Материалы по современному искусству. Дневник, 1921–1922

январь

Заходил к Б. М. Кустодиеву, приносил ему мои гравюры на линолеуме, из которых он особенно одобрил портрет Вас<илия> Иванов<ича> Денисова. Дал ему для работы инструменты и линолеум. Прочел свою статью о его литографиях, которую Б. М. и его семья признали интересной и очень «дельной»[74]. Замечание Ю<лии> Е<встафьев> ны о термине «северный пейзаж». Это пейзаж верхневолжский. Б. М.: «Я недаром первым местом поместил „Волгу“, тем я желал оттенить волжский характер моих литографий. Я очень чувствителен к „геологии“ местности, когда был в Псковской губ., то вижу, что это не то, не наш пейзаж». Познакомился с его зятем — Кастальским. Б. М. дал мне свой альбом для передачи Ник<олаю> Семенов<ичу> Никитину.

Б. М. показывал начатый им портрет одной барышни^{25}; он хочет сделать для предстоящей выставки «Мира искусства» ряд женских портретов разного типа моделей и техники исполнения. На линолеуме он хочет вырезать портрет своей дочери Ирины[75].

Был у Кустодиева. Застал Б. М. за работой — пишет «дружеский подарок» Александру Н. Бенуа, свою композицию «Лето» (см. альбом литографий). Начато великолепно, светло, радостно… На группе молодежи в экипаже будет легкая тень от набежавшего облачка, которая должна придать краскам несколько более холодный оттенок. Б. М. работает с увлечением, и композиция, несомненно, улучшена; пропорции несколько иные — в ширину больше. Сделал экипаж по пропорции к всей площади меньше, отчего пространство еще больше как-то расширилось. «Люблю отделывать маленькие лица во всей их полноте и тонкости выражения»[76].

Я показывал Б<орису> М<ихайлови>чу гравюры Tiepolo и Canale; он в восторге, «такие вещи всегда во мне вызывают зуд подражания, желание сделать что-нибудь в том же духе!»[77] Я подарил Б<орису> М<ихайлови>чу лубок — «Дядя Андрей сидит да щи аплитает» etc.[78].

Б. М. и Ю. Е. рассказывали про вчерашний визит К. С. Петрова-Водкина. Возмущались проповедями о «сущности» художественного преподавания и инсинуациями по адресу «М<ира> и<скусства>». Преподавать может только тот, у кого есть «теория». «Чему, например, может научить Браз[79]? А Радлов![80] Он еще смеет поправлять; да где вы найдете теперь таких дураков учеников, которые позволили бы вам исправлять cвои рисунки? Вы не знаете современной молодежи?[81]» — Заявление Б. М. о том, что ученики Академии и Поощрения художеств, между прочим, и «бежавшие» от самого Кузьмы являются к нему (Б. М.) и просят его указаний и поправок[82], — заставило К. С. «перекоситься», но он ничего не сказал. Разумные аргументы заменял выкриками и ругательствами вроде выражения «сапог» (про Браза).

Карев в разговоре с Ю. Е. тоже заявил, что он хотя и состоит в «Мире искусства», но «борется» с «эстетизмом». «Добужинский — совсем накрахмаленный». «Замирайло?! — ну это тоже отпетый — он ученик Врубеля (sic!)». А между тем и Карев и Водкин не порывают связи с «М<иром> искусства», который все же «дает им марку», а действуют из-за угла за спиной[83]. Во всех речах Петрова-Водкина чувствуется затаенная задняя мысль; он якобы дружески приходит к тому же Б<орису> М<ихайлови>чу, а там на стороне говорит черт знает что!

В Петрове-Водкине и Кареве говорит зависть, озлобленное сознание, что они глубоко некультурны, и сознание невозможности тех тонких восприятий, которыми обладают художники другого склада[84].

Б. М. определяет К. С. Водкина одним словом: «Пролеткульт»[85]. Петр<ов>-Водкин одно из проявлений современного, столь модного сейчас «бандитизма», хулиганства, логика для него необязательна, как и для Н. Н. Пунина.

Сколько вреда нанесет он делу преподавания искусства! А молодежь вовсе не так слепа и глуха к подобным «теориям». Напр<имер>, Кира Кустодиев, который сам и со слов товарищей по Академии решительно протестует против «теорий» в искусстве, которые являются… их смертью, также считает нужными поправки, без которых не научишься.

По просьбе Б<ориса> М<ихайлови>ча составил ему текст заявления в Музей живописной культуры (или халтуры!) о передаче его картин «Купчиха на балконе» (м<асло>) и «Портрет И. Э. Грабаря» (м<асло>) в Русский музей. Картины эти были куплены ИЗО на выставке в Зимнем дворце еще в 1919 г., причем на том условии, что они или будут помещены в Муз<ее> живоп<исной> культуры или в одном из музеев Петерб<урга> или Москвы, но отнюдь не уйдут в провинцию; в этом ему было дано торжественное устное обещание Штеренбергом, бывшим в то время заведу<ющим> ИЗО[86]. Между тем картины до сих пор не выставлены и судьба их неизвестна. Б<орис> М<ихайлови>ч написал Пунину и получил от него ответ, который читал мне; Пунин сбивчиво говорит о картинах, не то они в музее, но не выставлены, не то отосланы куда-нибудь. Хотя он и не принимает участия в делах Изобразилки, но обещает использовать «свои связи» и помочь Б<орису> М<ихайлови>чу в этом деле, советуя подать официальное «заявление». Это-то заявление («слезницу», как выражается Б. М.) я и составил по его просьбе — ужасно он не любит этих писаний! — «Почем берете с прошений?» — шутит Б<орис> М<ихайлови>ч[87].

Не помню, записано ли у меня здесь! Б. М. как-то говорил мне, что, уходя из «отпуска» в семинарию, он получал от матери «на гостинцы» копеек 5. Страсть к чтению побуждала его купить себе какую-нибудь книжку, а желание полакомиться — халву, которую он очень любил. И он умел как-то извернуться в этом случае: коп<еек> на 2–3 покупал халвы, а на остальное книжку (…в издании «Посредника»; были такие дешевые и хорошие книжки[88], таким образом, и волки были сыты, и овцы целы!

Между Эрмитажем и заседанием в КУБУ[89] был у Кустодиева. Застал Б. М. за работой над «Летом», которое он пишет для Алекс<андра> Ник<олаевича> Бенуа. Он бросил работу и стал мне показывать свою первую пробу (в разных états^{26}) портрета купца, сделанного им на линолеуме, и при содействии Киры отпечатал для меня один оттиск[90]. Т. к. он намазывает краску на клише кисточкой, я обещал ему принести валик и плитку, а также камень для точения стамесок. Сделана эта гравюра очень хорошо; чрезвычайно живописным подходом к разрешению задачи и все одним инструментом, узкой полукруглой стамеской. Б. М. начал и очень подвинул уже вперед другую гравюру — «Русская Венера»; получается очень интересно; белая фигура на черном фоне и клубы пара. Он увлечен своею работой чрезвычайно, перед ним вырисовывается целый ряд работ, и он уже видит, как он их разрешит. Мечтает о целой серии литографий, но просит никому пока об этом не рассказывать — «пусть это будет пока нашим секретом!». А затем мы преподнесем его нашим друзьям.

Кира показывал мне оригинал ex libris’а Киры, сделанного Б. М., а также ряд рисунков Б<ориса> М<ихайлови>ча. Между прочим, замок с подъемным мостом — акварель, сделанную им для детей; автокарикатуру, автопортрет в корсете, кроки композиции «Петр Великий», летящие амуры, а также эскиз декорации и задник и две вазы для спектакля в 1920 году в Крестовском коммерческом училище, где учился Кира; декорации эти для пьесы Э. Ростана «Романтики» исполнены в стиле Ватто, казалось бы столь чуждом Борису Михайловичу, но исполнены блеска и изящества чрезвычайного[91].

Стали собираться на заседание члены нового общества «Плеяда» (бывш<ий> «Мир искусства»). Первым пришел Д. И. Митрохин, с которым поделились о шахермахерствах современных издателей, и в частности Petropоlis’а. Оказывается, что Остроумова-Лебедева до сих пор не получила обратно своих оригиналов ex libris’ов, которые она давала для Petropоlis’а. Д. И. узнал, что эти оригиналы каким-то путем попали к А. К. Соколовскому, который «жаловался», что А. П. их продала ему «очень дорого», по 50 т<ысяч> р. На самом же деле она их ему не продавала[92].

Потом пришел Н. Э. Радлов. Разговор зашел о Петрове-Водкине и Кареве (см. записи от 7 января). Радлов спросил: «Мне, конечно, тоже досталось?» Ну, вам-то в особенности! Радлов считает Петрова-Водкина глубоко несчастным, т. к. все его теории только вредят ему, ибо он-то сам, особенно в своих nature-mort’ах, положительно гениален и его собственные теории к ним не применимы. Он не может найти соответствия между своим творчеством и теоретическими построениями. Б. М. вспоминал, как на выставке «Мира искусства» К. С. Петров-Водкин «шумел», скандалил и приставал ко всем со своим «Красным конем»[93]. Соседство всех ему мешало. Он все доказывал, что «Купание красного коня» — настоящая живопись и что она убивает всю выставку, а все остальное мешает ему, т. к. не настоящая живопись. В конце сцепился с Н. К. Рерихом, и даже этот выдержанный человек не выдержал и разругался с ним, он (К. С.) все приставал, чтобы «Купание…» повесили на самой видной стене одиноко. Б. М. подсмеивался над ним, что он все же ниже маляра: «Вот если бы пришел маляр с ведром киновари и замазал рядом стену, то он убил бы твоего Коня, он показался бы тусклым, бледным, и пятно маляра обращало бы на себя еще больше всеобщее внимание».

Всех этих теоретиков, которые думают, что если найти «законы живописи», найти рецепты, то «будешь всем», гением, — Борис Михайлович называет «Сальери», у него есть один такой знакомый музыкант, который, возмущаясь неорганизованностью музыкального творчества в смысле открытия «законов творчества», указывает на то, что ноты все те же, но комбинации их очень различны. Например, Скрябин, Бетховен и пр. совсем не одно и то же. «Но ведь именно в этом-то и прелесть, и чудо творчества, которое не уложить в прокрустово ложе сальерьевских теорий». Теории могут выводиться потом post factum, а не насиловать их априор-но, тогда смерть искусству.

Пришел М. В. Добужинский, он скоро уезжает в Холомки[94]. Б. М. шутит, что он его считает несчастным, т. к. ему придется потратить много драгоценного времени на переезд. «Но зато все наверстаю в деревне!» — Б. М.: «Ведь человек 1/3 своей жизни спит!» Остаются только драгоценнейшие 2/3. Н. Э. Радлов: «Еще 1/3 заседает!» Я: «А последнюю 1/3 — проводит в очередях!»; М. В.: «Вот это-то время для меня и освободится в деревне!».

Речь зашла о названии «Плеяда» или «Плеяды» для нового общества художников, возникающего вместо старого «Мира искусства». М. В. говорит: «По городу уже ходят разговоры о новом названии; его считают слишком нескромным». По этому поводу Н. Э. Радлов приводит шутливо наведенную им справку о Плеядах или Плеяде (литературный термин). С астрономической точки зрения слово «Плеяда» nonsense, т. к. Плеяды — это 7 сестер, дочери какого-то царя, превратившиеся в звезды. Число звезд Плеяд, однако, колеблется от 6–7 до 250 в зависимости от того, смотришь ли на них невооруженным глазом, в бинокль простой, полевой или телескоп. Слово «Плеяды» восходит ко времени Людовика ХIII. М. В. показал марку о<бщест>ва «Плеяда», которую он уже успел нарисовать в проекте: круг, сверху подпись: «Плеяда», в круге число 23, а кругом него на черном фоне звезды, внизу «общество художников».

Б. М.: «Тут не без масонства!» Число семь опять выплывает, я снова предлагал название «Радуга»… Еще название «Остров», но остров без прилагательного «невразумительно»; я предлагаю «Таинственный остров» — загадочно и напоминает Жюля Верна!

Я говорю: «Какие все „звонкие“ теперь в моде названия: „Аквилон“, „Алконост“[95], „Плеяды“!..» Шутим по этому поводу. Борис Михайлович просит у М. В. высказать ему откровенно мнение о его марке для «Аквилона»: оно все хорошо, но мне всегда кажется, что этот амур «дует не тем местом». Он хорошо летит, все как следует, но будто бы обернулся задом и выпускает газы. М. В. смеется.

Затем один за другим появляются А. Ф. Гауш, Петров-Водкин и Ф. Ф. Нотгафт. Ю. Е. угощает чаем.

К<узьма> Серг<еевич> сообщил, что «по городу» уже ходит экспромт о «Плеяде», правда, исходщий из дружеских кругов:

М. В. хвалит превыше небес последний портрет Г. С. — с его жены[96], — это его лучшая вещь, чисто «сомовского» порядка. Мне с огромным сожалением пришлось оставить интересную беседу, полную остроумия и шуток, чтобы идти на скучное заседание в Дом ученых. На площадке лестницы столкнулся с Верейским.

P. S. В. Д. Замирайло надулся как мышь на крупу на «Плеяды» и говорит, что ему «там нечего делать».

Кира мне сказал, что у Кастальского можно видеть детские рисунки Бориса Михайловича, а также его первые академические работы. Непременно надо будет посмотреть!

Ф. Ф. Нотгафт передал мне, что название общества художников «Плеяда» отвергнуто; особенно протестовал Ал. Н. Бенуа: «Когда седина в бороде, как-то стыдно именоваться Плеяда!»[97]

Г. С. Верейский показывал мне свои портреты (рисунки) дирижера Ку-пера (вариант) во время вагнеровского спектакля в Мариинском театре и Н. И. Кареева (в два карандаша). Оба отличны, серьезно проработаны. Н. И. позирует хорошо, Софья Андреевна, чтобы он не заснул, читает юмористику: Сашу Черного, Тэффи и пр. На портрете сквозит легкая улыбка. Можно сказать, что совсем как Л<еонардо> д<а> Винчи и Мона Лиза.

Первый вариант портрета Купера куплен последним.

Жорж <Верейский> подарил мне офорт Ватерлоо[98].

Стип Яремич подарил мне рисунок Карла Брюллова: «Апостол с ангелом» в овале для Исаакиевского собора[99]. Рисунок идет из собрания^{27} Брюлловой. (Техника: итальянский карандаш и мел на желтой бумаге.)

Ночью пришлось дежурить в Эрмитаже (1-й раз усиленное дежурство[101]), а до того, чтобы скоротать время и повидаться с Бор<исом> Мих<айловичем>, зашел к нему, провел у него весь вечер. Занес к нему валик, точильный камень, типогр. краску и плитку. Показал подарок Стипа «Силена» Риберы и рисунок К. Брюллова. Показал также «Геркулеса и Какуса», ксилогр<афии> Гольциуса и «Союз мира и изобилия» Coriolano с G. Reni[102]. Б. М. особенно восторгался Риберой, его острым чувством реальности и тонкостью, которая так выгодно отличает их от его живописи, часто черной и грубоватой. Показал мне книгу H. Bouchot о женских портретах Клуэ[103]. Я обратил внимание на то, что один из них «совсем китайский», по какому-то особенному, линейному пониманию формы. Бор<ис> Мих<айлович>: «Искусство едино, — как нелепо и возмутительно слушать все эти рассуждения хотя бы Петрова-Водкина и tutti quanti^{28} о „левом“ и „правом“ художестве; в произведениях искусства нет как-то, в сущности, ни веков, ни народов, в них — какие-то незыблемые законы, железная необходимость. Изучать старых мастеров, лучше сказать — великих мастеров, будут вечно, из их заколдованного круга не выйдешь, так как они поэтому и „велики“, что сумели найти и выразить какие-то незыблемые законы, отражающие форму в живописи и рисунке». Б. М. вспоминает эрмитажные рисунки Клуэ, Дюмустье и др. (напр<имер>, мэр города Парижа из партии гизов и др.), портрет дюка Алансонского, «который сам убивал и был из тех, которых убивали»[104]. Эти портреты и др. были для Б. М. «вершиной», идеалом портретного рисунка.

Бор<ис> Мих<айлович> вырезал на линолеуме свою «Русскую Венеру» (2-я его линография[105]) и «Продавца шаров» (еще не закончил, но начат великолепно). Мы с М. Б. отпечатали «Венеру» на машине для катанья белья. Краска моя сильно застыла и поэтому загустела и неровно воспринималась бумагой (я взял 2 оттиска). Гравюра найдена отлично, но Б. М. многое не нравится, гл<авным> образом облака паров, которые он попробовал замазать. Получилось, действительно, лучше (контраст окружающего мрака и сильно освещенного тела). Кое-что еще остается исправить. Я взял доску домой, чтобы попечатать. Б. М. предложил мне «дуэль» — он сделает мой портрет, а я — его (на линолеуме)[106].

Пришел Н. И. Гордов (коллекционер), с которым я познакомился. Я читал в кругу семьи К. и в присутствии Гордова (что мне несколько помешало) 1-ю главу своей книги[107]. Понравилось, но Борис Мих<айлович> хотел бы сделать кой-какие мелкие исправления и добавления.

1) ярче подчеркнуть тот смешанный характер астраханского люда, смесь Востока и Москвы, которые его всегда особенно привлекали и пленяли (хотя это и не отразилось в его произведениях!), сюда стекаются торговцы из центра России и с Кавказа, из Туркестана, Китая, Персии, даже Японии; как курьез — антитеза севера и юга: верблюды и езда на собаках зимой; тюлени…

2) Духовное училище (4 г.) и Семинария не играли в его развитии ровно никакой роли, отдали его туда только потому, что он, как сын бывш. учителя сем<инар>ии, мог воспитываться на казенный счет. 3? года он жил в Дух<овном> учил<ище>, а затем по слабости здоровья был приходящим и не «пустил никаких корней» в сторону «духовного», его устремления (главным образом художественные) были чисто «светские», мирские.

3) сильнее подчеркнуть впечатления и значение их для Б. М. «Гостиного двора» (NB: Персидские ряды).

4) домашние чтения устраивались не матерью, как сказано у меня, а Василием Александровичем Кастальским, который собирал всех и массу перечитал гл<авным> образом драматических произведений (он отлично играет!). Он перечитал всего Шекспира, Островского… Ему Б. М. обязан очень многим и гл<авным> обр<азом> своею страстью и «вкусом» к театру.

5) няню Б. М. звали Наталия Васильевна Дроздова.

Обо всем этом и о многом другом в отношении 1-й главы мы согласились с Б. М. поговорить, наедине, подробнее, для этого ему надо иметь в руках мой текст. Предвкушаю эту беседу.

6) надо также отметить его любовь ко всякому «мастерству», «механике». Он помнит, как ребенком забирался под рояль и любил смотреть, как движутся рычажки клавиатуры. Сам он мастерил какую-то подвижную игрушку, с применением резины, своеобразное «perpetuum mobile».

Вообще его влечет всякого рода «стряпня», «химия», «механика», так и в процессе гр<авирования> на линолеуме именно его прельщает возможность самому поковыряться, помазаться, самому отпечатать, а не быть в зависимости от механиков (как в литографии), иметь счастье видеть рождение на свет первого оттиска своей вещи и т. д.

Гордов сообщил, что выписал альбом с литографиями Аполлинария Васнецова «Старая Москва»[108] — но он значительно ниже работ Б<ориса> М<ихайлови>ча. Б<орис> Мих<айлович> хочет послать Васнецову свой альбом в обмен на его.

Те фигурки, которые Б. М. вырезал в детстве из камня, не только вызывали «платонические» восторги, но Б. М. их даже иногда продавал.

Жорж Верейский продолжает работать над портретом Н. И. Кареева. Александр Никол<аевич> Бенуа «экспертировал» его работы для выставки б<ывшего> «Мира искусства». Мы шли домой из О<бщест>ва поощрения художеств вместе с Г. С., который шел за получением гонорара (1 милл<ион> руб.) за портрет г-жи Теммлер.

Я предложил О<бщест>ву поощрения художеств свои гравюры (портреты)[109] для Русского музея и дал Ф. Ф. Нотгафту свою статью для журнала «Аквилон» о литографиях Б. М. Кустодиева[110].

У меня был Кира Кустодиев, которому я передал несколько кусков линолеума. Он мне сообщил, что у Б. М. масса новых замыслов; они уже печатали пробные оттиски «Продавца шаров». Б. М. наметил уже «Купчиху перед зеркалом» и «Купцов», мечтает о большом портрете Шаляпина и проч.[111]…

Был у Ф. Ф. Нотгафта; в шутку он меня упрекает, что я натолкнул Б. М. на мысль гравировать на линолеуме, т. к. он совсем забросил свои иллюстрации к Л. Толстому («Хозяин и работник») и к Лескову[112]… «Нехорошо, Всев<олод> Владимирович, нехорошо!»

Ф. Ф. рассказал мне забавную историю с шуткой, проделанной Борисом Михайловичем с Н. И. Кульбиным и футуристами в 1910 году. В кругу друзей-художников возникла мысль подшутить над футурящей «молодежью». М. В. Добужинский и Б. М. решили «намалевать» нарошные картины и послать на открывавшуюся выставку. Сказано — сделано. М. В. написал город, но послать не решился, вышло слишком «по-добужински», а Б. М. сделал «Леду и лебедя» пастелью^{29}, подписал его С. Пуговкиным, послал с посыльным, которому вручил письмо с мифическим адресом. Картину приняли, но, к сожалению, она поступила поздно и не попала в каталог. Затем, также с посыльным, он взял ее с выставки. Потом Ф. Ф. Нотгафт купил ее за 25 руб.[113] Н. И. Кульбин так и умер, не узнав, кто был этот безвестный Пуговкин. Ф. Ф. показывал мне эту картину, и она мне очень понравилась, особенно эффектно написано ярко освещенное тело Леды и крылья лебедя. Чувствуется, что это делал крупный мастер.

Был у Ф. Ф. Нотгафта, говорили о Кустодиеве. Затем пришел Г. С. Верейский с последнего сеанса портрета Ник<олая> Ив<ановича> Кареева, который он сделал свинцовым и красным карандашами. Г. С. со слов очевидцев рассказал про безобразия, творившиеся на вчерашней «Елке» в Доме искусств. Публика перепилась. Начались чтения стихов московскими «имажинистами» гнуснейшего порнографического содержания. В результате один из присутствующих заявил, что автор сделал бы весьма правильным, подписавшись под стихами «Хам». Он за этот афоризм получил от автора по физиономии, в свою очередь сгреб автора, набил ему по зубам, раскровянив ему лицо… Затем их видели… прогуливавшимися по залам в обнимку (sic!)[114].

Была масса молодых людей из известной секты, которые «щупали» друг друга и визжали. «Дамы» вели себя не лучше!..

Г. С. показывал мне исполненный им портрет Елены Николаевны. Изумительное мастерство и чеканка форм, это не Сомов, а, пожалуй, нечто более совершенное!

Получил от «Общества 23 художников» (бывш<ий> «Мир искусства») приглашение прислать свои произведения на 1-ю выставку Общества поощрения художеств (жюри 4 февраля в квартире Ф. Ф. Нотгафта (Дом искусств).

По поручению Бор<иса>Мих<айловича> я сдал в Музей живописной культуры его заявление о передаче его картин (см. стр. <54–55>) в Русский музей, а также письмо о том же Н. Н. Пунину.

Ив<ан>Мих<айлович> Степанов сообщил, что в СПб. альбом Б. М. продается по 450 тыс. р<уб.>, а в Москве по 700 000 руб.[115].

Получил от Г. С. Верейского 2 рисунка В. Д. Замирайло — «Фонарь» и «Схватка»[116] и грав<юру> Стеф<ано> делла Белла в обмен на офорт Риберы «Силен».

Я получил 2-й № журнала Дома искусств (авторский экземпляр), где помещена 1-я часть моей статьи о выставках Дома искусств[117].

Взял также и особый лист с сообщением о смерти Александра Блока, которого в продажных экземплярах не имеется[118]. История его такова. Предполагалось поместить два траурных листа о Гумилеве и Блоке. Первого цензура не разрешила; был вклеен только второй, но затем было решено и его вырезать из книги, т. к. издательство Д<ома> и<скусств> сочло неудобным такую своеобразную «фигуру умолчания».

Получил эскиз Венецианова (его школы), купленный для меня С. П. Яремичем на аукционе О. П. Х.[119] (14 янв.).

Перед заседанием в Кубу заходил к Борису Михайловичу. Он показал мне оттиски своего 3-го гравюрного opus’а «Торговец шарами» (3 последовательные états). По выразительности, лаконизму, какой-то спайке формы, особенной «ядрености» это вещь прямо изумительная, и по технике тоже совершенно первоклассная и «найденная». Один из оттисков он сделал многоцветной печатью, т. е. раскрашивая клише разными тонами, получилось замечательно тонко и элегантно.

Мне Б. М. преподнес один отпечаток (II<-е> état № 4) этой гравюры и раскрашенный пробный оттиск своей литографии «Трактир». Он очень меня благодарил за присланные ему мною куски линолеума. В. Д. Замирайло советует ему их чистить шкуркой, чтобы придать поверхности необходимую гладкость.

Я рассказал Б. М., как мне «влетело» от Ф. Ф. Нотгафта за то, что я «сбил» Б. М. на гравирование на линолеуме, и он забыл свои иллюстрации, заказанные ему Ф. Ф., ковыряет линолеум и только мусорит своими стружками в комнате к неудовольствию Юлии Евстафьевны. Много смеялись. Ю. Е. очень это понравилось.

Б. М. увлекается, как ребенок, целыми часами рассматривает 4 японские ксилографии, имеющиеся у него, и мы с ним вместе долго подробно их рассматривали. Ювелирность работы, какая-то необычайная добросовестность, напр<имер>, изготовление специальной, отдельной доски для какого-нибудь ничтожного орнамента — восторгают Б<ориса> М<ихайлови>ча.

На клочках бумаги, часто случайных, помятых, Б. М. рисует уже замыслы своих будущих линографий.

Вот некоторые из них:

1) встреча 2-х купцов (на фоне города);

2) влюбленная купеческая пара на диване;

3) Масленица;

4) звонарь (линейное разрешение задачи с предположением сделать для этого штрихового задания еще дополнительные красочные доски — синий снег, небо, желтый гостиный двор и проч.). Зимний пейзаж;

5) купчиха на фоне стены с обоями около двери, смотрящаяся в ручное зеркальце;

6) зимнее катание;

7) дрожки[120].

Юлия Евстафьевна, смеясь, рассказывала, что Бор<ис> Мих<айлович> увлекается гравированием совсем как ребенок; первое время он до электрического света «крепился», делал вид, что занят чем-то другим, то берется за кисть, то за карандаш, но видно, что всеми мыслями был со своим новым увлеченим. Наконец, с трудом дождавшись электричества, принимался за доски, печатал и т. д. Потом уже не выдержал и откровенно, с утра до вечера гравировал и печатал.

Милая, трогательная черта!

Вчера кошка Кити принесла 4<-х> котят. Нервничает, забирается к Б. М. под меховое одеяло и ищет там своих ребят… Измучила Ю. Е. и Аннушку своим мяуканьем.

Мое сообщение, что сегодня у Б. М. в 4 часа — заседание «Общества 23 художников», его удивило, он об этом совсем не знал. Хозяйка заволновалась, надо было приготовиться к встрече и приему гостей.

Пришел первым Карев. Карев сообщил Б. М., что сегодня в Музее живописной культуры обсуждают заявление Б<ориса> М<ихайлови>ча о его картинах. «Купчиха» отправлена в Москву в Академический центр, а портрет Грабаря будет передан в Русский музей. Б. М. взволновался и хочет требовать дальше, где следует, чтобы его картина, посланная в Москву, отнюдь не ушла в провинцию. Пусть ее или возвратят ему или передадут Русскому музею[121].

Карев объясняет недоразумение тем, что этот вопрос решался «культурниками» вроде Н. Н. Пунина. Там во главе музея стоят две группы — «спецы» и «культурники» (или пролеткульты, по терминологии Б. М.). Вопросы о помещении в музей и о приобретениях, по мнению Карева, должны решаться «спецами», только они могут вполне ясно подойти с точки зрения мастерства, техники, а «культурники» должны быть устранены от этого, потому что у них глаз неразвитой[122].

Карев стал говорить о преподавании и об аналитическом методе, который восхвалял[123]. Б. М. указывал на непригодность этого метода, всей «этой математики», молодежи надо иметь возможность писать, рисовать. Карев, возражая, сказал, что от многого из того, что ему давали в Академии, ему пришлось освобождаться… Б. М.: «Да, конечно, но это-то и закаляет характер и вырабатывает мастера». Аналитический метод, по словам Карева, дает возможность освободиться от «середины».

Б. М.: «Нас в Академии Репин ничему не учил, мы сами учились в Эрмитаже, учились на „Мире искусства“, на иностранных выставках, просматривали получавшиеся в библиотеке Академии иностранные журналы, волнуясь новыми течениями искусства совершенно самостоятельно.

Нет ни левого, ни правого искусства, искусство едино, нет ни старого, ни нового искусства, оно — одно. Разве Рембрандт — не наш, разве 300 лет между ним и нами существуют?»

Карев жаловался, что «пока» ничего не выходит. Дается задача найти тон, дополнительный к данному, а ученик дает лишь контраст(?). Б. М.: «Знать, рано задаваться этими задачами. Может быть, все это наносное».

Еще до прихода Карева Б<орис> Мих<айлович> показал мне очень интересный свой этюд масляными краскам, исполненный им еще в Астрахани (когда он работал у Власова и собирался в Академию). Он изображает его сестру Екат<ерину> Мих<айлов>ну спящей в кресле, облокотясь на письменный стол, слева за столом шкаф, а за ним кровать, на полу ковер, на столе лампа и картинки. Теперешнего и даже «раннего» Кустодиева нет и в помине, перспектива «на глазок», рисунок не везде тверд, фактура тоже, но зато цвет изумительно почувствован с начала до конца, почувствован чисто натуралистично, валеры везде очень точно проведены. Какой-то Федотов! Этюд написан в 1896 году[124].

