Мария Склодовская-Кюри

Глава 8 Швейцария. «У меня жар»

Времена меняются, меняется мир. Теперь Мария часто бывает в Польше — уже свободной, но по-прежнему бедной. Она прилагает немало сил, чтобы и в Варшаве открылся Институт радия и чтобы там, как и в парижском, активно развивались два направления — научные исследования и лечение злокачественных заболеваний.

Ей помогает сестра Бронислава — она с исключительной энергией и предприимчивостью берется за сбор денег. По всей стране висят плакаты «Покупайте по кирпичу, чтобы построить Институт имени Марии Склодовской-Кюри!», в лавочках продаются марки с портретом ученой, открытки с факсимиле Марии «Мое самое пламенное желание — создать в Варшаве Институт радия!».

В 1925 году происходит закладка первого кирпича в фундамент будущего института, Мария Склодовская-Кюри участвует в торжественной церемонии. Станислав Войцеховский, президент республики, кладет первый кирпич, Мария — второй, а мэр города Варшавы — третий.

В 1929 году Кюри второй раз побывала в Соединенных Штатах. Там ей вручили деньги на приобретение еще одного грамма радия — теперь для варшавского Института радия — и 50 000 долларов для лаборатории в Париже. Мадам Кюри всегда оставалась реалисткой и была благодарна тем, кто ей помогал. Правда, даже те, кто всей душой болел за Марию, не всегда понимали, что радий не всесилен и что его возможности в борьбе с убийцей двадцатого века, раком, не беспредельны.

Мадам Кюри в Польше теперь встречают с еще большими почестями — она посещает университет Святого Лаврентия, на фронтоне которого создан горельефный портрет Марии. Она присутствует на юбилее Эдисона. 29 мая 1932 года в Варшаве наконец открыт Институт радия.

На открытие Мария Кюри приезжает вместе с коллегой и другом — профессором Рего. Здание просторное, оборудовано по последнему слову науки, здесь уже лечатся первые больные — они проходят курс радиотерапии. Мария в последний раз ходит по улицам родного города, в последний раз выходит на берег Вислы, посещает места, где прошло ее детство. Больше Марии не суждено приехать сюда, да и судьба отмерила ей совсем немного — всего два года… Но, к счастью, она об этом не знает.

Скромная, молчаливая седовласая женщина теперь принимает все знаки благодарности и восхищения, но не из честолюбия или проснувшейся любви к славе. Она чувствует себя представителем своего Института и, принимая награды, уверена, что награждают ее Институт радия, понимает, что пропагандирует не собственное величие, а авторитет своего детища.

Марию по-прежнему коробит шумиха в прессе, она старается избегать экзальтированных поклонников. Мудрая мадам Кюри называет это фетишизмом и трезво оценивает природу восторга, в атмосфере которого с некоторых пор частенько пребывает. Вот ее письмо Ирен и Еве из Берлина, написанное с вполне уловимой насмешкой над происходящим:

«Я нахожусь вдали от вас обеих и являюсь предметом многих манифестаций, которых я не люблю и не могу оценить, потому что они меня утомляют, — от этого я сегодня с утра чувствую себя немного грустно. Когда я сошла с поезда в Берлине, с того же поезда сошел боксер Демпси, и собравшаяся толпа с приветственными криками бежала вслед по платформе.

А, в сущности, есть ли разница между шумными приветствиями в адрес Демпси и мой собственный? Мне думается, что такой способ нельзя одобрить, кто бы ни был предметом манифестации. Впрочем, я не представляю себе ясно, как это должно происходить и в какой степени допустимо смешивать человека с той идеей, какую он несет в себе… Когда они мне говорят о моих “блестящих работах”, мне кажется, что я умерла, что я вижу себя в гробу. Также мне думается, что те услуги, какие я еще могла бы оказать, их не интересуют, что, если бы я исчезла, им было бы легче расхваливать меня».

Семья Кюри занимает квартиру в здании XVII века на острове Святого Людовика (это самый центр Парижа, и назван остров в честь Людовика IX), на набережной Бетюн. Здесь Мария прожила двадцать два года, но ее жилище по-прежнему мало соответствует вкусам и укладу жизни ее хозяйки. Квартира большая, с длинными коридорами и внутренними лестницами, практически пустыми огромными комнатами и высокими, без штор, окнами. Ставни на окнах никогда не закрываются, Мария любит солнечный свет и вид из окна — Сена, набережная, случайные прохожие и торговцы на книжных развалах, буксирные пароходики, а справа — ледорез.

