

Тёплый янтарь касался стен, одежды, их лиц. За окном уже вовсю шумел летний дождь, но здесь, внутри, царила тишина, нарушаемая лишь их дыханием.

Кристина подошла к книжной полке, слегка склонив голову, и пальцы заскользили по корешкам старых томов. Максим тоже подошёл, ближе, не прикасаясь, но его присутствие было ощутимо — как электричество в воздухе перед грозой.

— Ты надолго собираешься здесь остаться? — спросила она, не оборачиваясь.

— Пока не знал тебя, думал, что надолго, — ответил он.

Её губы дрогнули в улыбке. Максим сделал шаг, стал ещё ближе и, наконец, коснулся — легко, словно боялся разрушить хрупкий момент. Его пальцы нашли её запястье, нежно обвили его, и она обернулась. Их взгляды встретились.

Мир вокруг будто исчез — осталась только тишина между ними и тепло, растущее в груди. Он коснулся пальцами её щеки, медленно, внимательно, как будто читал. Она закрыла глаза, впитывая каждое движение. Их губы встретились — не спеша, исследуя, пробуя, как в первый раз.

Максим провёл ладонями по её спине, оставляя за собой огненные дорожки прикосновений. Она откинулась к нему навстречу, обняла. Всё было наполнено ощущением — дыханием, кожей, близостью, доверием.

И он вдруг подхватил её на руки, не спрашивая, а просто чувствуя: она хочет этого. И она позволила — легла к нему на плечо, прижавшись, уткнувшись носом в шею. От неё пахло жасмином и чем-то неуловимо домашним.

Комната за печкой, в которую он вошёл, была безумно маленькой. Максим опустил Кристину на старый диван, на только перед этим брошенный на него плед, не отрываясь от неё, раздел, не торопясь — как будто каждое движение было частью разговора. Она отвечала жестами, дыханием, пальцами, чуть дрожащими, но уверенными, когда расстёгивала пуговицы его рубашки. Взглядом, в котором больше не осталось страха.

И когда всё случилось, это было не вспышкой, а долгим, глубоким, почти молитвенным прикосновением. Их тела говорили друг с другом — спокойно, но неистово, как говорят те, кто долго ждал и, наконец, позволил себе быть настоящими.

Их любовь этим вечером была негромкой, она была как дождь за окном — ровная, постоянная, внутренняя. Ни один поцелуй не был пустым. Ни одно движение не было случайным. Всё происходило, как должно было. Без стыда. Без спешки.

В темноте шептали не слова, а дыхание, взгляды, прикосновения. Там, где слова были бы слишком грубыми, они говорили кожей, телом, тишиной. И каждое движение было не просто близостью — это было узнаванием. Как будто они не встретились, а вернулись друг к другу.

И после — не было пустоты. Кристина лежала, прижавшись к нему, положив ладонь на его грудь, а он гладил её плечо, снова и снова, пока она не уснула.

В тишине было слышно только её ровное дыхание. Голова на его плече, волосы растрепались, пахнут дождём и их общей близостью. Максим осторожно коснулся пряди, провёл по ней пальцами — шелковисто, нежно, как воспоминание. Откинулся на подушку. Увидел на потолке еле различимую трещину, тянущуюся от угла к светильнику.

И мысли. У неё — Лера, предавший муж. У него — шрамы, видимые и нет. Но сейчас, в этой маленькой комнатушке, Максим чувствовал такую лёгкость, будто впервые за долгие годы снял броню.

Кристина вздохнула во сне, прижалась крепче. Её рука на его груди, ладонь доверчиво раскрыта. Вспомнил, как шептал ей недавно «не бойся», когда она дрожала под его прикосновениями. А сейчас боялся сам.

Не того, что она уйдёт.

А того, что останется.

Что он снова привыкнет к другому человеку, что однажды утром проснётся — а её губы будут солёными от слёз, потому что мир снова напомнит, счастье не для таких, как они.

Он закрыл глаза. Где-то на улице крикнула сова.

Завтра будет трудно. Послезавтра ещё труднее. Но сейчас… сейчас он просто дышит вместе с ней. И пока этого достаточно.

И когда Максим уснул, тишина снова наполнила дом. Но теперь она была другой, живой — будто стены впервые за долгое время дышали вместе с ними.