Пришли А. П. Остроумова-Лебедева, Д. И. Митрохин, О. Э. Браз, Ф. Ф. Нотгафт, Г. С. Верейский, Н. Э. Радлов. Г. С. Верейский просит Кустодиева показать гравюры, но Б. М. смеется: «Нет, это наш секрет с Вс<еволодом> Вл<адимировичем> (он и Замирайло — мои „учителя“). Вы всё увидите только на выставке!» Все-таки Г. С. уговорил меня показать, и я нарвался на Ю. Е. и Б<ориса> М<ихайлови>ча, показывая ему гравюру «Шарошника»[125]. Г. С. в полном восторге.

У Б. М. Кустодиева перед собранием «О<бщест>ва 23 художников» говорил с Каревым, речь зашла о саратовцах. Я удивлялся: чем объясняется выход из Саратова таких крупных величин, как Борисов-Мусатов, Петров-Водкин и пр. Карев мне объяснил. В Саратове образовали очень культурный кружок с уклоном в искусство, душой его был Коновалов (хотя и не художник, но человек высококультурный) и Баракки (он натолкнул молодежь на барбизонцев)[126]. Из Саратова вышли Борисов-Мусатов, Петров-Водкин, Уткин, Матвеев (ск<ульптор>), он — Карев и Пав<ел> Кузнецов (который впоследствии уклонился в сторону Востока). Молодежь волновалась вопросами искусства, кипела, искала; младшее поколение (Карев и др.) также принимало близко к сердцу все дебаты старших сотоварищей. Большую роль сыграл в этом и Радищевский музей, где есть хорошие барбизонцы (Коро), дивный рисунок Фрагонара (какого нет и в Эрмитаже)[127].

А. П. Остроумова-Лебедева в ужасе от сделанных отпечатков ее литографий Петербурга, сделанных для издательства Популяриз<ации> худ<ожественных> изданий, когда увидела, то «ревела». Ни за что не может допустить в таком виде. Полутона пропали, черное — это сапог, кляксы[128].

Б<орис> Мих<айлович> рассказал про мытарства со своими литографиями[129].

Я передал А. П., что Я. Н. Блох заявил мне, что оригиналы ее ex libris’ов будто бы ею самою проданы А. К. Соколовскому. А. П. с негодованием это отрицает. Ex libris’ы ею были проданы А. С. Кагану, котор<ого> она видела в 1-й раз на заседании у Г. Л. Лозинского при обсуждении издания книги о книжных знаках. Соколовского на этом заседании не было, и никакого разговора об этом у нее с ним не было[130].

Я передал просьбу Я. Н.<Блоха> сделать для него кн<ижный> знак (задание — грав<юра> на дереве в несколько досок — Университет (вход) и здание Филологического института). А. П. сказала: до тех пор, пока мне не вернут оригиналов, не хочу вести никаких разговоров ни о книге, ни о новых работах![131]

Я, Г. С. и А. П. вели разговор о ее гравюре «Персей и Андромеда», проданной ею еще в прошлом году в Эрмитаж для «Музея музея»[132]. А. П. не желает, чтобы она была в «Музее музея», а хочет ее видеть в собрании грав<юрного> отделения, рядом с листами Занетти, которые ничем не лучше этой гравюры (sic!). Как мы с Г. С. ни объясняли ей план и программу Эрмитажа, к которому ее гравюра не подходит, она никак не могла этого уразуметь! А против «Музея музея» решительно протестует; невместно ей быть там. Так и не удалось нам ее убедить!

К истории с «Petropolis»’ом и Соколовским еще присоединилась одна с досками гравюр А<нны> П<етров>ны, данных издательству «Брокгауз и Ефрон» для гальванизации. Их обещали вернуть через 2 дня, а прошло уже два с половиной года, и она никак не может их получить, несмотря даже на посылку за ними «одного знакомого матроса»[133]. А. П. хочет затеять против «Брокгауза и Ефрона» судебный процесс, для чего хочет обратиться к Г. М. Португалову[134].

Я сдал Я. Н. Блоху свою статью о литографиях Б. М. Кустодиева для журнала «Petropolis»[135]^{30}.

Был у Кустодиевых. Снес ему два больших куска линолеума для его гравюры «Купчиха с зеркалом» и гравюру Хирошиге, как подарок к 19-л<етней> годовщине их свадьбы, которая будет в субботу 21/I. Они, кстати, о ней забыли, а я в качестве присяжного биографа напомнил об этом, чему они очень смеялись… Ю. Е. сказала, что вчера и сегодня Б. М. рисовал ее портрет и автопортрет. Я застал Б. М. за работой портрета Золотаревского (он дописал низ, кожаное кресло). Б. М. работал до сумерек. От гравюры Хирошиге остался в восторге. Эти дни он увлекался рассматриванием 2 томов Рембрандта (в изд<ательстве> Klassiker der Kunst[136]), подаренных ему Ф. Ф. Нотгафтом за нарисованный им ex libris для Анисимова (литография). Мы с Бор<исом> Мих<айловичем> после обеда просмотрели том живописных произведений Рембрандта, причем Б. М. делал множество очень тонких замечаний. Особенно его восторгала любовь его к жизни, особая «монолитность», все написано, как nature morte, и одежда, и тело, и лицо.

Говорили о его большой «Купальщице» (неоконченная)[137]. Она уже принадлежит одному заказчику (Шимановскому), который желает ее иметь именно в таком виде, а Б. М. считает поставленную задачу неразрешенной и согласен отдать только в законченном виде. Но она и так прекрасна; в этой незавершенности есть, несомненно, своеобразная прелесть; и трудно решить, что будет лучше; несомненно, что еще над ней можно работать, но в потенции мысль художника ясна.

Из детских воспоминаний. Мир почти ограничивался небольшим двором с большим глухим забором. За забором у соседа сидела цепная собака. Мальчики очень любили дразнить ее; кидали камни и в дырки забора смотрели на эффект. Собака ворчала, лаяла, кидалась на них, а соседский мальчишка, притаившись за забором, ждал, когда в отверстии появлялись глаза, и бросал в них песком.

Осень и время рубки капусты, наслаждались едой кочерыжек.

С детства Б. М. питал пристрастие к пожарам, видеть которые любит и до сих пор. Когда поднималась пожарная тревога, они влезали на крышу, с которой была видна пожарная каланча, и смотрели, в какой части города пожар, а затем босиком пускались к части и бежали иногда очень далеко по неимоверно раскаленным кирпичным панелям за пожарными бочками. Кирпичи при астраханской жаре были раскалены до невероятия, но тут забывалось все — только пятки сверкали. Пожары в Астрахани были стихийные, обыкновенно выгорало ½ города, целые кварталы, водопроводов не было, упорные «морены» ветра способствовали распространению огня.

Вспоминаются случаи из более позднего времени, в деревне, когда Б. М. ночью садился на лошадь и верхом летел на пожар…

Б. М. мастерски подражает звукам животных. Вспоминает, как, возвращаясь по Волге домой, он, проезжая мимо барок, где были собаки, лаял и полошил их; поднимался невообразимый гвалт на всех барках, долго не смолкавший. Дразнил и куриц-наседок, подражая писку цыплят. Курица начинала их неистово искать. Ю. Е. вспоминает, как на прогулках верхом вместе с нею Б. М. тоже раздразнивал всех собак, забавляясь этим, к ее большому неудовольствию.

Вспоминается весна в Астрахани. Первым вестником весны, вестником пробуждающейся природы был скворец, ежегодно прилетавший весной. На дворе для него был устроен шест со скворечней. Дети каждую весну его ожидали. Вечер, солнце золотит своими косыми лучами стену дома. Вдруг кто-нибудь из них, заметив прилетевшего скворца, кричит: «Прилетел! Прилетел!» Все сбегаются, а он заливается нежными трелями. В этом скворце как бы олицетворялась вся весна. Среди пыльного города это был луч природы.

Б. М. показывал мне автопортрет, сделанный им тушью на линолеуме, подготовка для резьбы[138].

Пришел В. Д. Замирайло (см. о нем мой дневник от 19.I.1922 г.). Смотрели его гравюры, гравюры Павлова и много говорили о гравюрах вообще и о деревянных (линолеуме) в особенности.

Мне предложили идти завтра на премьеру «Александра I» в Народном доме.

Б. М. любит, когда его произведения уходят к тем, кому они нравятся, особенно если сами они ему симпатичны, но очень досадует, когда они уходят к людям, ему несимпатичным. Например, некоему Волкову принадлежит одна из любимых картин Б. М. «Масленица». История этой картины такова. Когда он жил на Можайской (?)[139], оттуда были видны задворки Сомовского дома. Б. М. написал этюд с крышами домов, трактиром и проч. Долго он висел в его мастерской, пока ему не пришла мысль использовать его для картины, и он стал его перерабатывать, сначала «убрал» правую часть, уменьшил трактир, затем еще уменьшил, потом появились экипажи, люди, но «скелет» этюда остался…

Свою первую серию линогравюр Б. М. хочет посвятить купечеству.

К Б<орису> М<ихайлови>чу приходила Чеботаревская (сестра погибшей жены Ф. Сологуба). Дело в том, что при переезде с квартиры на квартиру упал бюст Ф. К. Сологуба Б<ориса> Мих<айлови>ча[140]. Голова цела, но пьедестал поврежден, надо его починить и заделать (забронзировать), чтобы не было заметно, т. к. Сологуб (не знающий еще об этой катастрофе) очень ценит этот бюст. Б. М. с помощью Золотаревского обещал исправить повреждения.

Б. М. работает над иллюстрациями для изд. «Аквилон» (Лесков, «Хозяин и работник» Л. Толстого)[141]. По его словам, работа «не клеится», он не может для них найти «стиля».

У Б. М. Кустодиева был В. Д. Замирайло, принес свою акварель: летящий на лошади всадник (сбоку), вдали еще скачущие всадники (серое с синим и желтым), восхитительно по «гамме»; на обрывке бумаги (оборот портрета в<еликого> к<нязя> Ник<олая> Николаев<ича>) кроки композиции: играющий на гитаре испанец и девушка, израненная стрелами амура, который старался до того, что даже тетива лопнула, и в отчаянии он ее тянет к кавалеру за руку, а она, капризная красавица, отвернулась, но уже готова сдаться[142].

Как курьез и акварель и кроки рассеянным В. Д. подписаны 1923 годом (sic!). Спутался! «Меня до Нового года заставляли подписываться новым годом, а когда наступило 1 янв<аря> по старому стилю, то по рассеянности я прибавил еще год!»

Говорили о ксилографиях, о «выпуклом офорте»[143].

Б. М. заговорил о «монографии» Эрнста о В. Д. и сетовал: зачем В. Д. отказался от статьи С. П. Яремича[144]. «У Яремича, конечно, лучше, но я просил кое-что выбросить, например, то, что я неудачник, каковым себя совсем не считаю, но он на это не пошел, почему мы с ним поссорились навсегда… А у Эрнста, конечно, это бесцветно. Нельзя же начинать книгу о художнике со слов В. Д. З<амирайло>: родился тогда-то, родители его были и т. д… Ну да, я ему много „наврал“ мать моя, урожденная вовсе не …., а….^{31} нас было не 6 детей, а 9 человек!» (sic!)[145].

«Зачем же вы это сделали?» — «Да так!» Итак, «фактическая» сторона замирайловской биографии остается совершенно загадочной, благодаря этой своеобразной, чтобы не сказать более, «шутке» и «чудачеству» В<иктора>Д<митриеви>ча. Он и здесь, в этом серьезном деле, остался верен своему «гротеску».

Очередное «чудачество» В. Д. Замирайло. Он вытащил немецкую рекламу «Феран против насморка» (мокрый человек читает рекламу Формона), Одоля (массивное слово Odol в облаках) и карикатуру Пэма. «Вот этим я вдохновляюсь! Это мой стиль». Действительно, облака совсем замирайловские и техника работы акварелью тоже. «У меня есть дома целая папка таких рисунков, на которой написано „Плагиатник“». Надо сказать, что Замирайло мастер чудеснейших выдумок, не только в смысле содержания, а именно в смысле графической и живописной техники, настолько умеет «преображать» самый пошлейший мотив или прием, что он у него становится совершенно шедевром.

Ходил с Ю. Е., Кирой и Ириной в Народный дом на премьеру «Александра I», перекроенного в пьесу Кугелем из романа Д. С. Мережковского. Возмутительная «спекуляция»[146].

Ночевал у Кустодиевых. Утром виделся с Б. М. Вчера он писал портрет Золотаревского и сделал великолепный рисунок для линогравюры «Купчиха с зеркалом» (с Аннушки, которая ему позировала). Б. М. вспомнил в разговоре нашем о Замирайло, что в «Ниве» или «Родине» были изображены тарелки с рисунками Сверчкова, сделанные путем процарапывания копоти[147]. Б. М. сам в детстве делал такие рисунки, затем переводил их на бумагу и фиксировал.

Говорил о Нестерове, о его нежном и чутком отношении к русскому пейзажу. «Он останется». Васнецов — грубее, «академичнее».

«Величайший композитор во всей истории живописи, конечно, Тинторетто».

Б. М. очень разочарован книгой С. Р. Эрнста о Замирайло. В ней нет ни яркой картины его жизни и личности, ни яркой характеристики его творчества — ничего нет![148] Ю. Е. с ним не согласна.

Борис Мих<айлович> как-то в разговоре о японцах сказал, что в бытность его в Академии у него был товарищ японец, который увлекался родным искусством и способствовал знакомству и интересу к японцам у своих товарищей по Академии и у самого Б<ориса> М<ихайлови>ча (вопреки мнению И. Е. Репина, «какие у них там художники, что-то такое мажут акварелькой по шелку!»)[149].

К «психологии отношения русского крестьянства к искусству». Ю. Е. рассказывала, что однажды Б. М. писал этюд — пейзаж. К нему подошел мужик и спросил, глядя на этюд: «Что, лошадь рисуешь?» Никакой лошади на этюде не было, и ходила она за спиной Б<ориса> М<ихайловича>ча.

Другой раз Ю. Е. писала этюд избы и была довольна своей работой. Подошли знакомые мужики, похвалили, но один из них остался недоволен — зачем она написала старые покосившиеся ворота, «она бы нарисовала новые, ведь будут же здесь когда-нибудь новые!».

Продолжали работы по переустройству отделения гравюр[150]. Я, Ст<епан> Петр<ович> и Бенуа обсуждали план размещения в большом грав. зале.

В заседании Комитета О<бщества> п<оощрения> худ<ожеств> куплены мои гравюры (Кузмин, Денисов, Коненков и пейзаж) для Русского музея (за 1 000 000 р.)[151].

Куплен также изумительный портрет б<ывшего> почт<ового> директора Булгакова (1830 г.) работы Brioschi, бывший на выставке портретов в Таврическом дв<орце>[152].

Г. С. Верейский делает литогр<афический> портрет С. П. Яремича[153].

Был в «Petropolis»’e, купил типы Кавказа Беггрова (изд. О<бщества> п<оощрения> худ<ожеств>)[154].

Степ<ан> Петр<ович> Яремич в порыве возмущения перестановками и разгромом античного отделения Эрмитажа, так больно отозвавшимся на гравюрном отделении, назвал всю деятельность О. Ф. Вальдгауера и его присных «лузганьем научных семечек»[155].

Был у Д. И. Митрохина и получил часть гонорара за книгу о его творчестве[156]. Д. И. показывал мне только что сделанные им для «Аквилона» рисунки к книге Э. По «Золотой жук» (обложка, фронтиспис, буквы, заставки и концовки)[157].

Г. С. Верейский показывал два своих рисунка (литогр<афии>) — портреты С. П. Яремича и З. Е. Серебряковой (повторение en face), оба очень хороши[158]. С. П. — несколько строг — будто думает о «лузганье научных семечек», но все же очень похож.

Был в «Petropolis»’e и купил книжку «Джек — победитель великанов» с рисунками В. Д. Замирайло[159].

С. П. Яремич высказал мне, что он, в сущности, рад, что «рассорился» (если можно употребить это слово!) с В. Д. З<амирайло>. «Теперь у меня развязаны руки, я могу написать о нем недурной этюд и совершенно беспристрастно (чувства обиды во мне совсем нет), как о мертвом, со всеми светами и тенями»[160].

Близость и «хорошие» отношения странно связывают — приходится поневоле расшаркиваться.

Перед заседанием в Кубу был у Кустодиевых. Застал Б. М. за работой портрета Золотаревского, работает сейчас над лицом. Портрет очень хорош в смысле сходства, тона и композиции.

Б. М. работает над иллюстрациями к рассказу Лескова «Штопальщик», которые делает итальянским карандашом очень тонко, никогда ничего подобного я еще не видывал в этой технике. Выходит очень схоже с литографией, легко, воздушно. Б. М. мне показывал рисунок, изображающий сцену привешивания к дому вывески. Он попробовал сделать этот же рисунок, в несколько измененной композиции, пером; но, конечно, вследствие той связанности, которую, по его собственному признанию, он чувствует, прибегая к перу, он значительно уступает карандашному, — тут нет Кустодиева-мастера, Кустодиева, властно распоряжающегося материалом. Штрихи пера как бы случайны, неуверенны… Б. М. говорит, что стоит ему только взять в руки перо, как они начинают дрожать, он теряется, чувствует себя связанным; «еще обложку могу с грехом пополам сделать, но иллюстрации пером мне окончательно не даются, а между тем я завидую тем, кто их умеет делать свободно, легко, как, например, Замирайло — прирожденный иллюстратор, они выливаются у него свободно, легко, не банально». Я заметил, что Замирайло даже в заказных иллюстрациях, например к «Джеку — покорителю великанов», остается свободным, полным иронии, юмора, иногда дерзкой шутливости, поэтому его работы никогда не пресны, а всегда задевают, заинтриговывают зрителя. Они никогда не скучны!

Кончая работу над портретом вследствие уже наступивших сумерек, Б. М. сказал: «Вот всегда так, по-настоящему я начинаю писать за 10 минут до конца; только тогда я чувствую, как мазки связываются, начинают лепиться, вмазываться (работаю с копайским бальзамом), и к этому времени особенно ощущаю, как масса красок, смешанная с ним, приобретает особую гибкость и силу, объединяющую работу кисти…»

Пришел Н. И. Гордов, восторгался портретом Ершова в роли «Зигфрида», писанным Б. М. в^{32} году. Он принадлежит И. В. Ершову[161]. Гордов советует непременно воспроизвести его в нашей монографии. Б. М. вспоминал, как он его работал; писал он этот портрет в мастерской Академии, которая ему тогда была предоставлена. Ершов позировал неаккуратно, часто не являлся. Б. М., в сущности, так и не удалось его закончить. Артист изображен среди скал, вызывающим на бой Фафнера; была задумана и пещера, и Фафнер, но это так и осталось недописанным. В свое время Ершов купил его у Б. М. за 100 руб. До этого он ему подарил бюст и другие вещи, а «Зигфрида», в сущности, вовсе не хотел отдавать, но артист очень желал его иметь и предложил 100 р., на что Б. М., не желая отказать, согласился. «Зигфрид — Ершов» очень нравился И. Е. Репину.

Разговор как-то перешел на театр; речь зашла о макетах. Б. М. вспоминал изумительные макеты-игрушки М<осковского> худ<ожественного> театра, гда третья комната от сцены, которая еле была видна из зрительного зала, отделывалась с изумительной детальностью.

Вспоминал, что им самим была сделана макетка для <спектакля>«Волки и Овцы»[162]. Вспоминал и о «вертепах» в Мюнхенском (кажется?) музее — изумительного мастерства и художественности; некоторые, напр<имер>, в стиле Паоло Веронезе. «Когда буду дедушкой, тогда займусь на покое клейкой макетов!»[163]

Б. М. показал мне свою еще не оконченную доску-линолеум «Автопортрет», в котором подходит живописно, полутонами к передаче светотени, — автопортрет еще не закончен, но чувствуется, что может выйти чрезвычайно своеобразно.

За обедом говорили о Шемякином суде, причем Н. И. Гордов напомнил нам забытые нами детали по пересказу Полевого[164]. Б. М. пришел в восторг от «лапидарности» стиля этого народного шаржа и воспылал мыслью его иллюстрировать[165].

Об иллюстрациях — Б. М. говорит, не умею я их делать, всегда их «затяжелю», не могу сделать так легко, как, напр<имер>, Замирайло.

Г. С. Верейский вчера начал портрет (литогр<афированный>) Александра Ник<олаевича> Бенуа[166].

Мы закончили в Эрмитаже «уплотнение» зал грав<юр> и рис<унков> (перенесли большие рундуки в больш<ой> зал, по моему совету, между вертушками)[167].

Утром встретил А. Б. Лаховского, которому сообщил, что моя о нем книга, по сообщению А. М. Бродского, будет печататься за границей[168]. Условились повидаться как-нибудь на будущей неделе.

У меня был Кира Кустодиев, он сообщил мне, что вчера они с Б<орисом> М<ихайлови>чем печатали 1-er état его автопортрета, а сегодня ушла в Москву его картина «Русская Венера»[169]. Б. М. деятельно принялся за рисование иллюстраций для лесковского «Штопальщика» (изд. «Аквилон»). Я послал с Кирой Б<орису> М<ихайлови>чу итальянских карандашей, в которых он очень нуждается для своих рисунков.

Такой техники итальянского карандаша я никогда еще не видывал; первый, виденный мною рисунок исполнен с такой изумительной нежностью, что положительно не верится, что это сделано итальянским карандашом, обычно таким резким и грубым. Весь рисунок исполнен тончайшим прикосновением карандаша. Дали чуть тронуты, подернуты дымкой, а наиболее сильные переднепланные предметы выделены постепенными переходами валеров.

Беседовал с Д. Д. Бушеном, он сейчас работает над иллюстрациями для издательства «Аквилон»[170]. К иллюстрации у него нет особой склонности, т. к. он не чувствует себя графиком, его подход чисто живописный. Когда он делает рисунок, то всегда представляет себе, как бы он его раскрасил. Жалуется, что ему приходится очень мало работать.

У меня был Кира Кустодиев. Я дал ему для прочтения «Костюм» Ф. Ф. Комиссаржевского[171]. Во вторник (31 янв.) его именины, на которые он меня звал. Сговорились идти с ним в «Театр для всех», где идет «Хор Скалкина» в декорациях Бориса Михайловича[172].

Ф. Ф. Нотгафт сообщил, что Б. М. Кустодиев подарил ему свои рисунки карандашом к «Штопальщику» Лескова. Для издательства «Аквилон» он делает рисунки пером[173].

Был в засед<ании> Комитета О-ва п<оощрения> худ<ожеств>. Н. Н. Чернягин принес неутешительное известие об отклонении Петросоветом ходатайства о сложении с О<бщест>ва налогов с аукционов[174]. Заходил к Ф. Ф. Нотгафту; Г. С. рисует портрет Н. И. Кареева в профиль на коричневой бумаге с мелом . Утром в Эрмитаже он вдохновлялся рисунками Дюрера[175]. Б. М. Кустодиев подарил Ф. Ф. свои последние рисунки к «Штопальщику» Лескова, сделанные итальянским карандашом[176].

Ф. Ф. Нотгафт предложил мне написать для журнала, издаваемого Чуковским, статью строк в 200 об изданиях «Аквилона», а И. М. Степанов — такую же статью об изданиях Комитета популяризации худож<ественных> изданий[177].

Я ходил к Б. М. Кустодиеву, застал его за исполнением адреса В. Н. Давыдову от Сорабиса[178]. Заказали ему за 3 дня, чем поставили его в очень затруднительное положение. Адрес он работает акварелью; он изображает сцену, залитую светом рампы, из-за отодвинутого занавеса, поддерживаемого артистами, артисты, а среди них и В. Н. Давыдов, раскланиваются с публикой, устраивающей им овацию; пьеса, очевидно, из купеческого быта, Островский… Внизу лента с датами 1847–1922 и надпись …^{33} В. Н. Давыдову. Выходит очень сочно и красиво.

Б. М. показывал мне пробные оттиски своего автопортрета (или, как он говорит, «авторожи»). Доска требует еще большой работы.

Б. М. показывал мне и свои иллюстрации к «Штопальщику» для «Аквилона». Очень хорошо.

Разговор со Ст<епаном> Петр<овичем> <Яремичем>, Бор<исом> Конст<антиновичем> Веселовск<им> и С. М. Зарудн<ым> о Ровинском, Ефремове и др. Ровинский брал взятки (большая взятка с сибирских откупщиков старообрядцев) и эти деньги употреблял на свои издания и собрания (С. П. со слов П. Я. Дашкова)[179]. Покупка Фельтеном коллекции гравюр гр. Д. И. Толстого «без единой копейки». Ф. должен был заплатить 200 т<ыс.> франков по курсу дня. Денег у него не было; тогда он поехал в Москву и занял под это 35 тыс., которые внес графу в виде задатка, за это Морозов выговорил себе право отобрать все самое лучшее. Приехал и отобрал — Фельтен немедленно уплатил графу остальную сумму. Вся оставшаяся часть собрания досталась Фельтену совершенно даром[180].

Ефремов хотел «побить» Б<ориса> К<онстинтинови>ча Веселовского. Был юбилейный обед в честь его отца[181]; составление списка было поручено Б. К., который не поместил в нем Ефремова, зная его сварливый характер, во избежание ссор и скандалов. Это как-то стало известным Ефремову, и он очень сердился на Бор<иса> Конст<антиновича>, обещая его при встрече побить.

Ефремов, часто не желая, чтобы его беспокоили, приказывал прислуге говорить, что его «нет дома». Однажды его посетил П. Я. Дашков, прислуга пошла доложить, спросить, принимает ли он? И вот Дашков слышит, как Ефремов в соседней комнате кричит: «Какого там еще черта принесло?! Скажи ему, что меня дома нет!»

Я, Ст<епан> Петр<ович> и Э. Липгарт ходили к доктору смотреть приобретенного им Врубеля «Полет Фауста» — оказалась наглая подделка И. И. Бродского[182]. Вообще вся квартира полна фальшивых картин (Репин?!). Безвкусица ужасающая.

Был в О<бществе> поощ<рения> худож<еств> — Ив<ан> Мих<айлович> Степанов рассказал, что к нему заходила А. П. Остроумова-Лебедева, возмущалась отпечатками ее литографий видов Петербурга и при этом сказала: «Все эрмитажные говорят, что они очень хороши, но мне нет никакого дела до их разговоров, — я сама нахожу оттиски отвратительными и в таком виде не могу допустить их опубликования».

А я считаю, что оттиски отличные и нисколько не хуже оригиналов[183].

Сегодня получил приглашение к Н. Э. Радлову на заседание редакционной коллегии нового журнала «Аквилона», которое состоится в среду 1 февраля в 3 часа дня.

Был у Кустодиевых на именинах Киры. Б. М. изготовил по этому поводу 3 шуточных плаката (акв.). Программа вечера, вывеска курительной комнаты, и столовой, и чайной. На 1-м — танцующая пара, на 2-м — трубка, папироса и спичка, и на 3-м — закусывающий колбасой молодой человек, перед ним на столе колоссальная «порция чая» (два чайника: один на другом, колбасы, баранки и пр.). Надписи тоже шуточные.

Как эпилог «ходатайства» Б. М. Кустодиева о передаче его картин из Музея живописной культуры им вчера получен следующий любопытный документ, который привожу текстуально.

Р.С.Ф.С.Р. Художнику Б. М.

НКП. Кустодиеву.

Музей

Художественной

Культуры

23 января 1922

№ 17

Петроград

Исаакиевская площ. д. № 9

Телефон № 15–49

В ответ на Ваше заявление от 16<-го> сего месяца Музей Художественной Культуры сообщает, что из приобретенных у Вас тов. Штеренберг двух картин, одна, а именно «Купчиха на балконе» отправлена в Москву в августе 1920 г. «Портрет И. Э. Грабаря» находится в настоящее время в Музее и не мог быть выставлен потому, что организованная тов. Альтманом выставка Музея имела целью представить современные течения в искусстве, начиная с импрессионизма до динамического кубизма включительно. Постоянная Комиссия Музея Худ. Культуры, обсудив Ваше заявление, высказалась за передачу «Портрета И. Э. Грабаря» Русскому Музею, с тем, однако, условием, что Русский Музей возместит стоимость портрета по современному курсу.

Заведующий Музеем (подп.) А. Таран

Секретарь (подп<ись>) Л. Иванова

М<есто> п<ечати>.

Тут все бесподобно, начиная с объяснения причин, почему картина не выставлена (зачем же ее и приобретали?!) и кончая заключительным аккордом о «современном курсе». Вот уж поистине новая экон<омическая> политика, когда музей начинает распродавать свои коллекции (sic!).

Б. М. просит меня передать бумагу П. И. Нерадовскому.

Кира показал мне несколько рисунков Б<ориса> М<ихайлови>ча: натурщицу (сангина), портрет В. Д. Замирайло 1919 (св<инцовый> карандаш), акварельный эскиз (1 pensée^{34}) коллективного портрета худож<ников> «Мира искусства», эскиз портрета И. В. Ершова и др. (акв<арель>)[184].

Кира подарил мне набросок натурщицы (рис<унок> карандашом) Б<ориса> М<ихайлови>ча.

Были танцы; по программе Б. М. за ужином на блюде, покрытом салфеткой, были поданы гостям «3 молодых тигра» — сиречь 3 котенка.

Б. М. рассказал мне, что Б. Анисфельд в настоящее время состоит главным художником-декоратором театров в Нью-Йорке[185], на каковую должность попал по конкурсу. Зарабатывает много, но тоскует по России и мечтает вернуться на родину.

февраль

В Эрмитаж приходил В. А. Щуко за материалами; ищет изображения Орфея с лирой для графической работы (марка какого-то издательства)[186]. В 3 часа был на заседании редакционного совещания журнала (собств<енно?> сборников) «Аквилон» на кв<артире> у Н. Э. Радлова. Я взял на себя написать статью о современном натюрморте[187].

Намечены большие статьи-обзоры художественных итогов с 1914 г. в России и за границей; о художественной школе, Е. Г. Лисенков взялся написать статью о Vernet, Raffet и пр., переданных в Эрмитаж из Аничковского дворца[188], И. И. Жарновский — о постановках Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа[189].

Встретился с В. Д. Замирайло — он работает сейчас над заказными акварелями.

Какая основная линия журнала? Н. Э. Радлов: «БОХУХУ — борьба с художественным хулиганством»[190].