В огромной гостиной — мебель красного дерева, полученная в наследство от доктора Кюри, здесь могло бы разместиться человек пятьдесят, но когда у Марии собираются самые близкие друзья, их редко бывает больше пяти или шести. Единственное, на чем останавливается взгляд, — бесчисленные подарки от поклонников, коробочки с медалями и стопки дипломов, полученных за последние годы. Акварели, вазы, статуэтки, безделушки…

Мария, впрочем, практически не замечает всех этих атрибутов славы — большую часть жизни она провела в бедности и безвестности, приучившись не обращать внимания на бытовые приметы ее трудного существования. Поэтому и в этом смахивающем на замок жилище она, словно случайно появившаяся здесь бесшумная серая птица, каждый раз торопится в свой кабинет. Тут высокие застекленные книжные шкафы с научной литературой, портрет мужа на всю стену, тут царствует деловая атмосфера, тут ее подлинная внутренняя жизнь — рукописи, стенограммы, письма, программы научных заседаний и конгрессов. Правда, хозяйка кабинета использует эти программы для записей, которые постоянно ведет во время заседаний.

Сюда, естественно, ежедневно и по нескольку раз в день доносятся звуки рояля — это музицирует Ева. Она часами разучивает гаммы, занимается арпеджио. Но Мария, попадая в свою крепость, ничего не слышит — ни бравурных маршей, которые исполняет Ева, ни бесконечных телефонных звонков журналистов и просителей, ни настойчивый призыв колокольчика на входной двери. Не замечает она и появления в кабинете любимого черного кота.

Погрузившись в работу, она действительно ничего не слышит и не видит, даже появившуюся на пороге Еву, которая окликает ее. И так каждый вечер, до глубокой ночи, а то и до утра. Правда, когда в 1927 году у Ирен и Фредерика появляется дочка, Мария старается выкроить пару часов, чтобы побыть с ней. А утром она отправляется в свой институт, где ее ждут ассистенты, ученики, посетители с самыми разными вопросами, в надежде получить ответ от мадам Кюри или отзыв на прочитанные ночью сообщения или статьи. И они обязательно получают их — Мария не просто знает сослуживцев по имени, она отслеживает каждую формулу, каждую строчку, которые рождаются в их головах.

Несмотря на свои шестьдесят с лишним, Мария по-прежнему трудится по 12–14 часов в сутки. Но теперь у нее появилось и немного времени на чтение — она позволяет себе ненадолго оторваться от дел, рассеяться. Затем она снова возвращается к делам, до поздней ночи листает научные журналы, делает выписки и расчеты. Обычно она устраивается на полу, так как не любит работать за письменным столом. Повсюду, даже дома, она изъяснялась исключительно по-французски, но счет продолжает вести по-польски.

В 1933 году лаборатории Кюри удается получить источник актиния с исключительно сильной концентрацией этого элемента. Мария и ее сотрудники осуществляют теперь серию исследований и самого актиния, и его производных — актиноидов.

Конечно, Мария мечтает переехать из Парижа в Со, она даже купила там участок, но до строительства дома еще далеко. К тому же Мария, вероятно, трезво оценивает ближайшее будущее — силы на исходе, надо успеть как можно больше, а дорога в Со, особенно зимой, будет занимать у нее в три раза больше времени.

Но, как и раньше, главным в ее жизни остается лаборатория. Теперь с Марией работают ученые из разных стран — Институт радия благодаря хлопотам руководительницы может позволить себе выплачивать стипендии и жалованье иностранцам: есть тут и китаец, и англичанин, и итальянец, и, конечно, поляк. Случается, ей не удается добиться для всех университетской стипендии, и тогда она выделяет эти деньги из личных сбережений, правда, никто из стипендиатов об этом не знает.

На улице Пьера Кюри кипит жизнь, вокруг мадам Кюри — особенно в первые минуты, перед тем как она уйдет в свой кабинет, — толпятся ее пятьдесят научных сотрудников. Не успев снять пальто, она присаживается на ступеньки в просторном вестибюле института, и начинается обсуждение, или, как чаще сами сотрудники называют эти утренние собрания, совет. Каждому она уделяет несколько минут, на каждом вопросе сосредоточивается и дает на него исчерпывающий ответ.

При этом, несмотря на свою чудовищную загрузку, мадам Кюри не раз повторяла своим сослуживцам: «Нет необходимости вести такую противоестественную жизнь, какую вела я. Я отдала много времени науке, потому что у меня было к ней стремление, потому что я любила заниматься научными исследованиями… Все, чего я желаю женщинам и молодым девушкам, — это простой семейной жизни и работы, какая их интересует».