Заходил к Б. М. Кустодиеву, чтобы сообщить ему, что сеанса рисования с натурщицы завтра не может состояться, т. к. Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа вследствие своей болезни не мог с нею условиться.

Б<ориса> М<ихайлови>ча я застал за иллюстрациями к «Штопальщику» Лескова, и все время при мне он работал.

Я рассказал ему о предложении мне написать этюд о современном nature morte’e. Б. М. считает n m прибежищем тех, у которых за душой ничего нет; у голландцев подход к n m был совсем другой, глубоко жизненный.

Б. М. передал мне характерный рассказ одного из учеников Школы Штиглица про Карева. К. советовал им сходить в Музей худож<ественной> культуры посмотреть на новые «искания» в живописи. Впрочем, предупреждал он, там все дрянь, достойны внимания лишь его вещи, в которых есть «достижения»[191]. Пикантнее всего то, что К<арев> является одним из основателей и устроителей М. Х. К.

Я вернулся в разговоре к некоторым пунктам нашей книги (гл. I и II). В Академии Б. М. был особенно близок со Стеллецким и И. Я. Билибиным. С которыми его особенно сближала любовь к России; у Стеллецкого — к старой Руси, у Б<ориса> М<ихайлови>ча — с уклоном в современность.

О характере нашего отношения к русскому. Мы всегда презирали свое родное, русское… «Нам неловко было сознаваться, что мы — русские. Это считается неприличным. И мы оттого „извиняемся“ и расшаркиваемся в том, что мы русские.

Правда, много было сделано для того, чтобы загадить слово „русский“. У нас в отношении к России, в любви к ней нет здоровой нормальной середины, так сказать, „тела“, а лишь помыслы. Ее можно выразить двумя формулами: „Я так люблю Россию, что покидаю ее“ (Ремизов) или „Я люблю Россию, а потому: `бей жидов`“ (С<оюз> р<усского> н<арода>) — обе одинаково гнусны и пагубны».

По вечерам Борис Михайлович работает над статуэтками из пластилина, затем они будут отлиты и раскрашены.

Б. М. жаловался мне, что вследствие нездоровья Золотаревского, который не может сейчас приходить к нему позировать для портрета, — он выбит из колеи.

Большая работа, требующая огромного напряжения сил, их концентрации, остановилась, и эту «пустоту» приходится заполнять работою над иллюстрациями, адресом Давыдову и т. под. случайными вещами.

Б. М. сказал, что у него сохранился альбом рисунков, исполненных им во время 1-го путешествия на Кавказ в 1894 г., когда ему было 16 лет; обещал мне показать его.

Встретился с К. С. Петровым-Водкиным, с которым условился посмотреть его работы nature morte для моей предстоящей статьи.

Передал П. И. Нерадовскому отношение Муз<ея> худ<ожественной> культуры к Б. М. Кустодиеву. Он отнесся «странно» — не знает (?), что делать, т. к. Музей ставит невозможные условия. Будто уже нельзя их еще и оспаривать!

Г. С. сообщил, что Кока? Бенуа упал на лестнице своего дома и разбил себе нос; потерял много крови и впал в обморочное состояние. Опасались, что у него сломана кость, но оказалось, что повреждены только хрящи. По этому поводу Ст<епан> Петр<ович> отпустил одно из своих beaux mots^{35}, что Кока совсем может сделаться Микеланджело[192].

Г. С. подарил мне 5 грав<юр> Berchem’a и 1 A. van de Velde.

В Эрмитаже был О. Э. Браз; смотрел Энгра (мужской портрет)[193]. Он оказался ему знаком, он куплен одним французом перед отъездом за границу, был сохранен в Швейцарской миссии и затем оттуда исчез.

Я условился с О. Э. относительно обозрения его nature morte’ов (для моей статьи).

Интересный разговор с О. Э. и Ст<епаном> Петр<овичем> о планах Внешторга в отношении предметов искусства[194]. Разница в подходе у нас и за границей. Там идут высоко вещи самого первоклассного, чисто музейного значения, у нас именно эти вещи идут за бесценок, а высоко стоит только «хлам». Поэтому расчеты Экспертной комиссии на заграничный рынок, по мнению Браза и Яремича, обречены на неудачу, из этого ничего выйти не может, так как люди, затевающие это дело, совсем незнакомы с характером антикварной торговли Запада[195].

О. Э. Браз, по примеру Б. М. Кустодиева, хочет подать заявление в Музей художественной культуры о выдаче ему его картин (nature morte), которые он уступил Музею уже в то время, когда они были запроданы частному лицу. Т. к. по сие время его картины не выставлены, он считает себя вправе потребовать их обратно и, во всяком случае, отпуска их для предстоящей выставки «23-х художников»[196].

Был на заседании Комитета О<бщест>ва поощрения художеств; видел новые оттиски литографий Г. С. Верейского, портреты П. Нерадовского и Б. М. Кустодиева — очень хороши во всех отношениях. Портрет А. П. Остроумовой-Лебедевой тоже очень удачен и хорошо переведен, зато портрет М. В. Добужинского требует значительной ретуши (какие-то досадные белые пятна, «провалы»)[197]. Ал. Н. Бенуа сдал для воспроизведения новый рисунок-виньетку: «Памятник Петру I в волнах» для «Медного всадника»[198].

На квартире Ф. Ф. Нотгафта в 1 ч. состоялось жюри выставки «23-х художников» (б<ывший> «Мир искусства»)[199]. Приняты вещи Щекатихиной, Конашевича[200].

С. Н. <Тройницкий> привез из Москвы известие об истории с частными собраниями в Третьяковской галерее. Грабарь выдал часть собраний. На это воспоследовал ему «выговор» от Троцкой и ее распоряжение сторожам Галереи (sic!) не выпускать картин из музея (за это, впрочем, ей влетело (?!)). В результате было написано всем владельцам с просьбой вернуть обратно их собрания, что и исполнено[201].

Из Москвы приехал фотограф Александров, который пробудет здесь полторы недели. Надо предупредить Б. М. Кустодиева о том, что он придет к нему снимать его картины.

Был В. К. Лавровский; приносил рисунки quasi Greuse (копия с эрмитажного «Паралитика»), английский портрет (девочка) ХVIII в., плохой француз ХVIII в., ваза круга Clodion’a[202].

В. К. очень желает иметь раскрашенный экземпляр литографии Б. М. Кустодиева «Купальщица»[203]. Он собирает работы всех современных граверов и хочет иметь все мои вещи, мы уговорились с ним, что я буду резать на линолеуме его портрет. Г. С. Верейский также согласился исполнить его портрет. В. К. хочет заказать В. Д. Замирайло ex libris эротического содержания; не знаю, возьмется ли за это В. Д.[204]?

Лавровский говорит, что у него имеется весь œuvre А. П. Остроумовой-Лебедевой; полнее, чем у нее самой (??!)[205].

Именины Куси. Утром ходил к Кустодиевым. Сообщил Бор<ису> Мих<айловичу> последние новости. Наметили с ним список тех произведений, которые необходимо теперь же поручить снять фотографу Александрову.

Приблизительно он выразился в такой форме:

I. У Б<ориса> М<ихайлови>ча на дому: Красавица, Девушка на Волге, Дамский портрет, Осень, На мосту, Матрос с девицей, Весна, Купцы, Наш дом, Лето, портрет Грабовской, Русская Венера (эскиз), портрет З. А. Г. (Гладковской) (рис.), Катерина из «Грозы», Стенька Разин и 17 рисунков из альбомов.

II. Русский музей: рис<унки> — 4 времени года, портрет матери художника, портрет Ирины К. (есть уже!), Портрет Ю. Е. с собакой.

III. На выставке: Шаляпин, Голубой домик (Ефим<ов>), Купальщица (Гордов), Зима (Сомов)[206], Лето (Махлин).

IV. У Ефимова: Купчиха с покупками.

V. У Замкова: Пасхальный стол, Гостиный двор.

VI. У Ф. Ф. Нотгафта: Праздник, Портрет Р. И. Н<отгафт> (в черном).

VII. У Махлина: Купчиха с зеркалом, Зима, Пикник[207].

Огромное наслаждение мне доставило рассматривание и выбор рисунков из альбомов Б<ориса> М<ихайлови>ча. Мы выбрали преимущественно premier pensée. Многие из них исполнены еще в больнице, когда Б. М. зарисовывал их массами, мысли теснили одна другую, и им, по его словам, одолела эскизомания. Многие из рисунков он теперь переоценивает, но многие до сих пор ему мыслятся как картина, которую он должен написать. Взяли также несколько рисунков с натуры (подготовительные для картин («Музыкант», «Кирилл на лыжах»). Очень интересен колоссальный «Спас» (из Романова-Борисоглебска). Мечта Б. М. написать картину «В церкви». Замечателен портрет купца в высокой шапке, задуманный почти как икона.

Характерно, что многие рисунки, начатые Б. М. в одном формате, затем им «надставляются», пропорции меняются в зависимости от композиции. И Б. М. говорит, что ловил себя на том, что в длинных альбомах ему хочется всегда сделать квадратный рисунок, а в квадратном — удлиненный (NB: аналогия с Verdier[208]). Какой-то своеобразный «протест», как говорил Б. М., против навязываемого фасона (формата).

На рабочем столе Б. М. стоят две его статуэтки из пластилина — «Купец» и «Купчиха» в шубах. Купец уже почти совсем закончен, а над купчихой Б. М. хочет еще поработать[209]. Статуэтки чрезвычайно любопытны по экспрессии и сделаны мастерски.

Разговор Б. М., Киры, Юлии Евст<афьевны> о занятиях Киры живописью. Б. М. считает, что ему необходимо копировать (в Эрмитаже, в Академии и пр.), что он считает копирование старых мастеров одним из самых коренных и необходимых приемов живописной учебы. Он вспоминает, как в Астрахани, у Власова, он писал много nature morte’ов, а в Академии, в классах, он 2 года писал портреты — или одни головы по грудь, или фигуры и полуфигуры одетые; натурщиков и натурщиц только рисовали. Впоследствии этот класс портрета был почему-то уничтожен, но Борис Михайлович считает его очень полезным, вводящим непосредственно в умение схватывать сходство и владеть масляными красками.

Борис Мих<айлович> закончил иллюстрации к «Штопальщику», но как раз вчера, когда этот рассказ Кастальский читал в их семейном кругу, Б. М. увидел, что сделал важную ошибку. По рассказу действие происходит на Святках, зимой; две иллюстрации придется переделать. Очень удалась Б. М. иллюстрация, изображающая Лапутина, сидящего на бульваре; она хороша по лаконизму средств. Для совершенства в изображении далей, задних планов, Б<орису> М<ихайлови>чу не хватает тонкого карандаша.

Б. М. показал мне 2 акв<арели> и 1 рис<унок> пером В. Д. Замирайло «Неистовый Роланд», «Амур тянет женщину к испанцу, поющему серенаду» и «Труба»[210]. Б. М. восторгался фантастикой и выдумкой В<иктора> Д<митриеви>ча, достигаемой очень реальными средствами, почему его «сны» так убедительны. В них очень веришь. В «Девушке с Амуром», например, весь рассказ и «психология» сразу понятны — испанец, поющий и играющий на гитаре, не смотрит на девушку, но в нем чувствуется уверенность, что она непременно к нему придет.

В «Трубе» так живо и ярко представлена тяга всех этих гадов на звуки трубы, испускаемых девушкою. Б. М. восторгался и колористическими приемами В. Д. Спокойный общий серый тон заставляет удивительно звучать немногие яркие пятна и сам приобретает какую-то перламутровость. Много все-таки общего с Врубелем, но при этом все замирайловское, очень типичное и ярко-индивидуальное.

Б. М. очень заинтересован результатом обсуждения завтра в cовещании Худож<ественного> отдела Русского музея его случая с Муз<еем> худож<ественной> культуры (требования заплатить за портрет Грабаря «по современному курсу»)[211].

Б. М. сказал, что в Русском музее имеется около 40 его рисунков. Надо будет мне все их пересмотреть[212].

Разговор о выборе репродукций для нашей книги. Юл<ия> Евст<афьевна>: «Что же ты все купцов да купцов — надо воспроизвести и другое; ты ведь много писал и рисовал крестьян!» — «Ну нет, надоели мне мужики!»

Просматриваем рисунки. Листы пипифакса; на них кроки. Иногда долго приходится сидеть в ватерклозете, коротая время и рисуя, — и вот результаты.

Был на заседании Полиграфич<еского>факультета Академии художеств, где декан П. А. Шиллинговский объявил о трагическом положении Академии; по всей вероятности, придется ликвидировать дело из-за отказа в кредитах; все же большинство профессоров высказались за необходимость не покидать своих постов, дабы сохранить любимое дело и родную Академию. Проф. Эвальд предложил перейти на «самоснабжение» и войти в объединение со Школой Общества поощрения художеств. В комиссию по объединению вошли П. А. Шиллинговский, Эвальд, Сахаров и я — первое заседание состоится в пятницу в 11 ½ часов. Идея такова: воспользоваться литографскими станками и камнями ОПХ, дабы развить «свое» дело, вокруг которого могли бы сгруппироваться ученики как Академии, так и Училища ОПХ[213].

Видел 3<-й> № «Печать и революция», где есть большая статья В. Я. Адарюкова о гравере Павлове с многочисленными оттисками гравюр[214].

Был у Кустодиевых. Зашел узнать о результатах визита фотографа Александрова. Б. М. дал ему для съемки на дому рисунки, а завтра он будет снимать картины. Б. М. закончил рисунок — портрет Ирины и тоже дал снять.

Б. М. заинтересовало решение Русс<кого>музея довести до сведения Кристи (зав. Акад<емическим> центром) о «предложении» Музея худ<ожественной> культуры купить портрет Грабаря «по современному курсу» (см. выше).

Сообщил Б. М., что он может делать 8 литографий для нашей книги, что будут 5 новых трехцветок. Это все его очень утешило. Вообще настроение его упавшее; работает над статуэткой Купчихи, но без подъема. Снова им овладела тяга к линолеуму, и ввиду отсрочки выставки он хочет награвировать свою «Купчиху с зеркалом», рисунок для которой он недавно сделал с Аннушки.

Сидит Б. М. грустный, задумчивый; зябнет, за пазухой у него спят трое котят и славно его греют. Надоели 4 стены… Грусть о своей горькой доле… надоела даже работа, эпизодическая, навязанная («Штопальщик» Лескова). Чтение тоже не удовлетворяет, хочется чего-то «острого», но все кажется пресным.

Позвали к обеду. Блины из американской муки, присланной Ф. И. Шаляпиным. За обедом беседа. Вспоминали о детстве, о няне, как они ловили тараканов, наклеивали на них кружки бумаги, на них бумажные гуси с трепещущими крылышками. Капали горячий воск и с таким аппендиксом пускали. Тараканы как угорелые разбегались, — самих не видно, а всюду гуси, махающие крылышками… Еще изделия леденцов. Бумажные коробочки, вода и сахар. Подогревали на свете — чудные леденцы!

Успех Ф. И. Шаляпина в Америке небывалый. Знал он успехи, но такого не видывал. Американцы говорят, что после того, чтó дает Ш<аляпин>, вся их драматургия идет насмарку (особенно восторгает «Борис Годунов»)[215]. 1 ½ месяца он проболел и за каждый выход должен был заплатить «неустойки» на наши деньги около 150 миллионов рублей; в общем составилась сумма свыше миллиарда (sic!).

Я подарил Б. М. и Кире оттиски с моего Коненкова[216].

Рассматривали оттиск портрета Б. М., испол<ненный> Верейским (литография)[217]. Все Кустодиевы недовольны им. Б. М. анализировал рисунок Г<еоргия> С<еменови>ча: «Он берет прежде всего маску, а контуры формы случайно найдены, получается словно в самоваре отражения; отдельные формы не слиты… Нет артистичности, плавности в линиях, а какое-то ученичество». М<ожет> б<ыть>, Б. М. попал в самое больное место и очень тонко формулировал слабую сторону рисунка Г. С., которая мною как бы интуитивно чувствовалась, но осознать ее не мог.

В Эрмитаже просмотрел т.т. VIII, IХ и Х рисунков Дрезденской галереи (Рембрандт, голландцы ХVII в., французы, англичане и немцы ХVIII в.)[218].

Заходил к Г. С. Вер<ейскому>, который подарил мне пробный оттиск портрета Б. М. Кустодиева. Я застал Г. С. за рассматриванием гравюр Луки Лейденского, «на сон грядущий», т. к. он намеревался лечь спать после ночного дежурства в Эрмитаже. У Ф. Ф. сегодня заседание «Мира искусства» (23-х) по вопросу об отсрочке выставки на более теплое время. Я снес на жюри свои гравюры (Денисов, Кузмин и Коненков).

Г. С. показал мне законченным 2-й портрет Кареева (на желтой бумаге, карандаш с мелом; в профиль). Он мне нравится больше, чем первый (en face); гораздо свободнее и шире[219]. Г. С. просил меня снести в Комит<ет> попул<яризации> худ<ожественных> изд<аний> новый свой рисунок — литографию, профильный портрет К. А. Сомова (очень хорош)[220].

В Комитете видел С. П. Яремича, который рассказал о кошмарном снятии древних бесценных риз (в лом) с икон в Симоновом монастыре[221]. Для нескольких фунтов серебра погублены дивные произведения искусства! Что может утешить? Ничто! Миллионы голодных, даже сотни все равно этим не накормишь!

Получил письмо от бедного Н. И. Шестопалова из Москвы, умоляет устроить его в Питере по его специальности (искусство), измучился от скитаний[222].

Был у Б. М. Кустодиева.

Заседание у секрет<аря> Полиграф<ического> факультета Вас<илия> Алекс<андровича> Сахарова о развитии литографской мастерской в контакте со школой ОПХ. Решено образовать артель художников-печатников[223]. Члены-учредители: П. А. Шиллинговский, В. А. Сахаров, В. В. Эвальд, М. И. Курилко и я.

В. А. Сахаров показывал серию очень интересных акварелей П. А. Шиллинговского, иллюстрирующих современный революционный Петроград[224].

М. И. Курилко в среду едет на охоту за 17-пудовым медведем; описывал обстановку и характер охоты на медведя и как он в прошлом году убил 9-пудового «мишку». Медведь, которого поручено убить М. И., уже раз был поднят из берлоги, одному «промазавшему» охотнику он снял скальп, другому голову, а третьего измял так, что он до сих пор борется со смертью. М<ихаилу> Ив<анови>чу никогда еще в жизни не приходилось сражаться с таким чудовищем.

Г. С. опять рисует портрет дирижера Купера.

Был в заседании Комитета О<бщества> п<оощрения> худ<ожеств>. В Комитете сообщили слух, что Шимановский купил у С. Т. Коненкова его статуи; а с другой стороны, что С. Т. уехал за границу (?)[225].

Ф. Ф. Нотгафт делился своими впечатлениями от выступления А. Дункан; впечатление отвратительное, за исключением кистей рук у ней «ничего не осталось», — остальное весьма неаппетитно. Ф. Ф. это напомнило «подарки» французов русским ученым, — «на тебi небоже, що менi негоже». Определенно, А. Дункан уже не может с такими данными выступать за границей, и здесь для нее последнее прибежище. А<лександр> Ник<олаевич> Бенуа определил ее как «конченного человека»; вспоминал, что впервые он ее видел в СПб. в 1904 г., а в 1903-м услыхал о ней от Л. С. Бакста, который был от нее в восторге, прислал А<лександру> Н<иколаеви>чу афиши и восторженное письмо с описанием ее танцев[226].

В. П. Полянский приносил небольшой эскиз масляными красками, изображающий птицу Сирин; подпись Врубеля (якобы «Врубель абрамцевского периода»), ничего общего с М. А. этюд не имеет, что подтвердили и П. И. Нерадовский и Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа; последнему эта вещь кого-то очень напоминает, но он не мог припомнить.

Комитет решил отдать Постоянную выставку в заведование Н. Е. Добычиной[227], адвокатами которой выступили Ал<ександр> Ник<олаевич> <Бенуа>, Степ<ан> Петр<ович> <Яремич> и отчасти Петр Ив<анович> <Нерадовский> и Ив<ан> Мих<айлович> <Степанов>, антагонистом был Ф. Ф. <Нотгафт> и «скептиком» А. А. Ильин. Действительно, ее обещания несколько «фантастичны», и налоги-то она все заплатит, и на свой счет отремонтирует все и еще платить с выручки Обществу станет…

Н. Е. Добычина заказала мне афишу и надписи для Постоянной выставки.

Выставка (23-х) «М<ира> иск<усства>» отложена до апреля[228].

Я купил на аукционе две ксилографии А. Дюрера, одну из серии «Больших страстей» (?), а другую (1511 г.) Св. семейство со святыми, заплатил 250 тыс. р.[229]

Вечером у меня были П. П. Барышников[230] и А. А. Коровин, которым я показывал рисунки. А. А. просил моего совета — брать ли ему свое собрание из Русского музея; я советовал ему повременить, принимая во внимание препятствие в Третьяковской галерее[231].

Им очень понравились рисунки Г. С. Верейского и они выразили желание приобрести у него его рисунки.

Вечером до 2 ч. ночи компоновал виньетку для плаката Постоянной выставки.

Утром заходили ко мне А. А. Коровин и Антон Борисович Шимановский[232] (с которым я здесь и познакомился), смотрели у меня картины, и А. Б. интересовался главным образом произведениями Василия Ивановича Денисова[233]. Хочет приобрести «Райки» (осень), рис<унок> «На смерть Врубеля» и акварель (пейзаж с кораблями) раннюю. Хотел было приобрести «Осень», что Вас<илий> Иван<ович> сделал в декорац<ионной> мастерской Комиссаржевской, но я на это не пошел, т. к. она мне дорога по памяти; а об остальных напишу Василию[234].

А. Б. Шимановскому очень понравились мои «Гиацинты»[235] и Светикина «Финляндия»[236].

Сегодня в ночь на понедельник дежурил в Эрмитаже. Вечером в дежурную заходил С. Н. Тройницкий, рассказал очередной анекдот про Э. О. Визеля. Вчера в галерее Э. О. подходит к С. Н. Тройницкому и спрашивает, на каком языке (sic!) он может переговорить с одним иностранцем, С. Н. удовлетворил его любопытство. Тогда Визель, представив ему своего спутника немца, иностранца, сообщает, что тот интересуется статуей Микеланджело в Эрмитаже, опубликованной недавно в одном немецком ученом труде. Разве у нас в Эрмитаже есть Микеланджело? (???!!!) «Да, конечно!» — отвечает С. Н. «А не можете ли вы нам показать его?» С. Н. ведет в итальянский кабинет и показывает. Tableau!^{36} — «Да, этот!» — говорит мало смутившийся Визель, а я думал, какой-нибудь новый! (!!)[237]

С. Н. тут же рассказал, что невежество и беспамятность Э. О. доходит до феноменальных пределов. Так, будучи хранителем Академического музея, он частенько писал письма покойному Н. Н. Врангелю (сохранившиеся в его архиве), прося сообщить, есть у него в музее такая-то картина (sic!) и где она находится[238].

Я, С. Н. и А. В. Уханова говорили о художниках. О Саше-Яше (А. Яковлеве) С. Н. сказал, что главный его недостаток, который губит его талант, что он до сих пор все еще хочет удивлять всех и «эпатировать». Он, а также Шухаев, Григорьев рвутся на родину, а жена Шухаева как переехала границу, так «все время плачет и грустит по России»[239].

С А. В. Ухановой говорили о художниках; та рассказала любопытный случай своего знакомства с Филоновым. Он как-то пригласил к себе ее и ее подругу — своих сотоварищей по академии, посмотреть его рисунки. Она никогда не может забыть особого кошмарного впечатления от этого визита. Он жил на Вас<ильевском> остр<ове> в огромном доме на мансарде. Добираться до него пришлось по каким-то коридорам и лестницам. Из всех дверей высовывались чьи-то лица при звуке ее шагов, затем двери захлопывались. Ее поразило невероятное количество кошек в этом доме. Филонов занимал в мансарде со скошенными стенами небольшую комнатку, в которой мог вытянуться во весь рост только около дверей. Рисунки его по своей кошмарности удивительно гармонировали с мрачной обстановкой дома, убогой каморкой и самой личностью художника, замкнутого, странного…[240]

Был у Б. М. Кустодиева и застал его работающим над новой картиной «Осень»[241]; в основу композиции положен его прошлогодний этюд ули-цы в Старой Руссе. Будет довольно сложная сцена, справа — торговка фруктами под белым зонтиком и покупатель, почти в центре — купец и купчиха, слева — две барышни на балконе, занимаются «воздушным» флиртом с молодым человеком, стоящим внизу, на панели; на мостовой играют дети, на втором плане мужик с возом сена. Для того чтобы соединить фигуры композиции «перекрестным действием», Б. М. думает еще изобразить ползающего по панели малыша с голым задом и фигуру старухи, высунувшуюся из окна и что-то кричащую этому ребенку или играющим детям. Будет и трактир на углу улицы, уходящей вдаль. Б. М. хотел закончить картину в 4 дня, но видит, что работы хватит на больший срок.

Б. М. говорит: «Лихорадочно, с подъемом работаю только сначала, когда выясняется композиция; дальше темп работы понижается; расхолаживает „доделка“ белых пятен холста. Вообще, художник только и счастлив во время самой работы, самого процесса; затем, когда картина написана, становится к ней как-то равнодушен. В своих работах хочу подойти к голландским мастерам, к их отношению к родному быту. У них масса анекдота, но „анекдот“ этот чрезвычайно „убедителен“, потому что их искусство согрето простою и горячей любовью к видимому; голландские художники любили всю жизнь, простую, будничную, для них не было чего-то „высокого“ и „пошлого“, „низкого“, все писали с одинаковым подъемом и любовью». Б. М. помнит, как в Риме, кажется в галерее Doria, где есть несколько отличных голландцев, он был потрясен и растроган ими[242], после обозрения массы великолепных картин итальянцев, очень красивых, «возвышенных», но лишенных той задушевности и свойства заставить зрителя отдохнуть, побродить с художником по его картине, которая манит туда, вглубь… Вот такого-то отношения к русскому быту ему и хочется достичь в своих произведениях…

Говорят, что русский быт умер, что он «убит» революцией. Это чепуха! Быта не убить, т. к. быт — это человек, это то, как он ходит, ест, пьет и т. д. М. б., костюм, одежда переменилась, но ведь быт — это нечто живое, текучее.

Притягательность голл<андских> картин изумительна, ведь то, что дает Тенирс, как будто чуть бессодержательно, но не можешь уйти от соблазна побродить там, что изображено им, выпить кружку пива у таверны, даже остановиться около субъекта, справляющего свои «дела» у заборчика, и посмотреть на него…

Б. М. теперь задумал другую картину. «Зима» — улица будет та же, что и на последней картине, но это будет «пикантно» своим контрастом. Будут балаганы, карусели…

Обе картины «уже на корню» куплены у Бориса Михайловича.

Пришел Кира и принес от Грековых «Девочку с чашкой» (Шостакович; 1920 г., м<асло>)[243] для съемки ее Александровым. Б. М. очень любит эту вещь и очень жалеет, что она не у него… «Зачем-то я ее продал; даже и деньги не нужны были; и вот мне дали кучку мусорных бумажек, а я разлучился с хорошей картиной». И действительно, эта вещь чрезвычайно удачна!

Ирина брала урок. Б. М. смеется: «Если бы моим биографом был Брешко-Брешковский, то непременно бы описал свой визит приблизительно так: „Мы застали художника за работой такой-то картины, из соседней комнаты доносились звуки Бетховена и Грига, исполняемых на рояле талантливой дочерью художника и т. д.“…»

Кира золотил себе бутафорские латы римского легионера для вечера на Масленице (будущ<ая> неделя); по этому поводу Б. М. вспомнил, что он всегда сам себе делал костюмы для костюмированных вечеров, напр. у тестя Ф. Ф. Нотгафта; однажды в 2 дня сделал себе очень удачный костюм ассирийского царя…[244]

Сегодня к Б. М. придет В. Д. Замирайло, которого Б. М. хочет рисовать, а затем нарезать его портрет на линолеуме[245].

Отнес по просьбе Б. М. Кустодиева Алекс<андру> Ник<олаевичу> Бенуа подарок первого второму — картину «Лето» (мотив тот же, что в альбоме литографий)[246].

С Г. С. Верейским рассматривали мое приобретение на последнем аукционе — 2 гравюры А. Дюрера — из серии «Больших страстей» № 13 и «Св. семейство» (1511 г.). Г. С. обменял мне на офорт J. B. Tiepolo из серии Scherzi № 8 De Vesme[247]. Таким образом, у меня есть одна ксилография Дюрера, правда, одна из последних изданий, но зато серия Tiepolo пополнилась исключительным по красоте листом. Г. С. рассказывает, что экспансивный М. В. Добужинский пришел в такой восторг от этого листа, что воскликнул: «Какой милый!» — и поцеловал его.

Мы всей компанией во главе с Алекс<андром> Ник<олаевичем> Бенуа просмотрели все ксилографии Дюрера, причем весь разговор был пересыпан массою остроумных замечаний. В серии Апокалипсиса (гравированной по Friedländer самим Дюрером, т. к. в то раннее время еще не было школы ксилографов, которые могли бы так совершенно вырезать по рисунку мастеров) — блудница на звере целиком взята с рисунка Дюрера «Венецианка» из его альбома[248].

Г. С. сейчас начал портрет И. В. Ершова, по секрету он сообщил мне, что делает его для «Аквилона», он предполагает сделать альбом Ершова в его ролях[249]. Ершов, по меткому замечанию Бенуа, имеет два лица. То он необычайно скромен, застенчив, как будто «не от мира сего», а иногда становится, наоборот, очень капризным, притязательным… Г<еоргию> С<еменови>чу очень трудно работать с ним, т. к. он постоянно забывает назначенное время, опаздывает и пр. Но работа Г. С. его заинтересовала, и он, по-видимому, очень хочет выполнения задуманного альбома. Говорит, что мог бы попозировать многим художникам, что они даже просили его об этом, но он все «боится быть назойливым, надоесть…»

Когда узнал, что Б. М. хочет с ним повидаться, то очень обрадовался, вспоминал старое. «Как же, Боря, Боря! Мы с ним друзья!» (Немножко в актерском стиле.) Захотел даже нарисовать или написать красками Б <ориса> М<ихайлови>ча в его кресле.