Но «противоестественная жизнь» — норма для мадам Кюри, она и теперь не представляет иной, даже когда ей приходится преодолевать свои болезни. Она добывает радиоактивные вещества в количествах, необходимых для проведения исследований. К примеру, убеждает руководителей бельгийского Рудного объединения Горной Катанги отправлять в институт тонны отработанной руды, вместе с Жаном Перреном получает кредит в 500 тысяч франков — специально выделенный министерством Франции на нужды института.

С 1919 по 1934 год ученые, работающие в Институте радия, физики и химики, опубликовали 483 научные работы, были защищены 34 дипломные работы и диссертации. Мария Склодовская-Кюри подписала своим именем всего 31 публикацию, но всем было прекрасно известно, что готовящиеся в стенах института статьи и сообщения непременно попадают на стол мадам Кюри и что ни одно не подписывается в печать без ее одобрения, а чаще и активного вмешательства. Последний период своей жизни большую часть времени мадам Кюри посвящает молодым специалистам — будущему ее института, радуется их успехам и открытиям.

Жан Перрен как-то сказал, что мадам Кюри не только знаменитый физик, но и лучший руководитель лаборатории из всех ему известных. И справедливость этих слов готовы были подтвердить все сотрудники Института радия.

Когда кто-то из коллег защищает диссертацию, получает диплом или удостаивается премии, в честь его устраивается «лабораторный чай». Летом праздничный чай пьют в саду, под липами, зимой — в библиотеке, самом большом помещении института. На таком празднике присутствуют все, и профессура — Андре Дебьерн, руководитель конференций, Фернанд Гольвек, ответственный за организацию исследовательской работы, оживленная и обрадованная Мария — и студенты. И, конечно, виновник торжества. Мадам Кюри непременно находит несколько искренних теплых слов, чтобы высоко оценить вклад своего подопечного в общее дело, а если он иностранец, то и слова признательности его отечеству.

Так, на одном из «чаев» праздновали защиту докторской диссертации ее дочери Ирен, а на другом — зятя Фредерика Жолио. Мадам Кюри пристально наблюдала, как под ее руководством расцветают дарования этих самых дорогих ей людей, как постепенно они становятся искренними и преданными служителями науки.

В другом здании института находится лаборатория, в которой разрабатываются терапевтические методы борьбы со злокачественными опухолями. Здесь с 1919 по 1935 год была оказана помощь 8319 больным! Руководит лабораторией профессор Клод Рего, друг Марии и энтузиаст своего дела. Процедурные кабинеты оборудованы новейшей аппаратурой, не раз профессор Рего обращается за финансовой поддержкой в благотворительные фонды, из которых самую ощутимую помощь оказали фонды Анри Ротшильда и братьев Лазар. Научный авторитет Института радия во всем мире становится безусловным, одновременно там проходят стажировку более двухсот врачей.

И мадам Кюри, и профессора Рего приводят в отчаянье факты злоупотребления этим авторитетом — врачи-самоучки, а порой и разного рода рекламные фирмы предлагают «эффективное лечение радием», не имея для этого ни навыков, ни радия, а просто нагло используя имя великой ученой без ее ведома.

Мадам Кюри сама ведет переписку — с иностранными коллегами, больными, умоляющими о помощи, молодыми специалистами. Ведет и всю документацию касательно административной стороны функционирования Института — поставка аппаратуры, материалов для опытов и т. д. и т. п. Для подобной корреспонденции она завела сорок семь папок! И при этом Мария никогда не запаздывает с ответом или запросом.

Она также продолжает читать лекции — преподает уже более двадцати пяти лет. Ночами пишет статьи и книги: «Изотопия и изотопы», короткую, но полную любви и уважения биографию Пьера Кюри, монографию — итог своей лекционной деятельности… И самое главное — получает актиний Х (изотоп радия с атомным весом 223) для исследования спектра альфа-частиц. В конце рабочего дня, когда сотрудники отправляются по домам, она запирается в лаборатории и целиком отдается опытам, требующим высшей концентрации и ювелирной точности.

Наступает 1934 год. Марии 67 лет. Сейчас она исследует так называемый оптический спектр актиния, другими словами, световое излучение его атомов, не связанное с радиоактивностью. Во время весенних каникул она выполняет точнейшие измерения нового эталона радия, который прислал из Вены профессор Мейер.