Г. С. задумал также сюиту: Мариинский театр.

Я с А. Н. Бенуа отправились в Поощрение художеств; по дороге беседовали. А. Н. вчера проехался на извозчике — очень торопился, но оказалось, что извозчик из-за ухабов так тащился, что, пожалуй, пешком было бы скорее.

Сказав об «ухабах», Ал<ександр> Ник<олаевич> вспомнил, что с ухабами связаны его детские воспоминания о… похоронах Александра II. Это было 8 марта 1881 г., когда Ал<ександру> Н<иколаевичу> было 11 лет… Родители с детьми могли наблюдать процессию похорон из окон Академии художеств; их усадили в четырехместные сани, и им пришлось ехать с улицы Глинки (тогда Никольской) от Нов<ого> Адмиралтейства через лед к Академии, и вот тут-то, на льду, сани стали «нырять» в ухабах и так закачали мальчугана, что его стало тошнить, затем крупный интерес и ожидания пышного зрелища как-то утешили его страдания.

Потом Ал<ександр> Ник<олаевич> вообще вспомнил о 1 марта. Он очень ясно помнит этот день. Было воскресенье. Отец его был болен, кажется, рожистое воспаление на ноге; пользовал его дядя Ал<ександра> Ник<олаевича> — доктор Леонт<ий> Леонтьев<ич> Бенуа, «городской врач и очень хороший практик»[250]. И в этот день он был с визитом, делал перевязку больному… Вдруг в передней раздался резкий звонок; прислуга куда-то отлучилась, и Шуру послали открыть дверь. На площадке оказался «некто в штатском», спросивший, здесь ли доктор Бенуа, и после утвердительного ответа взволнованным голосом сказал: «Он должен немедленно явиться в Казанскую часть. Убили государя! Он получил 36 ран!» Одним словом, на голову мальчика «как бы просыпался целый короб самых неожиданных и очень крупных новостей». Он побежал к старшим сообщить эту новость, «почти радуясь», что именно ему первому приходится сообщать все эти сенсации…

Вызвали Л. Л. Бенуа, оказывается, конечно, не к государю, а к пострадавшему при взрыве полицмейстеру, привезенному в Казанскую часть. Туда же была привезена почему-то и разбитая карета государя, долго там бывшая и затем переданная в Конюшенный музей.

А. Н. вспоминает общее кошмарное и подавленное настроение всех в то время и во время, ему предшествовавшее. В воздухе чувствовалась кровавая развязка. Шла какая-то травля на государя, какая-то кошмарная охота на человека (ряд покушений).

В Обществе п<оощрения> х<удожеств> Н. П. Рябушинский показывал Ал<ександру> Ник<олаевичу> и мне рисунки-портреты Муравьевых раб<оты> Кипренского, акварели (сцены и виды), относящиеся к декабристам, и некоторые документы из архива декабристов — материал чрезвычайного исторического значения и важности. Конечно, за него просят очень крупную сумму, но какой музей может дать ее. И бесценный материал, надо полагать, попадет в руки ничего не смыслящих nouveaux riches, которые, конечно, его распылят[251].

Заходил с Г. С. к Ф. Ф. Нотгафту. Завтра литографии Б. М. к Некрасову будут переводиться в камень и будут скоро пробные оттиски[252].

К Ф<едору> Ф<едорови>чу заходил представитель издательства Сабашниковых, чтобы узнать, где ему можно видеть В. М. Конашевича, которому из<дательст>во хочет поручить дальнейшее иллюстрирование греческих сказок в переводе Ф. Ф. Зелинского, так неудачно изданных в первых своих выпусках (безвкусие полное)[253]. Сначало изд<ательст>во хотело просить об этом А. П. Остроумову-Лебедеву, но она их направила к Конашевичу. Ф. Ф. спросил: «Ну а что, если К<онашеви>ч не согласится?» — Тот не знает. На вопрос Ф. Ф., а почему он не обратится к Добужинскому, — он ответил, что «боится» его, он «не график» (??) и очень «смел» (??). Д. И. Митрохина он тоже «боится» (?). Бывают же курьезы!

Г. С. сделал литографический портрет О. Э. Браза; сегодня идет рисование Ершова, а вечером А. Н. Бенуа для литографии[254].

Был у Б. М. Кустодиева. Он очень подвинул свою картину «Осень» (см. <запись от> 14.II.), почти ее закончил. Это одна из удачнейших его картин осени. У Б. М. был Н. Н. Чернягин, договорились окончательно о красочных репродукциях. Вот их список:

1. Портрет Ф. И. Шаляпина (собр. И. И. Бродского)

2. Зима (собр. К. А. Сомова)

3. Осень (последняя картина)

4. Купальщица (собр. Н. И. Гордова)

5. Праздник (собр. Ф. Ф. Нотгафта)

6. Купчиха (собр. Б. В. Элькана)

Из прежних, первых трехцветок:

7. Портрет Ирины К. (в горах)

8. Портрет Ю. Е. Кустодиевой в красном платке[255]

Б. М. будет делать литографии для книги: заставки, автопортрет и ряд (около 7) на отдельных листах.

Н. Н. Чернягин показывал только что сброшюрованную книгу С. Р. Эрнста о Серове. Издано очень хорошо[256].

Я рассказал Б. М. все новости, он очень интересовался отзывом Ал<ександра> Н<иколаевича> Бенуа о его «подарке» («Лето»). Я рассказал, что он, оставшись от нее в восторге, сделал лишь одно замечание, что тень на первом плане от набежавшего облака ему мыслилась сильнее. Но Б. М. говорит, что он сделал это вполне сознательно — это первая, еще слабая тень.

Один знакомый^{37} принес Б<орису> М<ихайлови>чу литографский камень (вершков 6 × 4), на котором Б. М. попробует нарисовать что-нибудь.

Я предупредил Б. М., что к нему на следующей неделе собирался И. В. Ершов.

Б. М., как кенгуру, держит у себя за пазухой троих котят (они стали очаровательны!) и работает, не разлучаясь с ними, а они у него сладко спят.

Г. С. Верейский продолжает рисовать портрет И. В. Ершова.

Ершов пригласил меня к себе смотреть его портрет, сделанный Б. М. Кустодиевым. Я был у Б. М. Кустодиева.

Утром навестил болящего С. Н. Тройницкого, только что приехавшего из Москвы. Заседал по «польским» делам[257]. Поляки неожиданно помогли… Эрмитажу, и вот каким образом. Речь шла о собр. Стан<ислава> Августа (каб<инет> гравюры в Академии художеств). Русская сторона ссылалась на невозможность дробить и разрушать целость собраний, тогда они, поляки, указали на пример Академического музея, который раздроблен самим правительством РСФСР[258]. Козырь неожиданный, но он же оказался впору Эрмитажу, который давно хлопочет о возврате в Петроград Кушелевской галереи — но все безуспешно. И вот наш мудрый и предусмотрительный директор использовал момент и вновь возбудил этот вопрос, и притом так удачно, что А. В. Луначарский обещал поддержать просьбу Эрмитажа («во что бы то ни стало»)[259].

Еще слух: Н. И. Троцкая проектировала декретизировать национализацию всех коллекций, сданных частн<ыми> лицами на хранение, регистрированных и вообще предметов «музейного значения»[260]… Даже Г. С. Ятманов усомнился в разумности и своевременности этой меры, указывая вполне основательно на несоответствие ее с «новой экономической политикой».

По словам С. Н. <Тройницкого>, Главмузей[261] доживает свои последние дни.

В дополнение к анекдоту о Э. О. Визеле с Микеланджело С. П. Яремич рассказал другой, из времен революционных, тогда О. Э. был хранителем Академического музея. Как-то раз С. П. с Алекс<андром> Ник<олаевичем> Бенуа зашли в Академию, и С. П. с «воодушевлением» стал распространяться о том, что находящийся в Академ<ическом> музее портрет Козлова, считающийся «программой» Миропольского, на самом деле принадлежит кисти Левицкого[262]. Захотели пройти в залы посмотреть портрет. Пошли. Перед портретом С. П. продолжал свои доводы, указывал на письмо «драпировки» и другие детали. На эту «пламенную» речь ответом была ироническая усмешка Визеля и реплика: «Да, но ведь это работа Гроота!» На картуше рамы, действительно, стояло его имя. А. Н. Бенуа и С. П. просто «глаза стали протирать» от такого наваждения и в первый момент просто не нашлись, что сказать… «Но где же тогда портрет Грекова?!»… «Вот он», — показывает Визель. Еще большее недоумение и новое «протирание» глаз: в раме с надписью «Миропольский» висит гроотовский арап и еще что-то в этом роде[263]. Недоумение, конечно, разъяснилось очень просто, лишний раз подтверждая феноменальную невежественность «хранителя» Акад<емического> музея. Просто при навеске картин он… перепутал рамы, и картины пошли под новыми «атрибуциями», которые им дал этот несчастный случай… Невероятно, но факт!

По поводу голода говорили о сострадании и других вещах…

«Сострадание — великая вещь, но требует известного комфорта» (С. П. Яремич). «А если люди сами обречены на такую же гибель, то требовать от них сострадания никто не может» (он же).

С. М. Зарудный передал интересную фразу американского профессора Гольдера, осматривавшего Эрмитаж. Когда А. Н. Бенуа показал ему Рембрандта и указал, что, может быть, в других европейских музеях есть и лучшие образцы его искусства, но нигде, как в Эрмитаже, он не представлен так многосторонне и полно, то Гольдер сказал: «Искренне желаю вам сохранить ваших рембрандтов!!!»… (sic!)[264]

Я припомнил слухи, идущие из Москвы, о том, что якобы американцы предложили (?) за уступку Америке Третьяковской галереи (?!) 2 года кормить русских детей. Вот уж поистине: не любо — не слушай, а врать не мешай!

В газетах появилось сообщение, что вдове В. А. Серова, О. Ф. Серовой, назначена пенсия, и очень солидная. Комитет О<бщест>ва п<оощрения> х<удожеств>, принимая во внимание, что в свое время он хлопотал об этом, в порядке частной инициативы решил просить о пенсии для крайне бедствующей сестры М. А. Врубеля Анны Александровны, тем более что сейчас, ввиду стесненных материальных условий, Комитет не может продолжать ей свою помощь[265].

А. Н. Б<енуа> сообщил свежее известие из Москвы о том, что художник Жуковский дал пощечину Абраму Эфросу за его намек о «продажности» искусства[266]. Дальше история, м. б., и грустная, но неизбежная, приняла совершенно неожиданное течение. Эфрос стал бегать по друзьям и советоваться, что ему делать? Нашлись среди друзей такие, которые находили выход в старом, традиционном средстве — дуэли. Но это Эфрос решительно оверг, т. к. это «не в его принципах». Но никто уже больше ничем не мог ему помочь…

Д. Д. Бушен написал nature morte. З. Е. Серебрякова сделала много первоклассных пастелей из серии балета (портреты)[267].

Постоянная выставка О<бщест>ва п<оощрения> х<удожеств> совсем преобразилась — стены задрапированы, на полу ковры, картины старых и новых художников подобраны интересно, и вернисаж удался на славу[268]. Всё труды Н. Е. Добычиной.

Поступила в продажу монография С. Р. Эрнста о В. А. Серове[269]. Видел у Ф. Ф. Нотгафта 1-й экземпляр изданного «Аквилоном» «Скупого рыцаря» А. С. Пушкина с иллюстрациями М. В. Добужинского. Завтра поступит в продажу. Обошелся он невероятно дорого, — особенно удорожили издание рамочки около текста[270].

Ф. Ф. показал мне первые пробные оттиски литографий Б. М. к Некрасову.

П. И. Нерадовский сообщил мне, что Русский музей представил Кристи не только факт «спекуляций» Музея худож<ественной> культуры своими коллекциями (портреты кисти Б. М. Кустодиева), но возбудил ходатайство о передаче из Москвы кустодиевской «Купчихи», усланной туда же тем же М<узеем> худ<ожественной> культуры[271].

Получил от Н. Н. Чернягина в подарок 2 экз. календаря К. А. Сомова[272].

Были у меня П. П. Барышников и А. А. Коровин. Вечером я, Куся и дети прошлись в Эрмитаж, навестили Г. С. Верейского. Он получил шуточное послание в стихих от Елены Николаевны, в котором она вспоминает всех петербургских друзей; некоторых — не без яду… Сговорились с Г. С. во вторник идти к И. В. Ершову.

Был в ОПХ, условился с Н. Е. Добычиной о плакате. Н. Г. Платер подарил мне гравюру Мартина Шонгауэра «Св. Иоанн на Патмосе» и Гаута с Эльцгеймера «Саломея»[273]. Заходил к Г. С. Верейскому. Он все рисует портрет Ершова, которым последний доволен все больше и больше… мучительно не желает стариться… Говорит Г<еоргию> С<еменови>чу: вот когда я так подвигаюсь (при этом — резкие размашистые движения и мимические «пассы»!) — то делаюсь совсем молодым; не правда ли? И действительно, говорит Г. С., лицо у него становится совсем молодое… Глаза, впрочем, и без того полны огня[274].

Вечером и ночью до 6 ч. утра я рисовал рамку для плаката.

Ершова, конечно, проспал (т. к. условился с Жоржем быть у него в 10 ч. 15 м.). Зато закончил плакат для Постоянной выставки[275].

Был в О<бщест>ве поощр<ения> художеств, сдал плакат (3 000 000 р.), получил заказ еще на две вывески. Там был О. Э. Браз, который пригласил меня к себе в субботу, буду смотреть его последние nature morte. Говорили про вакханалию и путаницу цен. На последнем аукционе картина Зарубина пошла за 18 милл<ионов> (sic!). «Что же я должен брать за свои?» — говорит О. Э. Рассказывал, что один знакомый купил у него недоконченный портрет Щербова (давнишний)[276], а затем отказался и взял из последних картин О. Э. — «Я, вы знаете, потом рад был, что он отказался». Большинство художников относятся к старым своим вещам равнодушно, чтобы не сказать резче. Они их переросли, «ушли» от них, но это их личный угол зрения. Объективно, это бывают превосходные произведения и уже неповторимые. И их обычно не так много. «Исторически» они тем ценнее!

Купил 1-й № «Среди коллекционеров»[277]. Есть там отзывы А. А. Сидорова о моей книге[278]. Пикантна «Апология Бенуа» Абрама Эфроса[279].

Сделал виньетку для своего альбома, предназначенного для рисунков друзей.

Вторжение провинции в Петербург. На Невском около Думы поставлен столб для объявлений, совсем такой, как на «Календаре» Бориса Михайловича[280].

Провел дома. Рисовал два объявления для Постоянной выставки О<бщест>ва поощрения художеств.

Получил письмо от В. К. Охочинского и И. И. Лазаревского, приглашающих меня принять участие в журнале «Среди коллекционеров»[281]. Ответил им «ни два ни полтора» ввиду моих обязательств к другим изданиям.

Браз называет К. С. Петрова-Водкина — «Ума палата».

М. В. Добужинский рассказывал, что на последнем заседании конфер<енции> Академии Петров-Водкин отколол такой номер: «Раз уж у нас такие разногласия в Академии, что мы никак не можем прийти к единому плану, то… поручите мне, и я сорганизую дело». (Какое нахальство!) На это Браз заметил: «Давно бы так, я уж не раз говорил, что надо создать Академию Петрова-Водкина!»

Утром был у Б. М. Кустодиева, застал его за работой. Пишет картину «Зима-Масленица»[282]. Намечено очень интересно. Б. М. работает над картиной уже 4–3 дня (с понедельника). Сообщил Б<орису> М<ихайлови>чу все новости, какие знал. Говорили о стихах Е. Н. Верейской, которые Г. С. считает неудобным показать К. А. Сомову, т. к. там содержится намек на «халтуру». Б. М. считает, что, в сущности, обижаться нечего, т. к. приходится мириться с действительностью. «Вот и меня, в сущности, могут упрекнуть в халтуре; что я пишу эти картины на заказ. Но, правда, я никак не могу себя ни в чем упрекнуть. Работаю я с удовольствием и увлечением, а то, что они уже проданы, мне никак не представляется чем-то позорным или унизительным».

Б. М. дополнил рассказ о пощечине Жуковского — Эфросу. Оказывается, что Жуковский ударил его «наедине», но присутствовавшие в соседней комнате слышали ее звук. Эфрос, выскочив в эту соседнюю комнату, заявил, что это он дал пощечину Ж<уковско>му (sic!)? но горевшая щека выдала его.

Фотограф Александров продолжает свою работу по съемке произведений Б<ориса> М<ихайлови>ча.

Скоро к Б. М. приезжает его брат, вещи его уже пришли.

Котята стали очаровательные. Вместе с матерью заснули у меня на коленях, насосавшись вдоволь.

Б. М. говорит: «Я очень жалею людей, только на словах любящих животных. Они себя многого лишают, многих радостей. Ведь это — сама жизнь, так отрадно следить за ней! Кто не имеет дома животных, тот себя самоограничивает».

Б. М. по окончании «Масленицы» хочет приняться за портрет Киры, начатый им еще в прошлом году. Кира изображен с книгой в восточном халате; рядом на столике лежит книга «История живописи» Бенуа[283]. Кира говорит мне: «Обратите внимание — папа на обложке не написал имени Бенуа». Б. М. смеется: «Да, я тогда был очень сердит на его „большевизм“ (Бенуа тогда писал в „Новой жизни“[284]). Как-никак это темное пятно на совести Бенуа. Но „из песни слова не выкинешь“».

Б. М. предложил «Аквилону» издать 25 его акварелей «Русские типы» в виде альбома. Просил меня передать о том Ф. Ф. Нотгафту и сказать, что это будут типы прошлого, чтобы он не боялся «Матроса с девицей» (которых Ф. Ф. особенно не любит, считая их «надуманными» и потому фальшивыми; Борис Михайлович утверждает, что они им подсмотрены «в натуре»)[285].

От Б. М. Кустодиева проехал в ОПХ. Заседание Комитета отменено, так как все заняты (очевидно — по «блинным делам»!). Сдал Н. Е. <Добычиной> объявление и получил обратно плакат для исправления текста в 2 местах.

От И. М. Степанова получил именной экземпляр книги С. Р. Эрнста «О Серове»[286].

Из О<бщест>ва прошел к О. Э. Бразу, как о том с ним условился раньше. О. Э. показывал мне свои nature morte’ы. В общем, все они довольно ровные, но, конечно, некоторые из них выделяются как по гамме красок, так и по энергии письма. Тона очень сложные, но в то же время сильные и свежие; грязи нет признака. Большую роль играет черная краска (часто составная и сложная — напр., ультрамарин и жженая сиена). Это превосходная «реабилитация» черной краски, которая была, с легкой руки импрессионистов, в загоне и презрении; а между тем как она заставляет звучать все тона, находящиеся с нею в соседстве.

Один nature morte: книги, раковина, вазочка, выдержанный в опаловых, но сильных тонах, особенно понравился Ал. Н. Бенуа, воскликнувшему: «Шарден!» Превосходен также nature morte «Лаборатория» художника — роговые весы, чашка фарфор. с пестиком и проч., написанный О<сипом> Э<мильеви>чем в один день и удивительно «цельный» по связанности тонов и валеров. Рядом другой, с табуреткой, бидоном от керосина, бутылкой и горшками — писанный 3 недели. Другой подход, другая сила выражения и фактуры. О. Э. сразу подходит к нужному тону и берет его в полную силу. Больше всего он желает избежать всякого «ловкачества». Его привлекает выработка поверхности, передача «эпидермы» предметов. «Я ненавижу краску как способ раскрашивания предметов, — говорит он, — подход мой чисто живописный, так как его разумели старые мастера». И действительно, nature morte О. Э. больше всего напоминают подход старых мастеров, но это отнюдь не pasticcio, в них нет нарочитости «музейного» тона[287]. Кроме nature morte, О. Э. показывал мне еще незаконченный портрет П. И. Нерадовского (не особенно схожий)[288]. Недавно он закончил портрет К. А. Сомова[289] (а в последнем номере «Среди коллекционеров» с удивительной осведомленностью сообщали, что он закончил портрет Ал. Н. Бенуа (sic!). Очень сильно написан О. Э. Бразом перед его прошлогодней болезнью пейзаж из окна его квартиры: Новое Адмиралтейство, Мойка, Храповицкий мост, павильон сада гр. Бобринского, в нем удивительно удачна сама конструкция (построение форм и взаимная поддержка линий) и суровый осенний тон свинцового неба и воды, контрастирующий с пятнами снега. Это один из его лучших пейзажей (он уже продан одному любителю).

Затем О. Э. показал мне последнее свое приобретение — мужской портрет раб<оты> Тинторетто, которого невозможно не признать с первого взгляда. Портрет этот он приобрел в довольно грязном, «закопченном» виде, он был и в Поощрении художеств, и на аукционе и, наконец, попал к О<сипу> Э<мильеви>чу. Он его освободил от наслоений грязи, и действительно, мы имеем сейчас прекрасный портрет кисти великого Тинторетто, и притом один из лучших его портретов.

Очень замечательна также бронзовая статуэтка голого обрюзгшего герцога К. Медичи работы Джованни да Болонья, которую О. Э. выменял у Платера на nature morte Кенигса (?) с попугаем[290].

О. Э. рассказал о грубой выходке К. С. Петрова-Водкина по отношению к нему в сегодняшнем заседании конференции Академии художеств. «Я не буду рассказывать, — спросите у М. В. Добужинского». Он сказал мне такую фразу: «Вы учите nature mortе’у, а сами совсем и не понимаете, что такое натюрморт!»

Довольно долго еще беседовали с О. Э. на мировые темы, строили всякие прогнозы…

По дороге я завернул к Нотгафту, где совершенно неожиданно попал на торжественный обед по случаю рождения Андрюши[291]. Кроме Ф. Ф. и Г. С. были еще М. В. Добужинский, А. С. Боткина, Д. Д. Бушен и С. Р. Эрнст. Обед обильный и вкусный, «старорежимный» — блины, бульон, компот, шоколад, чай с настоящим традиционным кренделем, petits fours и пр. Мило провели время в дружеской беседе и шутках. М. В. собирался было на маскарад в Д<ом> иск<усств>, но так отяжелел от блинов, что отменил этот «поход»; все же надел костюм отца-инквизитора (из Бол<ьшого> драм<атического>театра) и выкидывал разные «антраша», заигрывая с Ан<астасией> Сер<геевн>ой <Боткиной>, канканировал, что было совершенно комично в сочетании с «духовным» костюмом.

Ф. Ф. подарил мне «Скупого рыцаря», а автор рисунков положил на нем свой автограф, но, по недосмотру, с задней стороны[292].

Г. С. показывал свои последние работы — портреты Д. И. Митрохина, М. В. Добужинского, для оглавления он сделал маленького К. А. Сомова за мольбертом (внизу листа), а наверху завтра хочет сделать Ал<ександра> Николаевича. Прелестен фронтиспис с виньеткой nature morte[293].

Ф. Ф. показывает великолепную пастель З. Е. Серебряковой «Две балерины», чудно сочетается тонко исполненное тело, спина, рука с эскизно и сочно «набросанным» платьем[294].

Тут же мне пришлось видеть 2-й лист литогр<афии> Б. М. к Некрасову (удались восхитительно). Оригинальны и репродукции рисунков Д. Д. Бушена к рассказам Анри де Ренье и В. М. Конашевича к стихотворениям А. А. Фета (некоторые из них изумительны по мастерству и блеску и остроумной композиции)[295]. Видел также «острый» портрет жены художника (Конашевич).

Г. С. сказал мне, что Голлербах отпечатал в литогр<афии> Маркса свой портрет работы Г. С. В<ерейск>ого, устроил 2 состояния (sic!)[296]. Один с плечами, а другой без плеч (заложив таковые).

Г. С. работает над портретом Анисимова (шефа тип<ографии> «Голике и Вильборг»).

Из «горестных замет»: в № 1 (за 1922 г.) журнала «Среди коллекционеров», кроме указанной мною путаницы в сведении о портрете А. Н. Бенуа (вместо К. А. Сомова) работы О. Э. Браза, содержатся следующие непростительные lapsus’ы. На стр. 62-й имеется такое «ценное» сведение, что в Истор<ико->бытовой отдел Русского музея поступил «портрет Д. И. Толстого кисти… Иосифа Лаховского» (??!!). (Читай Осипа Браза.)

В статье И. Лазаревского о судьбе одного Рембрандта, бывшего в руках покойного казначея ОПХ Васильева и ушедшего от него в Америку, содержится совершенно ложное сведение, что Васильев от отчаяния «сошел с ума». Между тем он умер в здравом уме и твердой памяти лет 20 спустя после этой неудачной продажи[297]. Это неверное сведение чрезвычайно взволновало Валентину Ивановну, дочь покойного И. В. Васильева.

Писал о Б. М. Кустодиеве.

Был у Кустодиевых, чтобы сообщить им приятную весть о назначении им 3-х семейных пайков и передать именной экземпляр книги Эрнста о Серове. Рассматривая рисунки Серова, Б. М. отметил его «приближение» к Энгру и вспомнил, что в последних своих работах Серов с первоначального рисунка снимал кальку, затем добивался «обобщающей» линии, которая непосредственно ему не давалась.

Б. М. не любит его «греческих» композиций: «Навзикая», «Европа» и пр., которые совершенно «выпадают» из ряда его типичных работ[298].

К Б. М. приехал его брат Михаил Михайлович, которого он не видел уже 4 года. Это живой, подвижный и энергичный человек, брюнет совершенно иного склада, чем Б<орис> М<ихайлови>ч. Когда он вышел, то Б. М. с очевидной грустью заметил: «Знаете, мое искусство, да, пожалуй, всякое, совершенно чуждо моему брату. Сестра, наоборот, близко его принимает к сердцу.

Брат моего зятя Кастальского и еще тот художник, который первый зажег во мне желание отдаться живописи, — он то, что называется дилетант, но очень способный и талантливый; он приехал в П<етербур>г в Академию, но не мог попасть, — в то время (это было после убийства Александра II) особенно строго требовались документы о политической благонадежности. Он их не мог достать, приехав из провинции, а затем уже не „хватило пороху“ вторично приехать и держать экзамен, так он погряз в провинции, затянувшей его в свою тину; а возможности были большие».

Борис Михайлович доканчивает свою «Купальщицу» и проданную им А. Б. Шимановскому[299].

«Осень» и «Зиму» он уже закончил. Тоскует по линогравюрам, но положительно не имеет времени приступить к ним из-за заказов (иллюстрации для «Аквилона» и проч.).

Борис Михайлович без раздражения не может слышать о Петрове-Водкине. Действительно, его бестактность и наглость доходит до того, что он при учениках, но в отсутствие Н. Э. Радлова назвал последнего «дураком», и не нашлось никого, кто осадил бы его. Юлия Евстафьена говорит не без основания, что это предназначалось специально для Киры, но тому, конечно, было бы неудобно ответить К. С. на его выходку, т. к. этот ответ, конечно, сочли бы инспирированным с Введенской улицы!..

Б. М. сегодня сказал мне многообещающую фразу: «Вы не думайте, что Кустодиев неблагодарен, он не отплатит!»

Издание альбома русских типов в «Аквилоне» решено в положительном смысле.

Б. М. рассказал, что альбомные и вообще рисунки с натуры Сарьяна совсем робкие, «академические», а уже затем он их перелицовывает в «эпатантные» картины, раскрашивая синим, желтым и пр<очими> цветами.

После болезни 1-й раз пошел в Эрмитаж. Зашел в Кубу, где узнал, что Б. М. Кустодиеву назначены 3 семейных полупайка.

Г. С. Верейский дал мне за портрет Эразма грав<юру> ван Дейка (кроме офортов Biscaino и De Bossier, ранее мне им данных), еще два прекрасных листа B. Castiglione[300]. Показал мне прекрасный рисунок — портрет Анисимова, шефа типографии Голике и Вильборг.

Пошли вместе с Г. С. в О<бщество> п<оощрения> худ<ожеств>. Он, чтобы сдать портрет Анисимова, я — сдать исправленный плакат Постоянной выставки.

Встретили по дороге А. П. Остроумову-Лебедеву, которая тоже принесла фронтиспис и оглавление для своего альбома автолитографий «Виды Петербурга»[301].

Не застав Ив<ана> Мих<айлови>ча <Степанова>, оставили ему все, что следовало.

Гонорара от Н. Е. Добычиной не получил. Анна Петровна сообщила мне цену на ксилографические доски (пальмовые двусторонние). В мирное время они стоили по 5 к. за 1 кв. дюйм, теперь она их расценивает по золотой валюте, уменьшенной в 5 раз (так, приблизительно, а иногда и дешевле, до 12 раз меньше, расцениваются теперь художественные произведения).

Из Общества я прошел к Б. М. Кустодиеву.

В Обществе я встретил В. А. Сахарова и Браза. В. А. ничего мне не сказал нового об аренде литографской мастерской школы ОПХ[302].

Рождение Вади (14 лет)[303]. Г<еоргий> Сем<енович> показал мне законченный им рисунок-портрет И. В. Ершова; сговорились с ним завтра идти в литографию Ильина и к И. В. Ершову.

Писал книгу о Б. М. Кустодиеве.

март

Утром пошел к Нотгафт — Верейскому[304] к условленному времени, т. е. к половине 12-го. Застал Ф. Ф. и Г. С. вставшими с постели. Пошли с Г. С. к Ершову. По дороге Г<еоргий> Сем<енович> вспоминал, что с Торговой, Английским и вообще этим районом у него всегда связываются самые яркие воспоминания его молодости. Первый приезд в СПб. в 1904 году[305]. Остановился у бабушки, которая жила на углу Английского пр. и Торговой. Это было время выставки «Мир искусства». Он ходил как в угаре, потрясенный. До этого он в Харькове по журналу уже был подготовлен к искусству Сомова, Бенуа, Добужинского… И тут воочию он увидел подлинники, да еще самые сильные. Он переживал какое-то неизъяснимое волнение; по вечерам долго не мог заснуть, а на следующий день снова шел на выставку. Сам пытался работать, подражая Добужинскому. Напротив был извозчичий двор, и ему все рисовалось, как бы он это сделал в «духе» Добужинского. Картины Сомова его потрясали изумительным свежим чувством природы, и теперь, глядя на них, он снова, хотя и не с таким энтузиазмом, переживает это чувство.

Второй раз — Петербург в 1909 году. Снова остановка у бабушки. Снова сильные переживания и чувства. Увлечение Еленой Николаевной[306]. Уходил из дома, когда бабушки не было дома, уходила по лавкам, хлопоты по хозяйству; возвращался поздно — когда бабушка уже спала. Почти не виделся с нею. Бабушка спрашивает: «Где был?» — «У Кареевых». — «Скажи, у Кареевых есть дочь?» — «Да… есть одна, но и сын тоже есть!..» Позже, когда приходилось бывать в этих краях, в нем всегда вставали эти воспоминания.

Пришли к Ершову. Он нас встретил в передней. Одет в свитере. Жена пела. Познакомились с женой (Акимова по сцене). Тут же бегает 5-летний карапуз — сын. Играет с деревянной пушкой. Иван Васильевич провел нас в кабинет. Рояль, стены в картинах. Ционглинский, Вахтер[307], сам хозяин… У стены, против окон, колоссальный портрет И<вана> В<асильеви>ча в «Зигфриде» работы Б. М. Кустодиева[308]. Молодое вдохновенное лицо, скалы… левая рука протянута вверх. Что-то вызывающее. Первоначально Б. М. предполагал изобразить сцену вызывания Фафнера, а затем ему представилось, что он призывает Брунгильду. Окончено, в сущности, только лицо, фигура — почти. Скалы, особенно первый план, недоделаны. Портрет очень «сильный», одно из удачных произведений молодого Б<ориса> Мих<айловича>, и Ершов молодой, полный сил и задора…

Ив<ан> Вас<ильевич> хочет просить Б<ориса> М<ихайлови>ча (будет у него в пятницу) закончить и несколько перекомпоновать портрет (скалы). Не совсем его удовлетворяет выражение рта, в котором он представляет больше восторженности. Непременно надо снять портрет в настоящем виде. Он уже история и по отношению к Кустодиеву и Ершову. Если Б. М. перепишет, это будет уже не тот Кустодиев и не тот Ершов. «Боже, как я был бы счастлив! Уж я бы постарался… побрился бы… Помолодел вот так!» (жест и мимика!)…

Портрет Рахманинова работы Ционглинского сочный, нервный, великолепен свет, дрожание его, масса «воздуху». И. В. мечтает продать его в Америку, где гремит сейчас слава Рахманинова и «советы его оплачиваются звонким металлом». Продать, как выход для приобретения средств для поездки за границу и жизни там. В Америке это имеет смысл. Продать здесь, в Третьяковку, — «Да, это тоже можно, но музей без средств, денег не может дать сколько действительно он стоит…»[309].

Работы самого И. В. Ершова. Его известный автопортрет[310], портрет Ционглинского[311]. Особенно хорош портрет его тестя — генерала[312]. Как сказал Г. С., в нем есть что-то французское. Прекрасны красочные соотношения, китель хаки, кресло красного дерева. Хорош и портрет тещи. Маленький этюд — жена у окна, настроение весны, очень схож и свеж по краскам[313]. Хорош неоконченный портрет брата Ционглинского[314]. И. В. показал и последние свои работы, один автопортрет en face положительно отличен. Другие слабее, какие-то беспокойные аккорды красок, холодные тона. «Вот куда я теперь пошел и почему так? Плохо, плохо! Ужасно! Но в этом автопортрете (полуоборотом к зрителю) я выразил всю глубину моих современных мук, моего падения (упадка) и страданий душевных… Не смотрите!» Перевернул задом.

Что-то беспокойное в нем… Страдания по ушедшей молодости и силе. Затаенное чувство уязвленного самолюбия… Ершов — создатель вагнеровского репертуара, Ершов — былой кумир… и теперь певец со «спавшим» голосом, с которым едва считаются…[315] Жестокая несправедливость к артисту!.. Г. С. мечтает своим альбомом восстановить справедливость; нельзя так «швыряться» талантами, которые завоевали себе право на вечную благодарность и уважение…[316]

«Мне жаль моего погубленного дарования (живописца)», — сказал И. В., и действительно, займись он живописью более систематично, из него, несомненно, выработался бы «недюжинный» художник…

Провел нас в другую комнату. Еще автопортрет по заказу оркестра Мариинского театра. Не закончен еще. Опять следы глубокой скорби…

Я просил у И. В. его автографа на снимке с него, который принес. Это его тронуло, но застало врасплох. Просил оставить, так как не хочет написать банальности. Сегодня он и жена участвуют в вагнеровском концерте в большой филармонии[317].

Все уговаривал нас с Г. С. посидеть. «Я неразговорчивый, но я так рад вам. Сегодняшний день — праздник для меня». Г. С. говорит (потом мне), что, м. б., он сегодня будет «в ударе», хорошо споет. Так приятно ему было доставить радость, подбодрить его.

Извинялся, что якобы «напрашивается» со своим портретом (кустодиевским). Я его разуверил — инициатива от нас, нам хочется иметь портрет в книге; хочется вдвойне как портрет Ершова и как ранняя работа Б<ориса> М<ихайлови>ча.

Грабарь просил продать Третьяковке его портрет кисти Ционглинского. «Но я не мог! Большая, огромная честь, но я не могу взять денег, и как ценить его?»[318]

Зашли в литографию Ильина. Г<еоргий> С<еменови>ч сдал последние листы своего альбома (фронтиспис и оглавление. Закончил вчера!)[319].Посмотрели еще не переведенные оригиналы; из них я еще не видал портрета Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа. Один из лучших листов. Совершенно «серовского» порядка!..

Метранпаж обещал отпечатать 10 экземпляров забракованного портрета М. В. Добужинского. Я тоже получу оттиск, который будет большой редкостью…[320]

Г. С. подарил Ершову сделанный им портрет-рисунок. Воспользуется им отчасти для будущей литографии. Хочет сделать только другой поворот плеч; более характерный для Ершова.

Расставшись с Георг<ием> Семенович<ем>, прошел к маме. Боже! Какие страдания — жизнь этой проклятой зимы для такой глубокой старухи!.. Больная, живущая сверх силы… и еще дает уроки!![321]

Заходил в Общество. Получил от Н. Е. <Добычиной> гонорар, 3 миллиона рублей за плакат[322]. Виделся с Ив<аном> Мих<айловичем> <Степановым>, которого очень просил устроить съемку ершовского портрета. Ив<ан> Мих<айлович> показывал литографии Анны Петровны. Я далеко не обольщен ими. Ив<ан> Мих<айлович> ждет «нескольких вступительных слов» к альбому А. П. Остроумовой от Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа. Некоторые листы ее положительно слабы, порой даже наивны, напр<имер> дым от буксиров на Неве^{38}, вот так![323]

Заходил в «Petropolis», видел ксилографск<ие> доски 3 шт., за которые владелица просит 1 247 000 руб. (sic!). (Доски принадлежат М. Я. Чемберс.)

Вернувшись домой, получил очередное удовольствие — скалывал с Кусей лед с панели по Воскресенскому пр., «на урок» — 1 сажень.

Вместе с Г. С. Верейским был у Бориса Михайловича. Застал у него М. В. Добужинского, рассматривающего линографии Б<ориса> М<ихайлови>ча («Продавца шаров» он подарил по оттиску Г. С. и М<стиславу> В<алерианови>чу).

Мих<аил> Мих<айлович>: «Да, я вам должен рассказать про первое произведение Бориса, за которое ему пришлось претерпеть. Мать отодрала его руки, а нянька здорово выпорола. Нарисовал он у нас на заборе против окон…» — «Что же, что-нибудь фривольное?» — «Какое! Этого у нас не было, мы хулиганили, били стекла, но от всяких фривольностей были совсем свободны. Просто он изобразил дядину (крестного отца) собаку Полкана».

Рассказали с Г<еоргием> С<еменови>чем о вчерашнем визите к Ершову. Говорили про его импульсивность, артистичность натуры. Ершов, как выразился Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа, не сумел использовать своих данных. Он, несомненно, лучший певец вагнеровского репертуара и мог бы, буде пожелал, завоевать себе европейское имя. Но он не сумел, и это, м. б., к прославлению его скромности.

Мих<аил> Мих<айлович> К<устод>иев как человек очень «практический»… не верит этим эксцентричностям, считая их кривлянием и ложью. Г. С. и все мы протестовали.

«Шаляпин очень не любит Ершова, — говорит Б<орис> М<ихайлови>ч, — он утверждает, что у него всего три-четыре жеста, и это весь арсенал его сценического мастерства. Называет его психопатом».

Мст<ислав> Валер<ианович> приводит одну мелочь: «Как-то встречаю Ершова. Он спрашивает, как поживаю. „Вот весна!..“» Он приходит внезапно в восторг, хлопает по плечу и восклицает: «Поэт! Посмотрите, как он это сказал! Поэт!»

Радлов и Добужинский[324] ушли из Академии; его ученики перешли к Петрову-Водкину, заявившему, что все, чему они учились в первое полугодие, — ерунда, все начнем, мол, снова, ставит геометрич<еские> фигуры. Юл<ия> Евстафьевна особенно огорчена, говорит, что Кира ежедневно идет в Академию с «истерикой».

Б<орис> М<ихайлови>ч определяет «живопись» Петрова-Водкина и других как «иллюстрацию к их теории». Они никогда не создадут ни школы, ни произведения, которое бы стало классическим. Живописи как таковой в их искусстве нет.

Борис Мих<айлович> все работает над «Купальщицей» (собр. Шимановского)[325].

Читали стихотворение Ел<ены> Ник<олаевны> Верейской, очень понравившееся Б<орису> М<ихайлови>чу. Советует его издать с маленькими портретами, вроде валлотоновской «Книги масок»[326]. Линографиями или деревяшками. Идея не пустая; Г. С. скромничает за жену — и совершенно напрасно. Вот этот экспромт, писанный Ел<еной> Ник<олаевной> ночью, во время бессонницы:

Я списал эти стихи для Ю. Е. Кустодиевой.

Речь зашла о последней книжке С. Р. Эрнста «В. А. Серов». Сошлись единогласно на том, что все писания его об искусстве слишком пресны и бескровны: неинтересно. Бор<ис> Мих<айлович> спрашивает: «Что это — биография? — Нет! Критика? — Нет! — Разбор и анализ произведений? — Нет! — Что же тогда?». «А в стилистическом смысле!» «Язык странный, будто это перевод с другого языка, все что хотите, только не русский язык!». «А скука! Скука одолевает с самого начала. Идет обзор „периодов“ русского искусства, несколько трескучих фраз; дальше читаешь — ждешь сути, а ее нет, — мысль распылилась в пустоту… Затем целая страница, беспорядочный список имен (фамилии). Совершенно как поминания за здравие или за упокой: Иван, Екатерина, Екатерина, Николай, Мария, Сидор!..»

Г<еоргий> Сем<енович> отмечает, что читать уже потому неинтересно, что не найдешь ничего, кроме пересказа «своими словами» когда-то высказанных и известных мнений Бенуа… Об искусстве можно писать только одни книги — не скучные, а яркие, блещущие (Фромантен («Стар<ые> мастера»), Э. Бернар (о Сезанне)[329]. Б. М.: «Ищешь яркого слова, кратких определений, которые в нескольких словах передали бы суть произведения; а когда начинается длинное рассуждение, в котором тонет, м. б., иногда и меткое слово, то все гибнет. Такое писание никому не нужно».

Говорили о портрете, о человеческом лице. Б. М.: «К портрету м<огут> б<ыть> сотни „подходов“, и когда берешься за портрет, так трудно иногда охватить, какая из задач тебе сейчас нужнее, ближе, более подходит…» Г. С. говорит, что внутренно он больше тяготеет к подчеркиванию характерного, к карикатуре… Б. М.: «Я знаю, вас больше всего влечет к характерности в портрете».

Г. С. рассказал один случай. Он во время сеанса портрета З. Е. Серебряковой с Р. И. Нотгафт тоже присел и сделал довольно быстрый и удачный рисунок, который П. И. Нерадовский хотел купить для Русского музея, но кредитов, как водится, не было, и Р. И. с Г. С. подарили его музею[330]. Серебрякова, посмотрев на этот рисунок, стала им восторгаться «эрнстовскими» словами: «Чудно! Чудно!»… А затем, в отсутствии Г. С., сказала Рене Ивановне: «Господи! Он с вас сделал карикатуру!»

Сама З. Е. как бы боится подчеркнуть характерное, ей кажется, что оно граничит с грубым. Вот почему ее портреты схожи не до конца. В них есть что-то недосказанное, но какой она большой художник! С каким вкусом!

Георг<ий> Сем<енович> хвалил натюрморты и пейзажи О. Э. Браза, у которого черная краска играет роль цвета.

Проходим с Г. С. по Каменноостровскому^{40} площ<адь>; он вспоминает, как они — группа художников вешали украшения 1 Мая по эскизам Б<ориса> М<ихайлови>ча. Попов влез на крышу одного из домов, перекинули канат, на котором взвился стяг с рабочим (его писал Г. С.), какой он показался маленький. Работать должны были ночью. Пришли в 2 часа. Рабочие не явились. Они спали где-то в дворницкой. Рано утром, когда появились рабочие — приступили к работе. Уже пошли процессии, а они все работали.

Б<орис> Мих<айлови>ч, говоря о портретах Серова, особенно восторгался позднейшими: «За портрет Касьянова или Гиршмана я отдал бы все ранние его портреты[331]. В них (Касьян<ов> и др.) характерное доведено до вершины. И, заметьте, заказчики были недовольны именно последними работами Серова, называя их „карикатурами“».

Б<орис> М<ихайлови>ч не любит «греческих» работ В. А. Серова «Навзикая», «Европа».

Утром зашел в Дом ученых. Постригся. Странно! Почему-то в последнее время не могу отделаться от дикой «привычки» смотреть на человеческие лица и представлять себе людей покойниками, воображать данное лицо с застывшими мышцами, заостренным носом… И притом в этом у меня нет никакого «надлома», «кошмара», а просто… любопытство, что ли; не знаю, как определить лучше.

Увязался к Георг<ию> Семеновичу, направляющему свои стопы к Кустодиеву и Д. И. Митрохину.

От Б<ориса> М<ихайлови>ча прошли к Д. И. Митрохину, застали maitre’a в стеганой ермолке и блаженной температуре 9 градусов. Посидели недолго. Г. С. пришел с задней мыслью выудить у Д. И. оттиск из книжки японских гравюр Хокусая из сбор<ника> Манга[332]. Книжка у него — дублет, из которой отдельные листы раздаются друзьям… Факт, несколько противоречащий или, лучше сказать, служащий легким исключением, скупости, свойственной милейшему Дм<итрию> Иси<дорови>чу. Г. С. повел свою тактику очень умело. Как бы невзначай подошел к книжной полке и стал пересматривать книги, а затем навел речь и на Манга.

Д. И. «расщедрился» — Г. С. дал один оттиск и мне тоже 4 отличных. Вечером, дома, подклеил их на ватман.

По дороге через лед к Кустодиевым. Разговор с Жоржем Верейским. «Если бы у меня был талант к писанию, очень бы мне хотелось написать несколько парадоксальный, в афористической форме этюд в защиту „дурного вкуса“. Иногда именно то, что мы называем „дурным вкусом“, свидетельствует, наоборот, об артистичности натуры, о ее вспышках, срывах, что ли? А эти люди, которые очень боятся нарушить хороший вкус, часто страшно пусты. Следуют лишь снобистской моде; и не потому они не делают gaf’ов^{41} в смысле хорошего „вкуса“, что действительно обладают таковым, а скорей потому, что боятся обнаружить скверный. Это совсем как очень пуритански „порядочные“ и „честные“ люди, которые часто не потому только не делают скверных или предосудительных поступков, что подлинно чисты душой и не могут поступить иначе, — а лишь из боязни не быть безгрешными…»

Я, со своей стороны, сказал о своих параллельных мыслях по поводу дилетантизма. О высшем дилетантизме — не в том презрительном и унизительном смысле, который ему придается обычно, — как синониму бездарности и бездарности самоуверенной и невежественной, — а совершенно в другом, какой придают этому слову итальянцы. Дилетант, как глубоко талантливый человек, но разбрасывающийся, не способный ограничить себя узкой областью какого-нибудь одного искусства, его тесными рамками, а старающийся раздвинуть эти рамки. Человек слишком культурный, чтобы быть очень узким и ограниченным. Человек большого полета и возможностей. У него сыплются блестки мысли, таланта, он швыряет их пригоршнями, мало заботясь о том, кто их поднимет и огранит, — заставит сверкать по-новому. Именно такие дилетанты оплодотворяют творчество своей эпохи… Разве Бенуа не «дилетант» в таком благородном смысле? Разве он мог когда-нибудь себя ограничить, замкнуть только в рамки «техники» своего искусства, его волнует и музыка, и театр, и прочее[333]… И везде его мнения ярки, метки и, главное, очень плодотворны.

Жорж согласен со мной. Вся группа «Мира искусства», и притом лучшие ее представители, напр <имер> Добужинский (но не Сомов!), все дилетанты[334].

Утром получил письмо от В. К. Охочинского, приглашающего меня переговорить и условиться о моем участии в журнале «Среди коллекционеров»[335].

Д. И. Митрохин сказал, со слов А. С. Кагана, что мою книжонку о его ex libris’ax всюду расхваливают, даже в какой-то парижской газете[336]. А С. Н. Тройницкий сказал, что в казанском сборнике А. Ф. Мантеля есть статья Э. Голлербаха, в которой он хвалит мой nature morte и гравюры[337].

Получил от С. Н. Тройницкого (с его автографом) путеводитель по эрмитажному фарфору[338].

Борис Константинович <Веселовский>, спасибо ему, научил меня приготовлять клей (фотографический) по следующему рецепту. В горячей воде растворить декстрин, прибавить немного квасцов и белого мыла и чуть-чуть сахару. Для дезинфекции прибавить немного раствора Тимола на спирту или 12-процентного раствора карболовой кислоты.

Е. Г. Лисенков спрашивал С. П. Яремича о серебряном карандаше. С. П.: «Серебряным карандашом рисовали до начала 16 века все. На простой бумаге серебряным карандашом (и золотым) рисовать непосредственно нельзя (очень слабо выходит), поэтому бумага подготавливалась, особым образом грунтовалась мелом с краской»[339].

Ходил в Дом искусств, где познакомился лично с В. К. Охочинским, условился дать обзор и статьи для журнала «Среди коллекционеров». Я ему попенял на несообразности и явные гафы в петербургской хронике. Оказывается, сведения о портрете «Иосифа Лаховского, изображающего гр. Д. И. Толстого» сообщил Э. Ф. Голлербах[340].

Подарил мне № 1 «Среди коллекционеров», обещал достать комплект.

Г<еоргий> Сем<енович> про Митрохина: «Митрохин очень личен в своем искусстве; оно ограничено, может быть, не так уж значительно, но в его произведениях всегда есть свой почерк, ясная индивидуальность».

Я: «Да, мал его стакан, но пьет он из него сам» (так сказано и в моей книге о Д. И. М<итрохи>не).

Ночью дежурил в Эрмитаже. До 12 час. С. Н. Тройницкий, В. И. Ерыкалов и М. Д. Философов разбирали один из ящиков собрания гр. Строганова (ревакуированные из Москвы). В нем оказались среди прочих замечательные сасанидские блюда и серебряный кубок изумительной работы Бенвенуто Челлини[341].

У меня был С. А. Абрамов, которым условились повидаться и переговорить о некоторых исправлениях моей монографии о Д. И. Митрохине[342]; а вечером, часам к 8, я посетил его, где застал Д. И. Митрохина и худож-ника Левитского (с которым познакомился), последний скоро удалился. Уговорились, что я посмотрю ко вторнику свою статью и «подчищу» ее стилистически. От услуг в этом отношении самого С. А. Абрамова я уклонился. Также мы с Д. И. отвергли сокращения фактических данных биографического характера, указав на их ценность для грядущего. Ведь всякая фактическая сторона о жизни художников, вследствие нашего типично русского пренебрежения к фактам, почти всецело утрачена. Необходимо с этим всемерно бороться, чтобы и нас не упрекнули в безразличии к своим даровитым современникам.

Вечером занялся поправками своей статьи.

Исправил и переписал исправленное в монографии о Д. И. Митрохине.

Был в Эрмитаже. Г. С. рассказал, что в пятницу с И. В. Ершовым были у Б. М. Кустодиева и оба они рисовали портрет И. В. Ершова. Г. С. начал с него литографию[343]. Я в Доме ученых встретил Л. В. Шервуда. Он вылепил колоссальную группу из глины (2-х рабочих). Осталось ее отлить из цемента, но не хватает на оплату этой работы 6000 р. золотом (по курсу дня 800 000 000 р.). Хочет ехать в Москву хлопотать, если надо, то дойти до Ленина. Я выразил сомнения, чтобы сейчас стали тратить такие деньги на памятник[344].

Купил себе несколько гравюр и литографий, книгу J. Callot (в серии «Les artistes célèbres») «Ambrosiana» и каталог Берлинского издат<ельства> «Москва»[345]. Купил 3 пальмовых доски за 1 «лимон».

Получил письмо от Василия — зовет к себе в Тр<оице->Серг<иеву> лавру, поручает мне продать Шимановскому «Райки», «На смерть Врубеля» и акварель (пейзаж старый)[346]. Здоровье его плохо. Милый, бедный друг, очень мне хотелось бы повидать тебя!

В Эрмитаже, в галерее «истории живописи», выставлены на мольбертах картины из собрания кн. Кочубея.

1. «Женский портрет» — флорентийской школы XVI века.

2. Пьетро Перуджино — «Плач о Христе».

3. Св. Семейство (тондо) — мастерской Lorenzo di Credi.

4. «Се Человек!» — Luis Morales (1510–1586) исп<анской> шк<олы>.

5. «Спаситель мира» — Хуан Хуанес (ок. 1523–1579) исп<анской> шк<олы>.[347]

Купленная мною вчера гравюра является портретом «Maria Louisa de Tassis» кисти Ван Дейка[348].

Получил еще письмо от Вас<илия> Ив<ановича> Денисова. Засыпал меня совершенно «несбыточными» поручениями, вроде валенок, полушубка, меховых штанов, спирта, портвейна, мадеры, кофе мокко etc., etc. Совершенно как ребенок! Все, что он понаписал, стоит сотни «лимонов», а пожалуй, подберется и к «апельсину»[349].

Заходил к С. А. Абрамову, уезжающему сегодня в Москву, и сдал ему рукопись о Митрохине. Через месяц обещает книгу.

Георгий Семенов<ич> сегодня начинает портрет г-жи Рахлиной-Румянцевой; предшественники его неважные — Кравченко и Штемберг[350].

Египетский отдел переезжает опять в новое помещение — бывш<ий> зал бронз и библ<иотеку> античного отдела. Будет несравненно лучше. Буча, поднятая Стипом <Яремичем>, возымела свое благотворное действие. Бедные ассирийские рельефы наконец-то найдут себе достойное и хорошее в смысле освещения место, а не в проходных сенях. Сейчас они еще стоят там, грустно подпертые толстыми досками, имея «угрожающий» вид, в смысле возможности падения. Как-то раз там остановился и разговаривал с Алекс<андром> Ник<олаевичем> Бенуа и вдруг изобразил на лице ужас и отскочил со словами: «Боже! Где мы стоим?»[351]

Получил письмо от В. К. Охочинского, который кое-что устроил в смысле освобождения аукционов ОПХ от ужасного старикашки, ведение аукционов которым так ужасно понизило материальную удачу наших аукционов[352].

Сегодня вечером Г. С. Вер<ейский> идет к Борису Михайловичу.

Был на «рождении» у Б. М. Кустодиева. Попал в половине седьмого к обеду. Были только свои, Мих<аил> Мих<айлович> и Екат<ерина> Мих<айловна>. Для торжественного случая я «подрепертился», т. е. надел жакет и «крахмал», кажется, 1-й раз за 4 года Революции, — это вызвало шуточные «восторги» присутствовавших. Борис Мих<айлович> был очень оживлен, весел, шутил — это его «хороший» день. Весь день у Б. М. поток поздравлений. Ф. Ф. Нотгафт преподнес сладкий торт с глазурной надписью «Аквилон», причем, поднося, произнес торжественное приветствие от лица издательства «Аквилон», выражая надежду о том, что сотрудничество Б. М. с издательством будет крепнуть и будет для него столь же сладко, как содержимое этой картонки (где лежит торт). Был Добужинский, подаривший свою фотолитографию и старые литографии, между прочим старых солдатиков для детей. Был художник И. И. Бродский с Озолиным (из Чека). Последний приехал поздравить Б. М. и познакомиться, преподнес 2 бутылки вина (белого и красного). Г. С. Вер<ейский> (был вчера) подарил ему «Бичевание Христа» из «Малых страстей» и Марса и Венеру Луки Лейд<енского>, Б. В. Элькан — ряд гравюр с Тициана (Lefévre), я — офорт Рембрандта «Авраам и Исаак»[353]. «Люблю праздники и подарки», — говорит Б. М. «Ты совсем как ребенок», — ласково упрекает Юлия Евстафьевна. Смеемся.

Конец обеда, распиваем вино (превосходное из погребов «Астории»). Тосты за всех присутствующих, начиная с новорожденного и кончая «биографом» его (мною). Ирина просит меня сказать туш (sic!) (вместо «спич»). «Сказал бы туш, да боюсь сказать чушь!» — отвечаю я. (Б. М.: «Браво! Браво! Вс<еволод> Вл<адимирович>!»)

Б. М. говорит, что сегодня Бродский произвел на него отвратительное впечатление. Деньги для него — всё. Когда зашла речь об издании русских типов Бор<иса> Мих<айловича> (оригиналы у Бродского)[354], то Бродский учел сейчас же то обстоятельство, что «нельзя ли, мол, и мне поживиться». Предложил «содрать» с них, т. е. с издательства, 25 % или 25 (?) экземпляров в его пользу как владельца. «Давайте разделим барыши пополам». Когда Б. М. стал ему разъяснять задачи издательства, его меценатство, то, по-видимому, Бродскому это было совершенно непонятно; как это могут люди не интересоваться деньгами? Да может ли это быть? «Неужели же вы думаете, — сказал Бор<ис> Мих<айлович>, — что за деньги все можно купить? Что у людей нет ничего выше, нежели нажива?» Спутник Бродского, Озолин, поддержал хозяина.

Перешли в мастерскую. Рассматривали подарки — гравюры. Б. М. восторгался ими как дитя! И — внос «десерта» — последняя работа Бориса Михайловича — его 1-й opus, рисованный на камне (сцена из «Грозы») «На обрыве». Восхитительно! Пока всего 3 оттиска — 1 темный и 2 светлых, один из последних он преподнес мне с трогательной и не без юмора надписью: с ….^{42}

Б. М. передал мне, что он, Мст<ислав> Вал<ерианович> и Георг<ий> Сем<енович> решили исполнить целую серию (альбом) литографий на камне; хотят привлечь Замирайлу .

Б. М. все жалуется на наших художников за то, что пропускают между пальцев и мимо глаз драгоценную действительность: «Я уж сколько упрекал Добужинского. Ведь от нашего времени, от Революции ничего не останется в иконографическом смысле. Обидно до слез! Художники утратили вкус к действительности. Буквально вот не в силах нарисовать просто сидящего человека» (указывает на меня)…

Ужин. Разъели Аквилоновский дар. Causerie^{43}. Засиделись до погасания электричества (12 час.). Б. М. просил своих племянниц не звать его «дядя», а просто по имени. «Дядя! Представляется сейчас такой дядя с бородой!» — «А у тебя?» (Ю. Е.)

Я поплыл домой по ужасным лужам…

Ходили с детьми к Бурцеву[355]. Рылись в гравюрах и литографиях. Я отобрал бытовые сцены К. Трутовского, М. Башилова (илл<юстрации> к «Губернским очеркам» Щедрина) и пр. (200 тыс.) и альбом карикатур Степанова, карикатурный листок и целый альбом «Ералаш» (тоже за 200 тыс. р.)[356]. То, что себе выбрали ребята, Бурцев дал в виде приложения. Вечером у меня были А. А. Коровин и П. П. Барышников. Читал им письма Вас<илия> Ив<ановича>, показывал им акварели Вас<илия> Ив<ановича>, обменялся с П. П. Барышниковым рисунком В. И. Денисова на очень милую баталию ХVIII в. (тушь). Тьеполо, которого он приносил, — можно сказать только лежал около Тьеполо![357]

П. П. тщетно пытался «выудить» у меня Бориса Григорьева, «закинул удочку» на один рисунок Г. С. Верейского. Он надоумил меня получить от Бурцева его альбом рисунков (репрод<укций>) Бориса Григорьева[358].

Г. С. показывал мне начатую им литографию-портрет И. В. Ершова, пожалуй, она лучше, чем первый рисунок, намечен очень свободно и энергично[359]. Г. С. подарил мне превосходный лист Baroccio «Благовещение»[360].

По мнению С. П. Яремича, мое новое приобретение «Баталия» является отличным рисунком Казановы, а м. б., Нельсона[361]. Это прекрасный коллекционный номер, по его выражению.

Получил хорошее письмо от И. И. Лазаревского, приветствующего мое вступление в число сотрудников журнала «Среди коллекционеров», говорит о тех трудностях, которые приходится испытывать журналу при современных условиях[362].

Видел Г. С. Верейского; приехала Ел<ена> Ник<олаев>на. Сегодня приехал из Москвы С. Н. Тройницкий, привезший интересное сообщение, что в административном порядке сделано распоряжение о возвращении в Петербург собраний Академии художеств (Луначарский), но С. Н. предполагает возможность саботажа со стороны московских музейных кругов[363].

Был на заседании Ком<итета> О. П. Х. Получил от Н. Н. Чернягина 42 фотографических снимка (фот<ографа>Александрова), сделанных для моей книги[364]. Надо к среде представить список картин и рисунков Б. М., которые надо снять для литографии.

Весь день совершал в составе Правления дома обход квартир, составлял акт о ремонте и проч. развлечения.