Тридцать лет работы с радием без мер предосторожности (собственно, о том, как надо работать с радиоактивностью, до Марии и Пьера никто не знал), четыре военных года, когда Мария подвергала себя опасным излучениям рентгеновских аппаратов… Никем до тех пор не изученная смертельная болезнь бесшумно и решительно подбирается все ближе.

«Я не смогу жить без лаборатории…» Эти слова, которые Мария не раз повторяла в минуты радости и отчаяния, были самой ее сутью: она не представляла себе жизни вне стен института, но уже два года фактически институтом руководит Ирен. Мария без пафоса или надрыва повторяет: «Ясно, что долго я не проживу», «Меня беспокоит судьба Института радия после того, как меня не будет». Поэтому, не щадя себя, не делая себе поблажек на возраст и скверное самочувствие, она продолжает работать.

В городке Аркёй построен завод для массовой переработки радиоактивных материалов, и Мария проводит там первые опыты. Пока есть силы, пока есть силы…

Она сутками пропадает в лаборатории — надо спешить! В декабре 1933 года болезнь снова одолевает ее. Врачи обнаруживают в желчных протоках крупный камень, но мадам Кюри откладывает операцию до осени, стараясь соблюдать предписанный врачами режим. Она не поддается постоянному гнетущему чувству слабости, умудряется кататься на коньках и лыжах.

На Пасху вместе с сестрой Броней Мария отправляется в Италию, при этом сама сидит за рулем. Но весенний сырой воздух, нетопленная с прошлого лета вилла в Кавальере, сильная усталость после долгой дороги делают свое дело: у Марии поднимается температура и она впадает в отчаяние: ее мучает страх, что она умрет, не закончив свою главную, итоговую книгу. Мария все больше слабеет, и сестры решают вернуться в Париж.

Здесь мадам Кюри временами становится то хуже, то лучше. Она старается войти в обычный график, но каждый день посещать лабораторию уже не может.

«В солнечный майский день 1934 года после полудня, — пишет Ева, — она остается в физическом зале до половины четвертого, усталыми руками касается пробирок, приборов — своих неизменных спутников. Обменивается несколькими фразами с сотрудниками.

— У меня жар, — говорит она слабым голосом, — поеду домой.

Еще раз обходит сад, где яркими пятнами выделяются распустившиеся цветы».

Она больше не встает с постели. Борьба с неведомой болезнью, которую доктора называют то гриппом, то бронхитом, утомительные способы лечения… Врачи не могут поставить верный диагноз, а сама Мария подчиняется им с неожиданной, пугающей кротостью, даже соглашается лечь в клинику для полного обследования. Два рентгеновских снимка, пять или шесть анализов ставят в тупик специалистов: ни один орган не затронут, никаких характерных признаков, определяющих болезнь. Близкие решают, что ее срочно надо перевезти в санаторий Санселльмоз, под круглосуточное наблюдение медиков. Поездка была тяжелой: в дороге Мария несколько раз теряла сознание на руках дочери и сиделки.

В Санселльмозе выяснилось, что легкие больной в порядке. Но Мария продолжает температурить, причем столбик термометра поднимается до пугающих сорока градусов.

Когда ей сделали очередной анализ крови, стало ясно, что число белых и красных кровяных телец резко упало. Из Женевы приезжает профессор Рош. Знаменитый врач сравнивает анализы крови, взятой в разные дни, и ставит страшный диагноз: злокачественная анемия с исключительно острым течением. Причину болезни специалисты назвали куда позже: то самое радиоактивное излучение, которому Мария подвергалась, столько лет работая в примитивных условиях старой лаборатории. Ослабленный организм ученой не реагировал на лекарства.

Тем временем сотрудники Института радия доводят до конца последнюю работу Марии — создание эталона.

Утром 3 июля мадам Кюри в последний раз сама измеряет температуру, держа термометр в дрожащей руке: температура резко понизилась. Она радостно улыбается, когда Ева уверяет, что она наконец пошла на поправку. Мария уверена, что ей принесли пользу не лекарства, а чистый горный воздух.

Вот что о последних часах своей матери пишет Ева Кюри:

«В последние часы ее жизни обнаружилась вся сила, вся огромная сопротивляемость только с виду хрупкого организма, вся крепость сердца, скрытого в уже холодеющем теле и продолжающего биться неутомимо, непрестанно. Еще шестнадцать часов доктор Пьер Ловис и Ева держат застывшие руки этой женщины — ни живой, ни мертвой. На утренней заре, когда солнце окрасило в багрянец горы и стало подниматься на изумительно чистом небе, когда яркий свет величественного утра залил комнату, постель, худые щеки и стеклянные, ничего не выражающие пепельно-серые глаза, сердце наконец перестало биться».