Был в Эрмитаже. Г. С. Верейский подарил мне гравюру Матама с Абр<ахама> Блумарта[365] и портрет гравера … с порт<рета> Ван Дейка раб<оты>…^{44}[366]

Навестил больного Ник<олая> Алек<сандровича> Сидорова. Он вспоминал 1-е марта 1880 года^{45} (завтра 41 г.). Ему было тогда 17 лет. Была неделя Православия. В этот день они с матерью отправились в церковь Симеония на проповедь. Подходя к церкви, услышали 2 взрыва. С быстротой молнии разлетелась весть, что убили государя. Он покинул мать и побежал к месту убийства на Екатерининский канал. Царя уже увезли. Место было оцеплено солдатами Павловского полка. Публика собирала осколки кареты, стекол каретных фонарей и в бумажки окровавленный снег… Ник<олай> Алекс<андрович> тоже взял себе осколки кареты на память (потом они где-то затерялись)… Затем пошел на Дворцовую площадь, где толпился народ… в четвертом часу спустили до половины флагштока штандарт — знак смерти Александра II.

Н. А. вспоминал, что в кабинете Александра II стояло под стеклом серебряное дерево, на ветвях которого были повешены крошечные, с ноготь величиной, миниатюрные портреты всех детей Александра II; это дерево было поднесено последнему его детьми не то по случаю 25-летия его царствования, не то свадьбы… Говорили, что каждая миниатюра была заключена под алмаз.

Оно сохранялось в помещении А<лександра> II вплоть до Революции, уже во времена Временного правительства какой-то архитектор (в матросской форме!) получил разрешение копировать детали украшений зала. К нему на время работ был приставляем один из дворцовых служителей. Раз как-то этот архитектор уговорил служителя, что ему незачем, мол, торчать здесь все время, и услал его. Вскоре после этого была замечена пропажа всех миниатюр; была сорвана печать, поднят колпак и миниатюры похищены. Архитектор больше не являлся копировать. Было сделано распоряжение о его задержании, но, конечно, напрасно. Н. А. говорил об этом случае графу Д. И. Толстому, но тот выразил сомнение — ему этот субъект «внушал» доверие… (sic!) Он предположил, что миниатюры были похищены кем-нибудь из дворцовых служителей[367].

Я припоминаю, что в те дни этот «архитектор» появлялся и у нас в Эрмитаже, кажется в Комиссии по ремонту крыш и стеклянных «просветов» в больших залах.

День моего рождения. Мне стукнуло 42 года. Порядочно! Но, право, чувствую себя иногда мальчишкой; а ведь «бремя лет» уже немалое. Давно, давно не запомню такого счастливого дня рождения; семья и друзья так его скрасили!

Днем был Кира Кустодиев, принесший мне дивную темперу-акварель-карандаш «Зимнее гулянье» Б<ориса> М<ихайлови>ча[368]. В ней — весь Кустодиев. Она насыщена деталями его «бытовых фантазий» — бесконечные тройки, мчащиеся сани, продавцы шаров, торговцы, церкви. В ней — блеск его рисунков сочетался с радостной пестротой красок; все льется легко, свободно, непринужденно — без переработанности и «зализанности» многих его «законченных» картин.

Только мы успели закончить с Кусей стряпню (не обошлось без «перепалки»), как пришла Ел<ена> Ник<олаевна> Верейская, а вскоре за ней — Жорж. Куся в панике, с утра еще не одета. Легкая заминка, а затем обед вместе с ними. Г. С. принес в подарок № 4 «Меланхолию» Castiglione[369] (некогда подаренную ему С. П. Яремичем!) (накануне он мне дал Блумарта и Ван Дейка, а еще раньше Baroccio «Благовещение»). Еще последует № 5-й! Затопили печурку в комнате. Е. Н., которая себя плохо чувствовала, погрелась около нее, а Жорж рисовал меня тушью. Хороший рисунок! Мой альбом открывается тремя моими портретами, исполненными Жоржем. Поспел шоколад, а к нему подоспел и Ф. Ф. Нотгафт. Еще подарок — Лермонтов в издании П. Кончаловского[370]. Показывал им мои последние коллекционные приобретения. Болтали. Г. С., со слов Анненкова, сообщил о сведениях о зарубежных наших художниках. Так, Пуни, говорят, «близок к помешательству». Жалуется в письме к Бенуа (sic!) (жалоба «по начальству»), что парижский «Мир искусства» затравил его за «футуризм», особенно стараются С. Ю. Судейкин и Лукомский (?), только Яковлев и Шухаев его поддерживают[371]. (Ф. Ф.: «Да, Судейкин кого не взлюбит, может жестоко обидеть!») Когда упоминали в разговоре о Добычиной, Ф. Ф. «сердился», вспоминая, как некогда в доме Бенуа за произнесение ее имени и Лукомского брался штраф в 5 коп., — Ф. Ф. говорит, что и теперь надо бы применить эту меру, но увеличить штраф от 5 до 50 тыс. руб.! В доме Бенуа теперь на этот счет настроение изменилось круто в противоположную сторону (относительно Н. Е. Добычиной[372]). Tempora mutantur!^{46}

Сегодня Стип не мог быть у меня, т. к. с Ал<ександром> Ник<олаевичем> еще раньше приглашены к Добычиной на какой-то еврейский праздник — она ведь серьезная еврейская шовинистка[373]. Вчера Стип мне пообещал быть, т. к. по нездоровью Бенуа Н. Е. хотела отложить празднование, но потом эта причина отпала, и они сегодня у нее. М. б., Стип будет у меня завтра!

Анненков, по словам Г. С., очень не любит Шапиро, протеже Ал. Н. Бенуа[374], особенно его возмущает, что он «всеми печенками» лезет в Русский музей. «Это все бы ничего, — говорит Ф. Ф., — но худо то, что от него уж очень скверно пахнет!» (потом и чесноком).

Когда все ушли, дети показали мне свои недоконченные подарки. Бедняги запоздали; сколько было по этому поводу волнений, огорчений и, кажется, даже… драк. Но зато их подарки оказались чуть ли не лучше всех… Вадя сделал целую книжку, где описал свое прошлогоднее пребывание в тюрьме[375]. Я давно мечтал, чтобы он записал этот замечательный случай в современном духе. И вот наконец он это сделал, да еще посвятил мне. А Тамуська тоже как нельзя лучше, попала в цель моих желаний, изготовив малюсенькую книжонку «Песни деревни» — т. е. те частушки, что она узнала прошлым летом в Череповецком уезде. (Еще подарили по 1 рисунку «за то, что опоздали», как сказала Тамара.)

Правда, я рад сегодняшнему дню, как мальчишка! (42-летний, только!)

Лишь Куся, противная (если не считать поцелуя!), ничего не подари-ла, а подарок должен был только состоять в том, чтобы попозировать Геор<гий> Семенов<ич> для рисунка в моем альбоме…

Еще Г. С. сообщал из письма художника Пуни: современные светила футуризма (Пикассо и др.) так работают, что по сравнению с ними наши Татлин и Малевич кажутся мертвецами[376] (я скажу, недоносками, которые умерли, не успев родиться!..)

Кира мне сказал, что последнее время Б. М. заканчивал его портрет (в бухарском халате с книгой), а сейчас будет писать портрет какой-то дамы. Сегодня также рождение Юлии Евстафьевны Кустодиевой.

Ник<олай> Алекс<андрович> Сидоров сказал, что будут реставрироваться картины Беллотто из Варшавы (гатчинские), которые по договору мы должны выдать Польше[377]. Конечно, полякам за это придется заплатить изрядную сумму.

В Картинной галерее Эрмитажа в настоящее время производятся следующие работы и намечены планы: произведен отбор всех картин по 4 категориям.

1) Картины для галереи (1-й сорт!).

2) Картины интересные в историко-художественном смысле (для Studiensammlung^{47}).

3) Картины среднего достоинства, предназначающиеся для обмена на другие.

4) Картины, недостойные быть в музее.

Идут полным ходом работы по расширению карт<инной> галереи в сторону Зимнего дворца (во 2-й запасной половине). Причем в первую очередь устраивается выставка французского искусства. Так как холод в помещении мешает закончить работу в данный момент, то решено устраивать отдельные «цикловые» выставки на площадке главной лестницы. Намечены следующие циклы: 1) итальянские примитивы, 2) голландский архитектурный пейзаж, 3) портрет XVIII века, 4) фламандские nature morte’ы, 5) голландский портрет и т. д.[378]

Пока что выставляются на мольбертах (в зале «Истории живописи») наиболее выдающиеся картины, которые досадно держать «под спудом». Так, например, сейчас выставлены 5 картин из собрания Кочубея, о которых я уже записал выше.

Большая работа начинается на этих днях (?) — перевеска картин в Галерее[379]. Сначала, по «техническим» соображениям, думали не трогать галереи вплоть до устройства выставки во 2-й запасной половине, но сейчас решено, не дожидаясь этого, произвести перевеску по частям. Особенно не удовлетворяет развеска нидерландской и голландской школ; работы начнутся с Шатрового зала.

Сегодня Институт истории искусств (Зубовский) торжественно справляет свое десятилетие (Е. Г. <Лисенков>[380] говорит, что, собственно говоря, одиннадцатилетие!)[381]. Я получил повестку, получила ее и Ольга (!). Будет речь В. Н. Ракинта, ученого секретаря И<нститу>та, — краткий отчет о деятельности Инст<итута> и речь проф. Гвоздева «Оперно-балетные постановки ХVII века во Франции по рисункам и гравюрам эпохи».

Обещание С. П. Яремича быть у меня сегодня вечером, к сожалению, лишает меня возможности присутствовать на этом торжестве.

Из Эрмитажа прошел к Борису Михайловичу. Как всегда, застал его за работой. Пишет «Волгу» (композиция 1-й картины его альбома)[382]. Открыл «секрет» этой картины. Ю. Е. уезжает в Москву дня на 4, и вот на покрытие расходов по этому «кутежу» Б. М. хочет дать ей эту картину для продажи в Москве. Мы с Ю. Е. не советуем — картина эта подлинная ценность, а пачка советских бумажных денег, право, ничто!

Недавно был у Б. М. художник Анненков с женой, заходил познакомиться и сделал предложение написать портрет его (Анненкова) жены. Б. М. удивился такому предложению «модного» портретиста и со своей стороны выдвинул такого рода комбинацию: Б. М. пишет m-me Анненкову, а Анненков — портрет Юлии Евстафьевны. На том и порешили!

Говорили о дружеском альбоме литографий, который задумало трио: Кустодиев, Верейский и Добужинский. Мст<ислав> Вал<ерианович> уже сделал nature morte, букет цветов и копию с эрмитажной картины Пуссена «Танкред и Эрминия» — последнюю литографию, по словам Г. С., он сделал изумительно по мастерству: весь камень ровно прокрыл литографской краской, а затем процарапывал, чудесно распределив пятна света и тени. Две остальные также полны вкуса и остроумия приемов. Бор<ис> Мих<айлович> хвалит Мст<ислава> Вал<ериановича> за пользование новыми способами, — старые литографии восхитительны, но ведь надо двигаться вперед.

Сам Бор<ис> Мих<айлович> пока наметил три, одну уже сделанную («Гроза»), над которой еще поработает, и, кроме того, сделает кошку Кити с ее котятами, «Девочку с чашкой» (Шостакович) и Ирину. (2 камня уже доставлены Борису Михайловичу вчера.) Вчера у него был и печатник, с которым он беседовал. Очень бы ему хотелось на практике изучить процесс перевода, печатания и проч.

Георг<ий> Сем<енович>, который вчера с превеликим трудом сволок домой камень, хочет сделать на нем вид парка с прудом.

Б. М. проектирует коллективный фронтиспис. М. В. делает геральдическое древо; на нем Г. С. рисует портреты участников альбома[383].

Очевидно, издательство^{48} очень выгодное дело; издатели забегали с предложениями, так к Б. М. приходят то один, то другой. «Госиздат» заказал обложку к произвед<ениям> Пушкина[384], была представительница еврейского типа от изд<ательст>ва «Мысль» тоже с заказом, но Б. М. сплавил ее под благовидным предлогом[385].

Аквилоновский альбом типов, сделанных Б<орисом> М<ихайлови>чем, подвигается вперед[386]. Александров их сфотогорафировал, но, по-видимому, серия не полна; Ф. Ф. предполагает, что 5 из листов Бродский (которому они все принадлежат) продал. Оказывается, Бродский их копирует и продает. Золотаревский полагает, что он их и подписывает за Бориса Мих<айловича>, выдавая за подлинники. За И. И. Бродским водятся такие «художества», — со всех сторон слышишь об этом[387].

Какие теперь цены на картины? Говорят, Добычина продала на днях Сомова за 150 «лимонов»; автор получил 100, а 50 она положила в свой карман[388].

Любопытно, говорит Б. М., как в молодости нас в живописи привлекает все бравурное, яркое и сложное и чем старше становишься, тем бо-лее и более ценишь покой и безмятежность, даже бедность и простоту и видишь, что именно в нем, в покое, есть что-то вечное. Когда берешь в целом, напр<имер>, скульптуру, то как-то внутренне, для себя, выделяешь одну-две вещи как нечто особо типичное именно для скульптуры. То же в живописи. Например, «Венера» Джорджоне… Она как-то особенно трогает Б. М., именно своим покоем…

Мое определение искусства Б. М. как «бытовая фантазия» очень ему понравилось. Ведь он действительно фантазер, и большой, но корни его фантазии на земле, в русском быте. Это какой-то «идеальный быт».

По просьбе Юл<ии> Евст<афьевны> стриг Бориса Мих<айловича> (это теперь еще одна из моих специальностей). Волосы мягкие, как у младенца. «У него и усы такие же мягкие», — говорит Ю. Е. «А ты почем это знаешь?» — замечает Б. М. …

Видел законченный портрет Киры в бух<арском> халате. Б. М. закончил лицо и кое-что из деталей и подарил его Кире. Портрет очень удачен. Б. М. хочет и его поместить в нашей книге.

Б. М. все побаивается насчет цветных репродукций. Просил меня узнать, ручается ли издательство исполнить в месячный срок клише с его последней «Осени» и «маленького» Шаляпина. В Русском музее надо снять: 4 рисунка «Времена года», в галерее — портрет матери и Юл<ии> Евст<афьевны> с собакой (почему-то и он и она не любят этого портрета, а он, по-моему, очень типичен для раннего Кустодиева).

Хорошо бы снять его скульптурный портрет М. В. Добужинского, женский бюст (собств<енно> полуфигуру) и Киру на лошади (очень хорошая группа)[389].

Б. М. пишет свою «Волгу» на очень гладком холсте (которого не любит) на масляном грунте, на бальзаме. Небо закатное со снопами расходящихся лучей. «Люблю закат — эти последние лучи солнца на горизонте уводят куда-то вдаль. Люблю и грозу. Грозовое небо. Купол церкви перед окнами. Ярко-синий. Как он меняется от освещения. Иногда сливается, почти, с небом, а во время грозы, на фоне темных свинцовых облаков он сделался светло-сиреневым, почти в одну силу с белыми стенами; это меня вдохновило на рисунок к „Грозе“» (будет в нашей книге).

Не отказали себе в удовольствии перемыть косточки «быту». Вспоминали роскошные и такие прекрасные своей наружностью цветные воздушные шары — целые гроздья их у торговцев; красные — синие, иногда шар в шаре, то в форме цеппелинов («колбасы»), иногда с петухами накрашенными… Надувающиеся свистульки.

Шар улетел — зеваки смотрят за ним, когда скроется из глаз. Шары вывешивали за форточку. Где все это? А гипсовые домики! С цветными окошечками и огоньком внутри. На голове у разносчиков на лотках картонные карусели, картонные же корабли…

Иллюминация, плошки (такая картина задумана).

Точильщики — прочная порода людей; до сих пор сохранились. Они, оказывается, бродят и в Швеции, и в Норвегии, наши ярославцы, зарабатывают великолепно и не думают возвращаться домой. Оценили комфорт и чистоту… Научились говорить по-шведски.

Бор<ис> Мих<айлович> показал мне старый свой эскиз к картине «Пасха» (христосуются три пары), в светлых, радостных тонах — голубых, палевых, пронизано все радостью и ликованием. Этюд долго висел в мастерской, но Б. М. убрал его «от соблазна» — очень уж многие его выпрашивали. Б. М. мечтает о такой большой картине (размером с «Девушку на Волге»), у него и эскиз (на деревянной дощечке) уже разграфлен на квадраты[390].

«Мечтаю о картине „Пасха“, хочу передать само чувство Пасхи без анекдота, катанья яиц т. д. Еще, кроме этой, задуманной почти как фрес-ка, мыслилась другая композиция: большая белая колокольня, люди маленькие…»

«Ах эти заказы, просьбы, не хватает мужества от них отказаться, а они так мешают главному — замыслам, которые надо осуществить. Хочется написать что-нибудь в густых, темных тонах — „В церкви“ (рисунок — „Большой Спас“ будет в нашей книге), вероятно, все же подготовлю к выставке, а еще „Спящая и домовой“, но хотелось бы сделать в большом размере…»[391]

«Сегодня видел чудесный сон… Город. Будто я стою и передо мной сказочная, но вполне реальная картина: какие-то очаровательные, полуразрушенные деревянные дома, старинные, с колоннами; а там, дальше, в гору — город с массой церквей; в руках альбом — зарисовываю, но, к несчастью, не успел дорисовать, проснулся…»

«У меня своя „теория сна“. Это не сны, а на самом деле… Во время сна от человека что-то отделяется, какая-то часть его существа нечто „астральное“ и уносится куда-то в другую действительность, не менее реальную, чем та, что днем, в бодрствовании… И даже возвращается снова туда же, где была; я видел этот город уже, я бывал в нем, и бывал во сне… Это не сон, а настоящая действительность…»

«Никто еще не дал „стихии Волги“ ее мощи; да, у Левитана есть много хорошего, но это не Волга до конца, не во всю силу… Например, Венеция — как много ее воспевали живописцы, например тот же Каналетто или Гварди, но это все лишь портреты Венеции, и лишь Тернер в своих акварелях (а за ним, пожалуй, и Цим) дал настоящую стихию Венеции»[392].

Пообедали… С непривычки Бор<ису> Мих<айлови>чу стало холодно голове после стрижки. Надел белый вязаный колпак. «Он, знаете, исторический. Этот колпак вязан моей матушкой, ему много лет. После ванны нам, детям, надевали его, чтобы не застудить голову, и мы его очень любили, заворачивали края, делали „шлемы“…»

Степ<ан> Петр<ович> надул — не пришел.

Б. М. просил узнать у М. В. и Д. И. Каргиных относительно фото-графии (очень хорошей) с его портрета Вас<илия> Вас<илия> Матэ[393]. Необходимо дать в нашей книге!

Оказывается, что корректура статьи С. Глаголя о Кустодиеве, которую А. М. Бродский (издатель) считает погибшей или безнадежно утраченной, находится у Б<ориса> М<ихайлови>ча; она была ему прислана на просмотр; он хотел сделать в ней кое-какие исправления, но смерть С. Глаголя все это изменила. Корректурный экземпляр так и остался у Б<ориса> М<ихайлови>ча и может быть пущен в ход. Только Б. М. куда-то его засунул. Поищет и даст мне прочесть[394].

Видел у Б<ориса> М<ихайлови>ча альбом «Старая Москва» Аполлин<ария> Васнецова (литографии, некоторые в красках)[395]. Типично для А. Васнецова, но по технике грубо. Говорят, что литографии его сделаны на ватмане, пропитанном крахмалом. Самодельная korn-papier.

«Dann der aller edelst Sinn der Menschen ist Sehen» Durer nach Pacioli^{49}[396]

Присутствовавшие на торжестве 10-летия Института истории искусств рассказывали о своих впечатлениях. Были приветствия. Зубов торжественно возглашал: «Слово предоставляется Академии наук!» — выходит акад<емик> Карпинский. «Слово предоставляется Росс<ийской> акад<емии> истории материальной культуры!» — приветствует Фармаковский, потом вышел С. П. Яремич — от Совета Эрмитажа, а на следующие два вызова — Русского музея и Академии художеств… никто не вышел (sic!).

Я., Г. С. и Бор<ис> Конст<антинович> <Веселовский> говорили о рисунках Дюрера… исполненных на загрунтованной бумаге… В наше время Г. Доре, по словам Б. К., работал тоже на грунтованной бумаге, он пользовался обыкновенными однотонными обоями. В обойную краску входит мордан (?), одною из существенных частей которого является мышьяк[397].

Нумизматические отделение выступило (по предложению Н. П. Бауера) с «сомнительным», чтобы не сказать более, предложением передать в гравюрное отделение… их собрание ассигнаций, кредитных билетов и пр. как произведений графики.

Заходил в магазин В. К. Охочинского на углу Невского и Морской[398]. Получил от него № 2-й «Среди коллекционеров», каталог гельсингфорсского «Атенеума» и купил «Шемякин суд»[399]. В. К. Охочинский затеял свое издательство[400]. Предположено, в первую очередь издать ряд маленьких книжек (вроде моей о митрохинских кн<ижных> знаках) о книжных знаках художников группы «Мир искусства» — Сомова, Алекс<андра> Бенуа, Добужинского, Лансере, А. П. Остроумовой (!) и С. В. Чехонина (!)… Я выразил В. К. свое удивление, что у них будет осуществляться эта серия, когда она же намечена «Petropolis»’ом и им мне заказаны уже 2 последние книжки. Это его встревожило, причем он относительно А<нны> П<етров>ны сказал, что она предоставила это право лично ему. А Чехонин будто бы возмутился (!), что «Petropolis» издает книжку о его ex libris’ах без его согласия. Черт знает, какая путаница!

Кроме того, В. К. еще издает марки фарфора… Я подал ему мысль, которую уж давно пропагандирую, издать книжку об издательских знаках — ими никто не интересуется, других собирателей, кроме себя самого, — не знаю и думаю, что выход в свет такой книжки положил бы основание более серьезному изучению этой небольшой, но уже достаточно определившейся и у нас, в России, области искусства книги[401]. В. К. уцепился в эту идею всеми когтями и тут же предложил мне писать текст — материалом послужит мое скромное собрание, которое я условился показать ему в понедельник.

Ночью дежурил в Эрмитаже с Н. П. Бауером и Г. И. Боровкой. Ник<олай> Павлов<ич> рассказывал, какой беспорядок внесла эвакуация в монеты. А. К. Марков начал было укладывать монеты, вынимая их из коробочек и заворачивая в бумагу рядами. Предстоит колоссальная работа их раскладки, которая, по скромному подсчету, должна затянуться лет на 10 (sic!)…

Г. И. Боровка поверял мне свои планы об устройстве в б. помещении Арсенала южнорусских (греческих и скифских) древностей. Оказывается, чтобы разместить собрание по-новому, т. е. выделяя отдельные клады, а не декоративно-эстетические, как раньше, потребуется не менее 5 лет. Г. И. считает необходимым поездку за границу и изучение западноевропейских музеев и пр.[402]

Утром в Эрмитаж явилась комиссия по изъятию для продажи «Внешторга» ценностей из Эрмитажа[403], от нас С. Н. Тройницкий, М. Д. Философов. Участвует Кверфельд, представ<ители> Рабкрина и Главмузея. В Казанском и на Сенной регистрация протекает со скандалами, на Сенной, говорят, особенным буйством отличаются бабы и мальчишки-папиросники.

Вчера и сегодня рисовал обложку (2 варианта) для своей книги об издательских знаках. Сидел дома. Прочел Лескова: «Некрещеный поп».

Провел дома. Писал первое «Письмо из Петрограда» для журнала «Среди коллекционеров»[404].

С. М. Зарудный, увидавший у меня № 1 «Среди коллекционеров», заинтересовался статьей А. Эфроса «Апология Бенуа» и прочел ее.

«Не особенно люблю я, — сказал он, — когда пишут о живых художниках. Это, м. б., правда, но всегда только отчасти и всегда не вся. Портрет становится похож со смертью оригинала».

Г. С. Верейский принес показать мне 2 пробных оттиска со своей 1-й работы непосредственно на литографском камне «Парк» (Аллея с прудом). Вышло изумительно сочно, бархатисто. 1-й opus Жоржа великолепен![405] Сейчас он весь горит от нетерпения продолжать дальше свои опыты; наметил следующие листы: «Репетиция в деревенском театре», «Вид из окна у Кареевых В. О.», «Н. И. Кареев за чтением» (в 2 камня), «Intérieur» (с Елен<ой> Никол<аевной>), «Звездная ночь» (Смоленск<ая> губ.)[406]. Весь так и горит желанием работать на камне, хорошо представляет, что какой техникой сделать. В работе частенько справляется с лучшими образцами и особенно со своим «божеством» Домье.

Забыл в свое время записать: Б. М. рассказал, что тот эскиз, который он подарил мне[407], был им задуман так: на первом плане, как рама, огромные ворота, из них выезжает богатый выезд, ворота открывает дворник, раскланивается, а там, за воротами, «широкая Масленица» — тройки мчатся по всем направлениям — вверх, вниз, мимо… идет разный праздничный люд…

Рассматривая карточку Рене Ивановны в Альпах[408], С. М. Зарудный удивлялся Федору Федоровичу, что он, немец, не желает покидать Питера. Такой питерский (или российский) патриотизм немца его трогает и изумляет. На это Г. С. открыл совершенно невероятную вещь. Оказывается, что Ф. Ф. бывал не раз за границей — в России, кроме Петербурга, не был ни в одном городе (!!), даже в Москве[409].

По этому поводу С. М. вспоминал знакомого ему секретаря суда в Полтаве. Человек он был уже не молодой, среднего образования, но сам выучился по-французски и даже выписывал французскую газету, интересуясь всеми новостями зап<адно>европ<ейской> культуры, изобретениями и пр. И вот этот самый секретарь не только прожил весь свой век безвыездно в Полтаве, но даже когда через Полтаву прошла железная дорога, то он ни разу не был на вокзале (хотя ходу до него было что-то около 1 версты) и только издали видел поезд.

Г<еоргий> Сем<енович> сообщил еще более «потрясающие» сведения об известном профессоре-классике Гельвихе. Он прожил в Питере не покидая, в буквальном смысле, Васильевского острова в течение 20 лет, т. е. не переходя мостов. Когда был проведен трамвай, которого он очень боялся, то он стал и на Васильевском острове выбирать себе путь только по тем линиям, где не мчалась ненавистная ему машина… Много времени прогулкою ему служила… лестница его дома, которую он мерил шагами вверх и вниз, по нескольку раз.

Много анекдотически парадоксального про Гельвиха рассказывал Лев Платонович Карсавин. Так, например, он ел тараканов и мух… и нахваливал своим знакомым.

И такому чудаку теперь приходится volens-nolens^{50} ходить за пайком в Дом ученых.

Заходил в магазин к В. К. Охочинскому — окончательно договорились о моей книге об издательских знаках, к которой я немедленно приступаю.

Сообщил, что Госиздат разрабатывает Устав о частных издательствах[410]. В проекте могут браться за дело только кооперативные товарищества, тресты с капиталом не менее 4 миллиардов.

Получил письмо от Н. И. Шестопалова, как он, бедняга, рвется к родным берегам Невы!

М. В. Добужинский сделал иллюстрации (фотолитографии) для «Тупейного художника» Н. С. Лескова[411].

И. В. Ершов сказал Г. С. Верейскому, что он не любит аэропланов. «Нет, человеку не дано летать! Он должен нести и чувствовать на себе тяжесть земли».

В Эрмитаже С. М. Зарудный читал Вадин рассказ «В тюрьме» и восторгался им, и как документом, и как прямо литературным произведением[412]. Шутил, что надо перевести на англ<ийский>язык и послать Ллойд Джорджу.

Я, Георг<ий> Семенович, Д. Д. Бушен ходили по приглашению Т. Н. Ушаковой смотреть рембрандтовскую «Данаю», чтобы решить вопрос об источнике света в этой картине (sic!). Возник этот вопрос в семинаре Д. А. Шмидта (Инст<итут> истории искусств) после доклада Паппе о Рембрандте[413].

Боже, какие бесполезные и затемняющие гениальную ясность гения Рембрандта изыскания! От того, под острым или тупым углом падает свет на лоб Данаи, тупые лбы некоторых «пытливых» зрителей не просветлеют. Г. С. совершенно прав, говоря, что к Рембрандту (да и к нему ли одному?) нельзя предъявлять каких-то предвзятых требований о закономерности света. Кто знал и чувствовал свет лучше его? Он-то не считался с действительностью (он — реальнейший из реалистов!). У него было такое чувство света и такая свобода в распоряжении им, что остается только преклониться перед силою его гения. Никакие Вёльфлины ничего тут не объяснят!

Г. С. много высказал ценнейших замечаний о вреде такого подхода к искусству, Kunstgelehrter’ству^{51}. Свойство ума объяснить, «притянуть за уши» доказательства, а то, что противоречит удобным и заманчивым выводам, сознательно или бессознательно «обегается». Остается «рама без содержимого или это содержимое подгоняется к раме». Лучше даже эстетический подход — там существо все же остается, м. б., замусоренное, но все же нетронутое (содержание без исторической рамы, я бы сказал, продолжая образ Г<еоргия> С<еменови>ча).

Вчера Верейские были у Б<ориса> М<ихайлови>ча. Б. М. исполнил отличную обложку для Госиздата к русским сказкам, собранным А. С. Пушкиным[414].

Г. С. показывал 1-й оттиск оглавления к его альбому портретов художников[415]. Отлично вышло.

Заходил в магазин В. К. Охочинского; передал путеводитель по фарфору С. Н. Тройницкого.

Заходил на Постоянную выставку «Художник», открытую на углу Невского и Морской в Елисеевском доме. Делами ворочают Бродский, Вещилов, Агабабов, Неймарк и пр[416].

Очень много хорошего, но разбавленного стряпней Беляшиных, Конст<антина>Маковского (слабые его вещи), самого Бродского, Горбатова, Вещилова, Колесникова e tutti quanti^{52}.

Отмечу следующие произведения Б. М. Кустодиева:

1). Эскиз к картине «Гроза», 1920 г. (масло) (купец с купчихой у ворот).

2). Варвара, 1920, акв<арель> (костюм).

3). На Волге, 1917, (м<асло>), (вечер, 4 женские фигуры на фоне волж ского вечернего пейзажа).

4). Монастырь (пастель).

5). Зима (поле и лыжники), (м<асло>), 1907 г.

6). «Смерть Пазухина» — небольшая очаровательная акварель. 1917 г.[417]

Превосходные картины Н. К. Рериха:

1). Большая композиция «Три радости»[418].

2). Эскиз декорации внутренности замка.

Алекс<андра> Н. Бенуа:

1). Бретань, акв<арель> с темп<ерой>.

2). Версаль (темп<ера>).

3–10). 8 театральных костюмов.

Бориса Григорьева:

«Поэт» — красиво по краскам, но абсурдно по замыслу (темп<ера>).

«Похороны» (темп<ера>) — очень хорошая вещь.

«Обрыв» (!!??).

«Погребение Христа»[419].

Есть отличные работы С. Ю. Судейкина:

Панно для «Привала комедиантов»[420].

Театральный костюм.

«В парке».

Ранний К. С. Петров-Водкин — «Африка»[421].

«Комната» Крымова.

Несколько отличных К. Коровиных.

Ранний этюд Малявина.

Туржанский, Петровичев, Жуковский. Хороши некоторые вещи Бродского (лодки), 1 пейзаж Д. Д. Бурлюка (реального периода)[422].

Очень свеж и виртуозен пейзаж И. И. Левитана, исполненный тушью.

Есть и «старики» — красивый nature morte испанской школы ХVII в. И особенно Дюпре (пейзаж). Маленькая картинка Брейгеля и близко не лежала около него!

На выставке познакомился с Вещиловым и Бродским, уговаривали меня дать заметку в «Правду» и «Красную»[423] — отговорился недосугом.

Заходил в Общество поощрения художеств. Ив<ан> Мих<айлович> и Ник<олай> Ник<олаевич>[424] передали мне еще 13 снимков с картин Бор<иса> Мих<айловича> Кустодиева, великолепно снято!

Из Общества пошел в заседание уполномоченных в Доме ученых.

Вечером забегал к Н. А. Сидорову, который наклеил мой этюд («Саблино») и рамочку для него. Писал Художественное письмо в журнал «Среди коллекционеров».

НАЧАЛО ВЕСНЫ!

(но мороз 10°–7°!!)

Был в Эрмитаже, оттуда прошел в ОПХ. Отнес на Постоянную выставку[425] свой этюд «Саблино» (луг). Оценили его в 10 «лимонов».

Осмотрел выставку. Многое достойно внимания. Очень хорошо делает Н. Е. <Добычина>, что «дает ход» молодым силам; все работы молодых дышат какою-то новою силой, несмотря на черты подражания, конечно понятные в молодежи. Так, например, nature morte Зверева и улица Павлова явно навеяны Н. Альтманом. Соколов в своих рисунках «Испания» (?; человек с гитарой), «В кафе» слишком припахивает Кузьмой (кстати сказать, рисунки эти частями совершенно великолепны: лица, композиция линий, выдержанность очень легкой фактуры и пр.). Более самостоятелен он в отличном рисунке (пейзаж). Заметно выделяется своим nature morte’ом В. Д. Авлас (книга, лук, стакан, стекл. пузырек, бумага), исполнивший его замечательно, выдержанно в смысле тона (красивые рыжеватые коричневатые тона) и фактуры. Обращает внимание графика Е. Хигера (на этой выставке «китайщина»), красивая по выдумке и раскраске, но сильно «пастишированная», на предыдущей выставке были другие его графические работы, выдававшие крайнюю его заимствованность (тут встретишь и античную вазовую живопись и «Д. И. Митрохина», etc.). Более интересны очень острые и тонко сделанные типы галицинских евреев (опять-таки очень не без Бориса Григорьева, Н. Альтмана, вместе взятых) и портрет дамы-еврейки.

Шапиро (протежируемый Алекс<андром> Никол<аевичем> Бенуа) выставлял: Еврея (рис<унок> углем), «Портрет А. Н. Бенуа» (голова больше натур<альной> величины), «Флейтиста» и автопортрет. Все это интересно по тону, но не ново по деформации натуры… В ней есть что-то жутко еврейское. (Очень свеж и энергичен рис<унок> тушью Дормидонтова «Городской вид».)[426]

Юр<ий> Павл<ович> Анненков выставлял «Портрет Макс<има> Горького», Уэллса, прекрасный портрет Мотылевой (москвичка), «Бретань» (масло), портрет А. М. Эфроса (с папироской) — портреты Анненкова очень остры по характеристике, форма отчеканена изумительно, и все это как молнией пронизано какими-то жуткими изломами, изломами души, живущей в эпоху Величайшей из Революций[427]. Превосходен Анненков в своих обобщениях и «пропусках», которые говорят, это какие-то «звучащие интервалы». Тут же на выставке познакомился с самим Юрием Павловичем. Разговорились. Он производит очень милое впечатление.

Разговор зашел о сделанных им издательских знаках, и вот что он сообщил мне:

1. Изд<ательство> «Алконост» (светлая), СПб.

2. Изд<ательство> «Алконост» (темная), первый раз появилась на книге А. Блока «Двенадцать», для которой была специально сделана в характере иллюстраций. Затем она удержалась вообще как марка издательства[428].

3. Изд<ательство> «Всемирная литература» — сделано 2 варианта (был очень строгий конкурс знаков) — принят один, а из 2-го сделан ex libris того же издательства[429].

4. Для выходящей скоро «Книги о коммунисте» в Госиздате Ю. П. сделана новая марка Госиздата специально для этой книги, т. к. Анненков не пожелал ставить на своей книге антихудожественный знак Госиздата[430].

5. Госуд<арственное> музыкальное издат<ельство> (в Москве) — на днях должна выйти сюита Артура Лурье «Верлен» с рисунками Ю. П. Анненкова[431]. Для этой книги Ю. П. исполнил опять-таки специальный знак Гос<ударственного> муз<ыкального> издательства. Вообще его занимает задача выпускать такие специальные знаки издательства для одной только книги.

Юр<ий> Павл<ович> был настолько любезен, что обещал мне достать оттиски со всех своих издат. знаков и приглашал к себе.

Однако я, кажется, увлекся в сторону. Еще на выставке: «Кавказ» Ник<олая> Ив<ановича> Кульбина (техника разложения тонов)[432].

У Бориса Григорьева «Двор» (с телегой и лошадью) не совсем обычен для него по приему и какая-то «Восточная фантазия»[433].

Б. М. Кустодиева — его «Сундучник» и два эскиза к пьесе Неверова «Бабы» (1921 г.)[434].

II акт — больная в кровати слева, справа идет старуха с ковшом, на столе лампа.

III акт — старик с ведром идет посреди избы, слева на лежанке больная старуха.

Изумительна по «феерии» красок картина Б. Анисфельда — море, прибой и фигуры купающихся, на первом плане — белые брызги (очень значительная для Анисфельда вещь)[435].

Стеллецкого — костюм мужчины (в обычном «иконном» стиле).

У Ал<ександра> Ник<олаевича> Бенуа выставлена отличная акварель — деревенский пейзаж; слева на пригорке фигуры барышни и немного поодаль молодого человека.

М. В. Добужинский — пейзаж (река). Акв<арель> несколько сухая и скучноватая и «Усадьба», широкий двор, газон слева, в глубине барский дом с колоннами, экипаж.

А. П. Остроумова-Лебедева выставила ксилографию Ростра и Биржа (овал)[436] и 2 пейзажа парк (?) (акв<арель>).

Большую пикантность придает выставке академический этюд В. А. Серова — мех<овой> ковер с головой лисы 1880 г. — внизу сертификат И. Е. Репина и А. Ф. Серовой <у Воинова, очевидно, описка: О. Ф. Серовой. Сост.>[437].

Литография-портрет И. А. Всеволожского[438] (справился о цене, желая пополнить мою скромную коллекцию из 2 литогр<афий> Серова, и отскочил как ошпаренный… 10 «лимонов»!).

Замечателен рисунок М. А. Врубеля (куплен Шимановским), гениальный по блеску движения, фактуре и просто гениальный всем своим «существом» — вариант иллюстрации к «Демону» («Несется конь быстрее лани»). Конь без всадника, бумага обрезана неправильно, как на многих рисунках Врубеля. Подлинность его несомненна, слишком он говорит за себя[439]. Он был собств<енностью> Ваулина и год тому назад был без подписи — сейчас на нем находится фальшивая подпись мастера. Как будто рисунок нуждается в ней! Все же лучше, чем наоборот!

По свед<ениям> Н. Е. <Добычиной>, из наиболее значительных вещей на выставке прошли 2 Сомова, Сапунов, Борисов-Мусатов, портрет П. Д. Боборыкина работы Браза[440].

Клод Лоррен, рисунок «Дерево», очень близок к мастеру, но пейзаж на заднем плане пририсован в ХVIII веке.

Еще забыл! Недурна картина Гауша «Фейерверк в Венеции» (гондолы, вид на Пьяцетту и Дворец дожей)[441] и nature morte Н. Альтмана № 2 (под Альтманом № 1).

NB: рис. Менцеля и 3 рис. Львова (2 пейз<ажа> жен<ская> фиг<ура>).

Из Поощрения шли вместе с Анненковым, говорили о Кустодиеве, от которого он в восторге. Поражается силою его фиксации образов, приписывая ее отчасти его «прикованностью» к одному месту. Нас осаждают, нависают жерновом на шее все новые и новые впечатления, не давая сроку осесть прежним. У Б. М. все осело уж прочно, и он разыгрывает свои вариации более свободно.

«Быт Кустодиева — это вся Россия от Рюрика до наших дней. Совершенно не важно, что он пишет купчих 40-х годов. Они также мыслятся и в XVII в., и как современные нам или уходящими в совсем „седую“ старину. Основа одна, и у Кустодиева это поразительно осознанно и обоснованно!»

Согласен вполне с этим!

Завернул по пути в «Petropolis». Уловил новые марки:

1) Изд<ательство> «Эрато», СПб., худ<ожник>?[442]

2) Изд<ательство> АСК — (Абр<ама> Саулов<ича> Кагана), СПб.[443].

3) Изд<ательство> «Неопалимая купина» (раб<оты> худ<ожника> Александра Божерянова. «Лесок» М. А. Кузмина, 1922 г.)[444].

4) Изд<ательство> «Наука и школа», СПб. № 2. Овал горизонтально, внутри вязью: Н и Ш; кругом надпись — «Наука и школа»[445].

Вечером с Вадей и Тамарой пошли к Кустодиевым. Застали у Б. М. скульптора Троупянского. Ю. Е. еще в Москве. Принес Б<орису> М<ихайлови>чу показать снимки с его картин и рисунков, сделанные Александровым, он остался ими очень удовлетворенным, действительно сделаны первоклассно. Ф. Ф. Нотгафт говорит, что некоторые из них производят впечатление фотографий с натуры, на что Б. М. отвечает, что это — похвала для него; значит, в его картинах много правды. Ведь портреты многих великих старых мастеров производят в репродукции то же впечатление.

Б. М. показывал мне начатый им великолепнейший рисунок — портрет какой-то дамы, лежащей в позе à la m-me Récamier (по шутливому сравнению Б<ориса> М<ихайлови>ча)[446]. Сегодня им исполнена новая литография на камне с его альб<омного> рисунка «Гроза». Чудесно!

Показывал также начатый портрет брата его, Мих<аила> Мих<айловича> (подцвеченный карандаш), и обложку сказок, собр<анных> Пушкиным: «О попе Остолопе и о работнике его Балде»[447]… «Каким вам, Вс<еволод> Вл<адимирович>, представляется Балда?» — «Мне — несколько помоложе, пожалуй, безбородым; здоровый детина с глупой физиономией». — «Нет, а я думаю, что он должен быть постарше и умнее, как он ловко провел чертей, молодому бы так не догадаться». Во всяком случае, рисунок отличный, мне очень нравится по экономии и обдуманности штриха, легкости (нет черноты — все штрихи, настоящий рисунок) и по композиции, и по замыслу. Затем Б. М. за эти дни сделал вариант для «Штопальщика» (вешают вывеску m-re tallieur Leponton — зима, а не лето, как было сделано у Б. М. раньше).

Б. М. показывал № берлинского журнала «Жар-птица», что-то среднее между «Лукоморьем» и «Столицей и усадьбой»[448], воспроизведена картина Б. М. Кустодиева (в красках) «Гулянье в Москве» (собств<енность> М. А. Гинзбурга в Москве). Я никогда не видел оригинала, очень красив — широкое снежное поле, вдали на горе Москва, поле покрыто фигурами гуляющих, тройками и пр.[449] Кроме этого, в журнале много воспроизведений с картин, рис. и скульптур русских художников. Много Н. К. Рериха, есть Б. Григорьев, С. Судейкин, Архипенко и др.[450] На журнале 2 знака издательства «Русское искусство» (Берлин). 1) Раб<ота> худ<ожника> Бориса Гроссера — Ангел, летящий над художеств<енными> сокровищами, церкви виднеются, в левой руке у него книга, в правой — цветок. 2) — изображение «Жар-птицы» с девичьей головой (в квадрате).

Детям моим показывал китайские куклы (4 фиг<уры>) — дивно, оч<ень> тонко и выразительно сделанное китайское семейство; богатые купцы: отец, мать, ребенок и нянька. Головы резаны из плотного дерева. Куклы одеты в костюмы с мельчайшими подробностями, сделанными по-китайски, «взаправду»…

Пили чай, к которому были поданы домашние «жаворонки», спеченные по случаю начала весны… Вышли по форме скорее похожи на рыб!..

Почти перед нашим уходом пришел Гамильтон (влад<елец> литографии), принес оттиски литогр<афий> Б<ориса> М<ихайлови>ча и Г<еоргия>Сем<еновича>. Предлагает и мне камень. Очень хочется попытать свои силы в литографии[451].

Было экстренное заседание Комитета О<бщест>ва поощрения художеств для выслушания сообщения Г. М. Португалова о ходе ходатайства О<бщест>ва в Петросовете по делам о сложении налогов и отмене стеснительных правил аукционов[452]. Докладчик не явился, и заседание неожиданно вылилось в беседу с дочерью И. Е. Репина Верой Ильиничной. До чего похожа на отца! И наружностью, и манерою говорить. С. П. сказал, что ему все «казалось, будто он слушает бритого Илью Ефимовича». Речь шла об издании «Воспоминаний» Репина Комитетом. Воспоминания эти должны были выйти под редакцией Корнея Чуковского, который, как оказывается, многое сократил (восторги и похвалы И. Е.) и даже кое-что переставил. Начало автобиографии он даже выкинул, находя его «неинтересным», а между тем там содержались такие, например, сведения, как его воспоминания о том, как 7-летним мальчиком он очень хорошо вырезал лошадки из бумаги, наклеивал на окна и прохожие останавливались, любовались и хвалили маленького художника. Описывается его болезнь, как заострился носик, разговоры о том, как Ильюша будет в гробу лежать… Затем описание поездки в Питер в Академию и пр. В. И. рассказала сложные перипетии с изданием этой книги; «прогар» 2-х издателей, выход в свет 2-й части воспоминаний (2000 экз. номинала) «Бурлаки» (всего с детством есть 7 частей, стр. 600 текста). Сделано много иллюстраций (рисунки к «Бурлакам») и автопортрет 17 лет в 4 краски (все экземпляры распрод<аны>, автопортрет куда-то исчез); а самый текст (подлинник исчез!) а есть полный текст, набранный в типогр<афии> Маркса, находящийся у Ирецкого в Доме литераторов[453].

Комитет тут же составил письмо И<лье> Е<фимови>чу, которое В. И. завтра отправит ему в Куоккала, с предложением издать его «Воспоминания» полностью по имеющемуся единственному экземпляру. Сама она уезжает после 1 апр<еля> к отцу, где будет лично говорить об этом. Создается впечатление, что около этих «Воспоминаний» возник определенный спекулятивный план, из издания выхвачен кусок без начала, без конца, состряпана книга и по-видимому запродана в Москву, где цены на книги несравненно выше петербургских. Сам И. Е. получил за это какой-то грош — 990 финских марок.

В. И. говорила, что имеет письмо от И. Е., где он говорит о выставке, устроенной им и сыном Юрием; особенным успехом пользовались портреты Юрия Репина с отца[454].

Я и Н. Н. Чернягин переписали в двух экземплярах письмо Комитета И<лье> Е<фимови>чу, причем мне пришлось употребить большие усилия писать по старой орфографии.

В Витебской губернии, в имении^{53} живет другая дочь И. Е., в доме, построенном по рис<унку> самого Репина[455].

Идя домой, в окне книжного магазина уловил новые издат<ельские> знаки, которых у меня нет:

1. Изд<ательство> «Арион» (М<осква>). (Журнал «Жизнь искусства»)[456].

2. Знак для издания городов Кнебеля (Ростов, Углич и т. д.) с девизом «что город — то норов», помещен на обертке, спереди раб<оты> Е. Лансере[457].

3. Изд<ательство> «Общества б. политкаторжан и ссыльно-поселенцев»[458].

4, 5. «Колос» — 2 марки: а) на книге Витязева «Биография П. Л. Лаврова» и б) на Собр<ании> соч<инений> П. Л. Лаврова — «Социальная революция и задачи нравственности — старые вопросы»[459].

6. АСК (Абр<ам> Саул<ович> Каган), СПб. на «Гаврилиаде» Пушкина[460].

Дежурил в Доме ученых. Вечером было общее собрание жильцов дома.

В Эрмитаже беседовали. К слову, С. М. З<арудный> рассказал об одном из первых «коллекционных номеров» Вас<илия> Андр<еевича> Верещагина. Они с ним были где-то в гостинице в Витебске и там увидели большой старинный светильник (семисвечник, по-видимому еврейский). В. А. им заинтересовался и купил, хотя сам не знал для чего.

Злоба дня — «добровольное» вступление в союз[461]. Ал. Н. <Бенуа> поставил вопрос, как быть? «Когда это стояло на почве принудительности, — сказал он, — я подписал, потому что я — раб, а раз раб, то дол-жен делать все, что заставляют; но когда мне предоставляют выбор, то бить себя по морде ну никак не могу…» Гам<алов>-Чур<аев> говорит: «в единении сила», «но какое же единение, какая же сила?» «А вы, голубчики, умоляю вас (объятие со мной) подпишите, пожертвуйте собой!..» Стип наотрез отказался. С. М.: «Если бы я был настоящим римским сенатором, то я уже давно должен был бы броситься на меч, но я этого не сделал… и теперь подпишу все что угодно… Это нужно для наших служителей, а т. к. для меня это безразлично, то я подпишу» (лист в канцелярии)…

Г. С. Верейский принес пробный оттиски портретов А. Н. Бенуа, О. Э. Браза и К. А. Сомова и фронтиспис своего альбома. Все переведено изумительно хорошо. Замечательно удачен вышел портрет Рахлиной-Румянцевой (по сцене — Бараш). Вместе с ним были у Бурцева, но ничего интересного для себя не нашли.

В понедельник званы к Верейским.

Закончил и переписал 1-е письмо из Петербурга в журнал «Среди коллекционеров»[462].

Начал писать книгу об издательских знаках: написал вступление и составил план (3 главы: I — о издательском знаке, II — о коллекционировании издат<ельских> знаков, III — задачи исследования издательских знаков и заключение).

Заходила Ежинька[463]. Получено письмо от Оли, ее отпускали в город погулять, но это ее только расстроило, пишет, что никогда больше не выйдет[464].

Говорил с Ник<олаем> Петров<ичем> Лихачевым о предполагаемой мною книге об издательских знаках. Его эта идея привела в восторг: «Да ведь это совсем не разработанный вопрос, специальных исследований об издат. и типографских марках нет, а между тем это материал огромного научного и художественного значения. Гутенберг и Фуст имели уже свою марку[465]. Затем, ксилографские книги украшались орнаментированными знаками типографий. Особенное развитие обычай ставить марки на издаваемых книгах получил во Франции в ХVI веке. Обилие издат<ельских> знаков в конце ХVI века, и позже он распространился в Германии… Вам необходимо расширить понятие „издательский знак“ и включить сюда знаки типографий, которые чаще всего являлись и издательствами».

Я спросил Н. П. об источниках. Таковые ему неизвестны; он советовал посмотреть книгу Рувейра «Познания, необходимые для библиофила» в 10 томах, сочинение довольно сумбурное[466], но там могут найтись эти сведения (есть в Публич<ной> библ<иотеке> и у П. П. Вейнера. Посмотреть литературу об Эльзевирах[467]).

Из русских старых знаков Н. П. указал на знак изданий Н. И. Новикова: две буквы «Н. Н.». Академ<ии> наук: «ИАН» в овале и ключ (в 1860-х годах на некоторых изданиях).

Разговор с Лихачевым еще более укрепил меня в решении не откладывать своей книги и убедил в том, насколько она сейчас нужна, сейчас, когда издательства растут и вянут как грибы, когда марки появляются десятками в месяц. Какой подсобный материал для истории издательств, которой, по словам того же Н. П. Лихачева, тоже не существует. Какие горизонты!

Хотел было уходить из Эрмитажа, но встретил Жоржа, шедшего из литографии Ильина, где сегодня переведены на камень и отпечатаны первые оттиски последнего листа его альбома: Яремич, Митрохин, Добужинский и Серебрякова. Благодаря наблюдению и непосредственно сделанным самим Верейским поправкам, они являются уже и окончательными. Все удались превосходно — жаль только, что З. Е. Серебрякова не совсем удалась ему. Он хочет «убрать» ей плечи, тогда, несомненно, портрет выиграет, т. к. плечи вышли широковаты; а эти оттиски будут редчайшими — их 2, если не считать еще двух макулатурных, сделанных на запечатанной текстом бумаге, которые Жорж подарил мне. (Они к тому же напечатаны один на другом, так что, например, Яремич приходится на Митрохине, а Серебрякова на Добужинском.)[468]

Заходил к В. К. Охочинскому, которому сдал свою статью (1-е письмо из СПб.) для «Среди коллекционеров»[469].

Вечером с Кусей пошли к Верейским, куда были званы. От Мраморного дворца брели по рыхлому и настовому снегу к Бирже, чудный закат, огненный диск солнца в алом тумане… Тает. Жорж нездоров: температура 38 градусов, но бодрится. Показал готовую литографию на камне «Звездная ночь». Сделано очень тонко. Подарил мне пробные оттиски с портрета Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа и фронтисписа своего альбома. Пришел Ф. Ф. Нотгафт, принес последнюю новость — 1-й экземпляр стихотворений Н. А. Некрасова с литографиями Б. М. Кустодиева. Вышло очаровательно (только форзацная бумага Лео и особенно рамка около виньетки на обложке вызывает некоторые возражения). Сегодня в заседании 13 издательств книга выдержала их «экспертизу» и признана безупречной и лучшей книгой «Аквилона» (каковой, по-моему, и является!)[470]. Только цена вызвала некоторую долю скептицизма (1 200 000 руб.!). Между прочим, Ф. Ф. сообщил интересную для меня новость. Витязев (изд<ательство> «Колос») тоже затевает книгу об издательских знаках (sic!)[471], что ему, вероятно, подсказало мое циркулярное письмо, полученное им; характерно, что оно осталось без ответа (!).

Пришли затем еще С. П. Яремич, А. Н. Бенуа, Черкесовы, Бушен с А. С. Боткиной, Сомов с сестрой, Добужинский, Эрнст и Серебрякова.

Г<еоргию> С<еменови>чу «Среди коллекционеров» заказал литогр<афированный> портрет К. А. Сомова[472].

Рассматривали книгу Кустодиева и литографии Жоржа… За столом оживление внесли воспоминания о старой вербе. Вспоминали всякие шары. Шары в шаре Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа назвал «вредным новшеством», — «тогда уже мы вступили на опасный путь, приведший нас к революции».

С моим соседом слева (К. А. Сомовым) говорили о невероятном слухе будто жив С. А. У. (?)[473].

С. П. <Яремич> передал приглашение Госиздата писать книги по искусству листов на 5 по 8 мил<лионов> за лист. Я отказался.

Утром в Эрмитаже ко мне пришла от издательства «Мысль» Елизавета Лазаревна Овсянникова (сама является издательницей «Неопалимая купина») с предложением писать книгу о кн<ижных> и издат<ельских> знаках С. В. Чехонина[474]; сообщил ей об аналогичном предложении «Petropolis»’a? Пока решили до переговоров с «Петрополисом» обождать.

Е. Л. Овсянникова любезно сообщила мне список издат<ельских> и кн<ижных> знаков, исполненных С. В. Чехониным[475]:

I. Издательские марки

1. «Революционная мысль»[476]

2. «Светозар»[477]

3. «Колос»[478]

4. «Время»[479]

5. Изд<ательство> Гржебина[480]

6. Бутковской[481]

7. Общ<ина> Св. Евгении Кр<асного> К<рес>та[482]

8. Балт<ийский> морск<ой> транспорт[483]

9. «Шиповник» в книге А. Бенуа «История живописи»[484]

10. Отдел охраны памятников искусства и старины[485]

11. Отдел ИЗО[486]

12. Марка 1-й Государственной выставки картин (каталог)[487]

13. Московский Художественный театр, в книгоиздат<ельстве> «Све тозар» маска Праклинитская (??!)[488]

14. «Петербург»[489]

15. «Фелана»[490]

16. «Арион»[491]

17. «Сирена» (Воронеж)[492]

18. «Книгопечатник» (Москва)[493]

19. «Библиофил»[494]

II. Ex libris

1. Рафалович

2. Серговского

3. Мухина

4. Лазаревского

5. Таубер

6. История Византийской империи. Издан<ие> (??!!) Брокгауза

7. А. Т. Орга

8. Котельникова

9. Соколовской (1921 г.)

10. Щеголева

11. Автора (автолитография)

12. Витязева (1922)[495]

Е. Л. Овсянникова сообщила мне, что только что вышла в свет в изд<ательстве> «Госиздат» книга «Руслан и Людмила» А. С. Пушкина с иллюстрациями Б. М. Кустодиева (никогда я их не видал!), но издано ужасающе, на отвратительной газетной бумаге с отвратительно отпечатанными оттисками (кляксы вместо иллюстраций)[496]. Удивительно, зачем затевать издания с привлечением таких крупных сил, как Б. М., а затем давать макулатуру?!

Заходил в магазин к В. К. Охоч<инскому>, получил аванс в 3 «лим<она»> (за «Среди коллекц<ионеров>»). В. К. сообщил, что вышла книга Анисимова «Русский худ<ожественный> переплет», роскошно изданная[497]. Но цена кусается!

(М<онография> «Царское Село» Бенуа в марокене[498] — 25 «лимонов».)

Пошел в Дом ученых, получил очередную получку продуктов: муку (4 ф<унта>), изюму (4), 2 ф<унта> сах<арного> песку, ухлопал на это 1 200 000 р.!

Оттуда прошел к Кустодиевым, попутчиком у меня был Дм<итрий> Ис<идорович> Митрохин. Говорил о своей книге (об издат<ельских> знаках), он совсем в восторге от этой затеи. Он сделал недавно марку для Старка (изд-во^{54})[499], сказал мне, что у Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа есть книга L’arte della stampa или L’art de l’imprimerie de Venise, где много есть издат<ельских> марок. Еще есть книга в Русск<ом> музее (автора он не помнит!) Marques d’imprimеurs (?) (из собр. Гагарина); обещал достать для прочтения[500].

Бориса Мих<айловича> застал за сеансом, рисует портрет г-жи^{55}, начало которого я видел прошлый раз. Уже почти закончил, в ногах у нее собачка породы King Carles. Для удержания ее в позе модель держит Рябчика (котенка), на которого собака воззрилась. Портрет чисто энгровской силы, по чеканке рисунка и форм. Изумительная вещь![501]

Я видел нарисованный на камне 2-й opus Б<ориса> М<ихайлови>ча «Гроза» (его альбомного рисунка). Ему первые оттиски испортили, перетравили и вообще черт знает что сделали. Б. М. сейчас снова его поправил и усилил. Но шлифовка слишком грубая, не допускающая тонких нюансов бархатистого серого тона, да и карандаш очень, по-видимому, мягок, что не дает возможности Б. М. достичь той тонкости, которой бы хотелось.

Обедали. После обеда произвели с Б. М. огромную работу, разобрали все фотогр<афические> отпечатки, кое-что добавили из его альбома фотографий, разложили все на полу по группам: портреты, картины, скульптуры, рисунки, театр… Выбор очень хорош и еще будет сделано несколько снимков (в Русск<ом> музее, на дому).

В Русск<ом> музее:

4 времени года (рис<унки>)

Портрет матери

Портрет Ю. Е. К. с собакой

Портрет Добужинского

Портрет Нарбута

На дому:

Послушница, зажигающая свечу

Портрет Киры Кус<тодиева>[502]

Б. М. подарил мне пробный оттиск opus’a 2-го «Гроза» в 1 état (литогр<афия> на камне)[503].

Я принес Б<орису> М<ихайлови>чу альбом Oeuvre Charlet от Б. К. Веселовского, который хочет получить от Б<ориса> М<ихайлови>ча его альбом с 1-м раскрашенным оттиском. Мы с Б. М. детально его рассмотрели, и сделка состоялась. Б. М. восторгался работами Charlet[504]. Говорит, что его утомил и раздражает штриховой рисунок, графика, сведенная к плоскости, хочется формы выпуклости, живописности, скульптурности (светотени). И даже плохие вещи его трогают, если они носят в себе этот элемент.

«Если бы Рембрандт знал литографию, какие бы потрясающие произведения мы бы имели!» Да, это верно!

Портрет Барка Б. М. сделал очень быстро, в 10 дней[505].

У Б. М. — коробка леденцов Berin. Оказывается, ее ему принесла его сегодняшняя модель. Прошлый раз, когда он курил во время работы, она спросила, любит ли он курить во время работы? «Да, теперь, когда работаю, то больше курю, а раньше — никогда. Раньше во время работы около меня всегда стояла коробка конфект, и я непрерывно отправлял их к себе в рот, а теперь…»

И вот в результате коробка конфект, которую всю сегодня и разъели.