Науке еще предстояло сказать свое слово об организме усопшей. Ненормальные симптомы, анализы крови, свидетельствующие о заболевании, отличном от известных науке злокачественных анемий, указали истинного виновника: радий. Позже профессор Рего писал:

«Мадам Кюри может считаться одной из жертв длительного общения с радиоактивными веществами, которые открыли ее муж и она сама».

В Санселльмозе доктор Тобе сделал официальную запись:

«Мадам Мари Кюри скончалась в Санселльмозе 4 июля 1934 года. Болезнь — острая злокачественная анемия. Костный мозг не дал реакции, возможно, вследствие перерождения от длительной аккумуляции радиоактивных излучений».

Страшное известие выходит за пределы затихшего санатория, расходится по всему миру и то здесь, то там вызывает острую боль: в Варшаве — у Эли; в Берлине, в поезде, мчащемся во Францию, — у Юзефа Склодовского и Брони, той Брони, которая напрасно стремилась попасть вовремя и в последний раз увидеть милое лицо; в Монпелье — у Жака Кюри; в Нью-Йорке — у миссис Мелони; в Париже — у преданных друзей.

У бездействующих приборов Института радия рыдают молодые ученые. Один из любимых учеников Мари, Жорж Фурнье, потом напишет: «Мы потеряли все».

Отрешенная от боли, волнений, почитаний, Мария Кюри покоится на кровати в Санселльмозе, в 6-м доме, где люди, ей подобные, люди науки и преданности своему долгу, ухаживали за ней до самого конца. Никого постороннего не допускали к ней, чтобы не потревожить ее покой, хотя бы только взглядом. Никто из любопытных не будет знать, какой неестественно красивой она покидала мир. Вся в белом, седые волосы над открытым высоким лбом, лицо умиротворенное, строгое и мужественное, как у рыцаря, — она представляла собой самое прекрасное, самое благородное из всего существующего на Земле.

Ее шершавые, жесткие, глубоко обожженные радием руки уже не страдают обычным тиком. Они вытянуты вдоль покрывала, окостенели и до ужаса недвижимы. Ее так много работавшие руки…

4 июля 1934 года Марии не стало. Через два дня ближайшие родственники и друзья сопроводили гроб с ее телом в Со, и 6 июля 1934 года она была похоронена на кладбище в Со, в могиле своего мужа Пьера Кюри. Мадам Кюри чуть больше года не дожила до присуждения Нобелевской премии дочери Ирен и зятю Фредерику Жолио за открытие искусственной радиоактивности.

Вот цитата из некролога, который Альберт Эйнштейн опубликовал в New York Times:

«К моему великому счастью, в течение двадцати лет мы были связаны с мадам Кюри возвышенной и безоблачной дружбой. Мое восхищение ее человеческим величием постоянно росло. Сила ее характера, чистота помыслов, требовательность к себе, объективность, неподкупность суждений — все эти качества редко совмещаются в одном человеке. Она в любой момент чувствовала, что служит обществу, и ее большая скромность не оставляла места для самолюбования. Ее постоянно угнетало чувство жестокости и несправедливости общества. Именно это придавало ей вид внешней строгости, так легко неправильно понимаемой теми, кто не был к ней близок, — странной строгости, не смягченной каким-либо искусственным усилием. Наиболее выдающийся подвиг всей ее жизни — доказательство существования радиоактивных элементов и их получение — обязан своим осуществлением не только смелой интуиции, но и преданности делу, упорству в выполнении работы при самых невероятных трудностях, что не часто встречается в истории экспериментальной науки».

Через год выходит в свет последняя книга Марии Склодовской-Кюри, ее духовное завещание будущим ученым. На переплете простая строгая надпись: «Мадам Кюри, профессор Сорбонского университета. Лауреат Нобелевской премии по физике. Лауреат Нобелевской премии по химии. РАДИОАКТИВНОСТЬ».

Благодарная Франция спустя 60 лет воздала Марии и ее мужу последние почести: 20 апреля 1995 года согласно решению Франсуа Миттерана, президента Франции, прах Пьера и Марии Кюри был перенесен в парижский Пантеон. На торжественной церемонии присутствовал президент Польши Лех Валенса.