Мы отобрали для монографии 23 снимка, принадлежащие Б<орису> М<ихайлови>чу Кустодиеву, которые он предоставляет издательству на время:

1). В. Э. Мейерхольд (ск<ульптура>), 2). «В детском домике», 3). «Гроза», IV д<ействие>, 4). «Гроза», I д<ействие>, 5). «Гроза», II д<ействие>, 6). «Гроза», III д<ействие>, 7). Портрет Н. И. Зеленской, 8). Портрет графа Сольского, 9). Репетиция дягилевских балетов, 10). Модель, 11). Портрет гр. С. Ю. Витте, 12). Бюст Ф. Сологуба, 13). Бюст М. В. Добужинского, 14). С жемчугом, 15). Портрет артиста В. В. Лужского, 16). Осень (овал), 17). Портрет И. Э. Грабаря, 18). Купчиха на балконе, 19). Бюст артиста И. В. Ершова, 20). Портрет А. П. Варфоломеева, 21). Портрет А. Д. Романовой, 22). Сатир и нимфа (ск<ульптура>), 23). Статуэтка (ск<ульптура>)[506].

Б. М. просил передать поскорее издательству, чтобы сделали клише.

Борис Михайлович пришел в восторг от собранных Тамусей «Песен деревни»; загорелся мыслью сделать ко всем иллюстрации и виньетки и издать. Хочет предложить Ф. Ф. Нотгафту издать (!!) в «Аквилоне»[507]. Завтра будет об этом говорить с ним. Предисловие хочет оставить Тамарочкино, с некоторой редакцией конечно. Когда я это дома сказал Тамаре, то, конечно, ее это взволновало в высшей степени.

Бронзовый бюст Николая II раб<оты> Б. М., находится за границей (в Лейпциге), куда послан на выставку[508].

За обедом Б. М. вспоминал с Мих<аилом> Мих<айловичем> рыбную ловлю в Астрахани, за кладбищем, когда они ходили вместе ловить рыбу. «Помнишь, как я нагружал тебя арбузом или дыней, а сам брал что-нибудь полегче и отправлялись в поход?» (Б. М.)

Борис Михайлович показывал мне серию порнографических цветных гравюр японских (принадл<ежит> Золотаревскому). Новейшего производства. Как ни отвратительна развратная фантазия — выполнение превосходное. Традиции стариков все еще сохраняются. И здесь на первом плане забота о красоте. Но «психологически» очень холодно, нет и следа стихийности и пафоса Утамаро.

Занимался в Эрмитаже (Голицынская библиотека, шк<аф> 88)[509] по издательским знакам, есть чрезвычайно интересные. Заношу их на листки.

Приходила С. А. Кареева и принесла записку от Жоржа; он, бедный, заболел, сидят без денег, и Ел<ена> Ник<олаевна>, которая должна уехать завтра, пока не имеет на дорогу ни копейки. А жалованья не платят.

Заходил в магаз<ин> к В. К. Охочинскому. Он мне сообщил, что получен^{56} № 3–4 «Жар-птицы». Там, между прочим, имеется статья под таким приблизительно заглавием: «От Серова до Сорина»[510] (!!?) Докатились!

Вл<адимир> К<онстантинович> сообщил ряд интереснейших сведений о заграничных художниках. Большим успехом, прямо-таки гремящим, пользуется Сорин, сделавшийся в Париже модным портретистом[511]. «Нет отбоя» от заказов. Американские миллиардерши платят баснословные цены за его портреты. Из старых знаменитостей процветает, конечно, Бакст[512]. Борис Григорьев — профессор в Берлине, его искусству посвящаются книги, он сотрудничает с Коганом (издатель «Жар-птицы»)[513]. Выдающимся успехом может похвастаться Г. Лукомский. Приехав во Францию с Ханенками, он первое время в Ницце бедствовал; во всяком случае, ему приходилось туговато. Тогда он устроил 1-ю свою выставку «Киевщина», имевшую колоссальный успех: все было распродано. Тогда он подготовил и осуществил 2-ю: «Старый Париж». Успех этой выставки превзошел все ожидания — парижане (будто бы) посходили от нее «с ума». В предисловии к каталогу какой-то француз написал, что только русские поняли Францию, самый дух ее, как не смог ни один француз. Это Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа — Версаль и Г. Лукомский (sic!) — Париж. (Все выставки Лукомского увековечены иллюстрированными каталогами-памятками.) Коган пригласил Г. Лукомского художественным редактором «Жар-птицы» для редактирования отдельных № №. Он приезжает из Парижа в Берлин. Но хочет от этого отказаться, т. к. Коган явно склоняется к типу «Солнца России». Сейчас Лукомский в Ницце устраивает выставку в пользу русских эмигрантов; тема: «Старая русская усадьба». Страшно тоскует по родине и рвется приехать в СПб[514]. Брат его, имеющий визу в Берлин, боится с ним разъехаться[515].

С. Маковский в Праге, тоже мечтает вернуться на Родину. В. А. Верещагин — в Варшаве[516]. Про него ходил довольно фантастический слух, будто он приглашен хранителем в Лувр (??), но это, конечно, чепуха. Отличным успехом пользуется С. Ю. Судейкин (театр) и Н. Гончарова (тоже)[517]. За границей же Е. Лансере и И. Я. Билибин (в Каире) — последний, по слухам, чем-то себя скомпрометировал еще на юге России[518].

Художественная жизнь за границей кипит как в котле, достаточно сказать, что за прошлый год в одном Берлине было свыше 100 худ. выставок разных художественных групп (!). Была и выставка Шагала, Пуни… Н. К. Рериха «где-то видели проездом»[519].

Был на Постоянной выставке в Общ<естве> п<оощрения> худож<еств>. Состав ее отличный, но продажа вопреки этому плохая, опять какой-то затор с «денежными знаками».

Каталог приблизительно такой:

С. Ю. Судейкин — композиция к постановке «Торжество держав» и 1 акв<арельный> костюм (балерина)[520].

Б. Григорьев. 3 темперы: «Ловля бабочки», загадочная картина «Собирание грибов»[521], что ли, и «Ложа». Как пусто: большую белую бабочку ловит какая-то толстая, нелепая старуха, у которой глаза вылезли на лоб (в буквальном смысле!). «А не смешно!» — как сказал бывший здесь Кузьма Петр<ов>-Водк<ин>. Что же касается второй картины, то ее трудно объяснить и просто понять. Что делают эти несколько женских фигур с корзинками, неизвестно?! Еще 2 его рисунка: голова мальчика и сидящая девочка. Темпера «Ложа» — никакой композиции. Какие-то измордованные физиономии.

Ю. Черкесов — 2 nature morte (акв<арель>) технично сделаны, смесь Б. Григорьева, футуризма и А. Бенуа. Хороши краски: звучные, сильные.

Н. Дормидонтов (б<ывший> уч<еник> Петрова-Водкина, сейчас «татлинист» (К. С. П.<етров->В<одкин>!) — две отличные туши (пейзажи).

Павлов^{57} очень красивый пейзаж (синее с коричневым).

Хигер (брат того, что был на прошлой выставке)[522]. Графика и этюд с натуры. У этого как-то больше «лица», но и то веет чем-то знакомым.

К. С. Петров-Водкин. 1) Портрет мальчика (и стол — на нем графин, пробка стекл. От него (очень хорошо сделана) свеча, яблоки)[523] и 2) Букет на красной скатерти — очень хороший.

А. Б. Лаховский. Фонтанка и Ростра у Биржи.

М. А. Врубель — рисунок (без подписи) — Скрипач и женский профиль, очень эскизно.

С. В. Чехонин — 2 графики — Портрет Ленина и открытка с портретом М. Горького[524] и Пейзаж (масло) зеленый и туманный.

Крымов — маленький этюд с натуры из-под ворот (какого-то монастыря) и «закат» (пейзаж с домом и фигурами).

К. А. Коровин — отличный пейзаж — река (1909, серовского периода) в хороших традициях.

Павел Кузнецов. 1) Бухарский этюд, 2) Большое дерево и 3) Графика из серии, как я называю, «недоношенных младенцев» (темп<ера>). Все три очень типично для него и хороши[525].

Е. Лансере — акв<арель> с Кавк<азского> фронта[526].

В. А. Серов — вар<иант> рис<унка> «Квартет»[527].

Алекс<андр> Бенуа — красив<ый> «Версаль» большой.

Н. К. Рерих — 3 костюма.

Б. М. Кустодиев — «Вечер» (Франция) (1913 г.) (м<асло>) Картина совершенно неожиданная, странно «французистая»[528]. Какой-то Ван Гог! Я не узнал. Но также не узнали и М. В. Добуж<инский> и К. С. Петр<ов>-Водкин. Пожалуй, только небо выдает (м. б. сделано позже? Надо узнать). Изображено поле (цветник, несколько фигур работают по сбору цветов, на первом плане фигура идущего почти на зрителя рабочего в синей блузе). Справа, в отдалении, костры. Закат, тень спустилась, но еще светло, небо желтое.

З. Е. Серебрякова представлена сильно. Отличная пастель — портрет дочери. Темп<ера> — Крестьянка, тоже Спящая крестьянка. Большой рисунок (фигуры работающих девушек) и очарователен акт сангиной (2 женские фигуры)[529].

Шухаев. Этюд (олень и лань) сангина и на задворках… мои «Гиацинты»[530] (трудно было хуже и невыгоднее повесить и погубить картину!).

Н. Г. Платер устроил Алекс<андру> Н<иколаевичу> Бенуа покупку рисунка Менцеля.

Заходил в «Petropolis», говорил с Я. Н. Блохом о книгах моих, об ex libris’ах Остроумовой-Лебедевой и Чехонина. Он стоит на той точке зрения, что с момента продажи худ<ожественных> про<изведений> художник уже не имеет права распоряжаться им ни в каком виде, а только владелец, потому и на издание книги кн<ижных> знаков определенных владельцев, если те разрешили их издать «Petropolis»’у, художник, в сущности, повлиять в смысле запрещения не может. Все же он просил меня переговорить с Чехониным.

Мст<ислав> Валер<ианович> Добужинский очень мил и внимателен, уже передал мне сведения о сделанных им знаках издательств и театральных, о чем говорили с ним в субботу.

Зн<аки> издательств и изданий

1 и 2 — «Кружок люб<ителей> русск<их> изящн<ых> изданий»[531].

3. «Шиповник»[532]

4. «Оры»[533]

5. «Грядущий день»[534]

6. «Юргенсон»[535]

7. «Сойкин»[536]

8. «Конц<ерты> Кусевицкого»[537]

9. «Стр<анствующий> энтузиаст»[538]

10. «Колос»[539]

11. «Начала»[540]

12. «Petropolis»[541]

13. «Аквилон»[542]

14. «Эпоха»[543]

15. «Дом искусств»[544]

Разные знаки

1. Бюро Добычиной[545]

2. «Новая художественная мастерская»[546]

3. «Бродячая собака» (в то же время и издат<ельский> знак — на книге «Карсавина»)[547]

4. «Привал комедиантов»[548]

5. «Театр марионеток»[549]

6. «Театр трагедии»[550]

7. «Еврейский камерный театр»[551]

8. «Театр художественной драмы»[552]

9. «Странствующий энтузиаст» (1922 г.)[553]

издат<ельская> марка

10. «Путник»[554]

Я. Н. Блох указывал, что список чехонинских ex libris’ов, переданный мне вчера Овсянниковой, неполон (добавил на стр. 171-й!). Спрашивал, делает ли Б. М. Куст<одиев> иллюстрации для книги Замятина.

Б. Имп<ераторский> фарфоровый завод влачит жалкое существование — почти смерть его. Не получая средств, завод перешел на «самоснабжение», делает фарфор, изоляторы для электричества и т. п. Управляющий таким огромным делом инженер получает гроши, какие-то 22 миллиона в месяц[555]. Мастера-специалисты в букв<альном> смысле вымерли. Остались 2–3. Из последних работ можно указать 2 фигурки Кузнецова: «Буржуйка» — барышня, торгующая домашними вещами и^{58}. Художественное их качество, говорят, весьма невысокое[556].

В. К. Охочинский сообщил мне, что многие, если не большинство, артисты заделались «меценатами», антикварами и «знатоками».

В их магазине я видел Ю. В. Корвин-Круковского, обсуждавшего технику какой-то акварели, приписываемой не то Петрову или Попову (?)… (какому!). Вл<адимир> К<онстантинович> говорит, что они производят довольно отврат<ительное> впечатление развязной самоуверенности и самомнения (а Стип сказал, когда я ему это рассказал, что именно у них-то и можно за бесценок купить хорошую вещь). Особенно развязен артист Ксендзовский (оперетта).

Бюро «Художник» (Бродский и К°) объединяется с бюро «Аполлон»[557] и намерены образовать антикварно-художественный «трест», поглотив все мелкие антикварные магазины. Пай 20 «лимонов». Участвуют многие артисты Гос<ударственных> театров и между другими… Монахов.

Вспомнил: Б. М. Кустодиев последний раз рассказывал мне, что Ф. И. Шаляпин, играя в карты (винт) и поссорившись со своим партнером, сказал ему: «Вы смотрите в карты, словно лошадь на аптеку». Тот не остался у него в долгу и ответил чем-то эквивалентным, на что Шаляпин обиделся, найдя это… слишком «фамильярным» (sic!).

Quod licet Jovi, non licet bovi!^{59}

Занимался в Эрмитаже (Голицынская библиотека) по издат<ельским> и полиграфским знакам. Много ценных данных по библиографии вопроса получил сегодня от Е. Г. Лисенкова, Я. М. Каплана и В. Ф. Левинсон-Лессинга.

С. П. Яремич подарил мне изданную М<осковсrим> сов<етом> р<абочих> и к<рестьянских> деп<утатов> книгу Эрес «Врубель», № 5 из серии «Кому пролетариат ставит памятники»[558]. По этому поводу С. П. сказал: «Они замечательно ставят памятник Врубелю, а он был ярый антисемит, но этого, конечно, не знают».

Стип считает несправедливым, что Сорина почему-то снобы низко оценивают, «ей богу, он нисколько не ниже Бакста».

Была у нас мама. Читала письмо от Оли[559]. Сплошной вопль: «Боже, верни меня домой».

Заходил А. А. Коровин сказать, что со мной хочет познакомиться художник К. А. Соколов; я назначил быть ему у меня завтра. В субботу он меня приглашает к себе, у них образуется какой-то кружок (борьбы (!) с традициями «Мира искусства» (sic!), в нем, между прочим, участвует художник Шапиро. (Шапиро, борющийся с Бенуа, когда стольким ему обязан!). А. А. рассказывал, что у Соколова много превосходных работ (рисунков). А. А. у него прибрел несколько рисунков.

В Эрмитаже застал в нашем отделении А. Н. Бенуа, Стипа, Серг<ея> Митр<офановича> <Зарудного> и Эрнста рассматривающими увраж, посвященный Виндзору; затем стали смотреть огромнейший глоссарий на пергаменте, и Алекс<андр> Ник<олаевич> во весь голос запел какие-то дух<овные> стихи по-латыни…

Стип (отрывок из разговора): «Замечательный человек был поп Семэн. Дурак ужасный, но иногда вдруг его что-то осенит, и он изречет. Раз, во время какого-то обеда, он „дельно“ заметил: „Вот говорят Дон Жуан, а ведь совсем неправильно, надо говорить Дон Хуян!“ На эту тираду подвыпивший поручик меланхолически заметил: „Дон Хуян, пошел к хуям!“ Тут были и дамы, и девицы… Можно себе представить эффект. Такая „милая“ малороссийская провинциальная картинка.

Тот же поп Семэн считал деньги священной вещью и пересчитывал их, конечно засучив рукава своей рясы до плеч…»

На заседание Совета Академии не мог попасть.

Ждал визита Соколова, но напрасно. Пошел к Павлу Евг<еньевичу> Рейнботу, с которым познакомился днем. Говорили с ним об издании «Кавказского пленника» Пушкина, иллюстрированного ст<арыми>лубками (4 красочных)[560]. Мне предлагает «создать книгу», т. е. художественную сторону: обложку, заглавный лист, концовку и пр., подобрать шрифт и т. под. Обсуждали это принципиально и по существу. Он показал мне интереснейшую серию лубков и «лубочных» литографий; между про-чим, показал любопытный перевод «Капитанской дочки» на японский язык. Его знакомый японец писал ему затем, что он и в Токио не нашел этого издания, любопытны иллюстрации… Гринев, напр<имер>, изображен в смокинге. Екатерина в косынке 60–70-х годов с турнюром, и все в таком роде[561].

Интересно было бы такую штуку издать.

Взял для занятий книгу Silvestre «Marques typographiques» (Paris, 1853)[562].

апрель

Был в Комитете О<бщества>ва п<оощрения> х<удожеств> на Передвижной выставке и на Постоянной (добычинской). «Странное» впечатление производит Передвижная[563]. Несколько передвижников настоящих (всего 3 и те покойники) из ядра, завалены «весенниками»[564]. У Влад<имира> Маковского ряд посмертных этюдов — его обычные темы и обычные живописные приемы. № 102 — большая сумбурная Революция 1905 года, 2 янв<аря> (на Вас<ильевском> острове)[565]. Свежее впечатление от этюда угощения натурщиков (№ 101).

Кошмарен его сынок Александр — 2-е исправленное издание отца… Пестрота его нестерпима. Из картин его выкачан воздух, настолько, что мир в его аспекте кажется будто с ободранной кожей. Эффекты «слепящего» солнца, например (№ 64). «Коровы на берегу» ослепляют разве только самого художника…

Портрет Волкова его работы, по выражению С. Р. Эрнста, приличная мерзость (или гадость)[566]. Волков представлен 2 рисунками (пейзажи). Дубовской несколькими пейзажами (море) и неплохим рисунком — дети на телеге, запряженной волами.

Таковы передвижники, в собственном смысле. Затем идут многочисленные Зарубины (№ 50 совершенно под «Притихло» Дубовского[567]). Горбатовы, Федоровичи, Кучумовы, Савицкие etc. Все это сплошное пастишерство, маргарин, а не живопись, и… спекуляция на старину, Испанию, <нрзб> и т. д., на все что угодно. Удручающе «эффектны» акты Тихова; обилие работ Горбатова, Савицкого, Кучумова только вредит 1-й — 2-м приличным вещам.

У И. Бродского выставлены среди прочих две отличных «Зимы». Одна — малая, № 4 — не продается и № 2 (большая) уже продана[568]. Обе красивы по общему тону, крепки по рисунку и интересны по рассказу, напоминающие «брейгелевские» мотивы.

Постоянная выставка на этот раз очень разнообразна и интересна. Яков Абр<амович> Шапиро выставил очень острую вещь «Плач» (смерть еврея), больного еврея и особенно сильный nature morte (несколько желтоватый по общему тону) «Предметы еврейского религиозного культа»[569].

2 рисунка (большая голова и пейзаж) М. Вербова не дают достаточно материала для суждения о его искусстве.

Е. Хигер — 2 композ<иции> «Галицийские евреи» и Театральные этюды являются в альтмановском и… судейкинском аспекте.

Красивы 2 графики Кирилловой (обед).

Хороши «светлый» пейзаж Н. Гончаровой и такая же комп<озиция> Ларионова.

У С. Ю. Судейкина — красивы букет и nature morte.

Очень красива темпера З. Е. Серебряковой — Гурзуф.

Хорош и театральный гротеск Сапунова.

Замок Н. К. Рериха и Лансере (ранний) (у царскос<ельского> Эрмитажа).

Головин — «У источника».

Кустодиев — «На Волге» (композ<иция> альбом № 1)[570].

Шухаев — 2 сангины (офицеры)[571] и Яковлев (голова девочки санг<иной>). Б. Григорьев — рисунок (голова).

Кошмарен (!) (по сюжету очень анатомичный) рисунок Курилки: старуха несет в ковшике голову ребенка, на лице у него муха (на Передвижной) подпись^{60} 20.Х.1921[572].

Познакомился с Шапиро (Яков Абрамович).

П. И. Нерадовский передал мне письмо Русск<ого> музея о предоставлении архивных данных о художниках[573].

Рассказывал, что приехал из Москвы худ<ожник> Малявин, снабженный бумагой, подписанной секретарем Совнаркома, позволяющей ему изъять из всех музеев и частных собраний его произведения для отправки на выставку в Америку. Просил предупредить А. А. Коровина о том, что среди прочих намечены картины и из его собрания, которые Малявин разыскивает[574].

Утром Овсянникова подарила мне книжку Марии Шкапской «Mater Dolorosa» (марка «Неопалимая купина»)[575] и показала «Руслана и Людмилу» с илл<юстрациями> Б. М. Кустодиева. Действительно, вместо иллюстраций — кляксы[576].

Ф. Ф. Нотгафт просил передать Тамусе, что ее «Песни деревни» приняты для издания «Аквилоном» с иллюстрациями Б. М. Кустодиева[577].

Передал Н. Н. Чернягину все снимки с картин Б. М. Кустодиева (издательские и принадлежащие Б<орису> М<ихайлови>чу). Н. Н. <Чернягин> рассказывал о сказочных трудностях издательской работы в настоящий момент.

З. Е. Серебрякова так недовольна своим портретом в альбоме Жоржа, что потребовала его изъятия или переделки[578]. По этому поводу у нас разгорелся жаркий спор. С. Р. Эрнст стоял за Серебрякову, горячо на него накинулся Стип, к которому присоединился и я… Его точка зрения, что «за свою работу ответственен сам художник, и только он»; если он находит свою работу удовлетворительной и дает на суд зрителей, он и несет за это все последствия. Издатели тут тоже ни при чем, они заказали известную работу художнику и, значит, доверяют ему, и если приняли, то и обязаны издать. Кроме того, неужели же у всех наших добрых друзей… и у Серова, и у Сомова, и др. не было неудачных вещей?!

«Издатели» наши, Ф. Ф. и др., развивают несколько иной взгляд — что издательства вправе предъявлять известные требования к художнику. Пример: Б. М. сделал для «Штопальщика» Лескова иллюстрацию «летнюю», тогда как действие происходит на Святках; и художник исправил свою ошибку, сделав новый рисунок. Но мне кажется, что случай Серебрякова — Верейский — издат<ельство> популяриз<ации> худож<ественных> изданий — несколько не подходит под этот частный и несколько исключительный случай.

Во всяком случае, Серебрякова совсем не права в своих притязаниях; что же она молчала, когда рисунок только что был сделан?! Эрнст, ее рыцарь, конечно, объясняет это ее врожденной «скромностью». Однако эта скромность не помешала ей сделать, на мой взгляд, худшее — наложить свое veto в тот момент, когда рисунок уже переведен на камень и, словом, совсем готов к печати.

Г. С. хотел в имеющемся рисунке (З. Е. Серебр<яковой>) убрать плечи; действительно, они слишком широки по голове; да и композиционно рисунок выиграет.

Петр Иванович Нерадовский сообщил мне, что приехал худ<ожник> Малявин; на руках у него бумага от Совнаркома за подписью секретаря, которая дает ему право изъятия из музеев (!!!) и частных собраний (!!!) его произведений… для отправки на выставку в Америку[579]. Малявин сейчас в Питере собирает их где только можно; намечал, между прочим, картины, принадлежащие А. А. Коровину, о чем П. И. просил меня предупредить Алекс<андра> Алекс<андровича>.

Чудны дела Твои, Господи! Где гарантия, что картины эти не будут проданы в Америке?!

(Тьфу ты! Дважды написал одно и то же!)

За картину «Волга» Б<ориса> М<ихайлови>ча на Постоянной выставке назначена «сомовская» цена 50 руб. золотом (т. е. звонкой монетой) (свыше 500 милл<ионов> «сов<етских > денег»).

С. П. Яремич: «Самая ужасная картина в Эрмитаже — это Пальма (Palma Giovane — Вознесение Богородицы от Балашова)[580] — ей место где-нибудь наверху, в Александро-Невской лавре».

Вечером, довольно поздно, пришел ко мне Як<ов> Абр<амович> Шапиро. Это маленький еврейчик, чрезвычайно грязный и «ароматный» (чеснок, смешанный с потом). Говорит тонким хрипленьким голосом. Принес свои работы, большинство которых я уже видел в Комитете О<бщест>ва п<оощрения> х<удожеств>, когда выбирали их для приобретения. Хороша большая голова — портрет студента (сангина), недурен и портрет художника Вербова (тоже еврей). Предоставил мне 2 рисунка — автопортрет и вариант для картины «Плач» (акв<арель>).

Шапиро 25 лет. Родился и детство провел в Екатеринбурге. Живописи учился в Харькове и в Киеве, провел 2 последних года в Крыму; перенес массу невзгод во время Гражд<анской> войны, затем попал в Москву, а оттуда в СПб., где долгое время скитался, не имея угла, где преклонить свою голову[581].

Заговорили о новом обществе молодых художников. Я задал вопрос о его задачах; борьба ли с «Миром искусства»? Нет, вам не совсем так это рассказали. Наша мысль такая: «Мир искусства» сказал свое слово и нового не скажет, молодые художники идут по новому пути и желают обратить на себя внимание. Еще в 1916 году был составлен «манифест», опубликование которого было задержано последующими событиями; сейчас его желательно выпустить в свет, и вот мы наметили вас, как человека нам единомышленного (?!), привлечь к редактированию «манифеста» нового общества.

«Мир искусства»… Ал<ександр> Н<иколаевич> Бенуа художник хороший, но он художник нерусский, что он дал «Версаль», постановки для театра, но он не мастер, не углубляет в своем искусстве мáстерства (ударение Шапиро). Тоже и Добужинский использовал Петербург, но он тоже не мастер… Мастерами можно разве назвать Сомова и Кустодиева…

Мы, молодые художники, главным почитаем мáстерство и работу, именно в развитии и уточнении мáстерства…

Я высказал по этому поводу несколько своих соображений. Это все-таки борьба с «М<иром> и<скусства>», этот манифест и т. д. Надо ли это? Пускай будет «Мир искусства», он никому не мешает. Всякое искусство хорошо, кроме бездарного и скучного, не нужного никому. Для художника, особенно молодого, важны не манифесты, а работа; больше работы. Ибо только работы, произведения, которые сами за себя говорят, — лучше всяких манифестов, когда еще «за душой» мало реальных свершений!

С этим Ш<апиро> согласился, но все же признался, что они хотят «обратить на себя внимание», заставить говорить о себе. На это я подал реплику: пусть о вас заставят говорить прежде всего ваши произведения, а затем уже манифесты…

Потом я стал говорить о быте и о реальности. Искусство не должно отшатываться и чуждаться жизни, тогда оно выбрасывается за борт и как логический абсурд приводит к футуризму, супрематизму, «беспредметной» живописи, т. е. к смерти всякого искусства. Новое возрождение искусства возможно только через реальность, через саму жизнь… Мы — в вихре бурных, величайших событий, быт не сломлен, он очень изменился; что такое быт? — это то, как люди живут. И вот большой грех предыдущего поколения — это презрение к быту, презрение к реальному… Ударились в стиль, в фантастику, но проглядели жизнь… Порвалась связь искусства с жизнью, оно во многом стало просто ненужным, чуждым, и жизнь, люди отреклись от него, изъялись из сферы живописного творчества… Литературность, сюжет, содержание — все это жупелы, наличие коих заставляло отшатываться снобов и эстетов от таких произведений, где был хоть намек, привкус их, — требуют пересмотра, реабилитации… Конечно, они должны быть как-то просмотрены, преображены, — и вот это-то великая задача идущих на смену!.. Вот поле их деятельности.

Во всяком случае, новое искусство, заботясь о мастерстве (краеугольный камень), не должно забывать содержания. Новое мастерство и новый подход к сюжету… Искусство должно трогать (в широком смысле!), задевать, волновать — должно быть внутренне искренно.

Шапиро: «Вы говорите нашим языком!»

Так ли это? Надо еще много говорить, проверить, что каждый из нас вкладывает в эти слова!

Из разговора с Шапиро выяснилось, что есть 2 Соколова(!). Который делает замечательные рисунки (в манере Петрова-Водкина: кафе, Испания, гитарист) — это не тот, что участвует в этом кружке. Это другой, у него на предпоследней выставке был пейзаж. (См. <132> — и так, я был введен в заблуждение относительно идентичности авторов — это только однофамильцы, но оба талантливые.)[582]

Пикантна история «Еврейского» nature morte Шапиро. Оказывается, что произошел огромный гевалт среди евреев по поводу его появления. Предметы — это книга (Тора?), полосатая хламида, коробочки, надеваемые на лоб во время молитвы, — священны…[583] «Вы знаете, — говорит Ш<апиро>, — это такие священные предметы, что если уронишь эту коробочку (в ней заповедь из трех слов) на стол, то надо 1 день молить и 1 день постить (sic!), а если в другой раз уронишь на стол, то 2 дня молить и постить… а если на пол, то 4 дня молить и постить… А уж нарисовать их никак нельзя. Это оскорбление святыни. Предметы эти я получил от знакомого еврея, который мне их доверил как еврею. Я их продержал 2 недели и написал свой nature morte» (да еще и выставил, добавлю я).

В результате — скандал: рвут на себе волосы, стонут, ругаются, «моля´т» и «постя´т»… образовались две партии — за Шапиро и против него…

А nature morte — хороший! Если бы был плохой, то оправдания не было бы никакого!

«Я это изображаю (евреи, тема плача и пр<очее>) потому, что это мое, я в этом вырос». Я: «Это хорошо, то, что затронуло, это самое главное (а это ваше родное, ваш родной быт), ставьте ему памятник, и люди вас за это поблагодарят. Интересно, что теперь всех интересует и привлекает все ярко национальное, и это… в царстве Интернационала!»

Шап<иро>: «Петербург мне чужд, он слишком Европа, мне ближе мелкая еврейская буржуазия и мелкие еврейские местечки… Летом хочу проехать по этим закоулкам».

Ушел поздно, задержал ребят со спаньем и тем разъярил Кусю…

Дежурил в Картинной галерее. Выставлена в «Галерее истории живописи» первоклассная картина Пальмы Старшего «Богоматерь с Младенцем Христом» — прекрасен пейзаж с чисто джорджониевским настроением (из собр. Набокова)[584].

Холодище в галерее адовый, все-таки пытался рисовать, заледенел совсем…[585]

Из Эрмитажа прошел к Б. М. Кустодиеву. Борис Мих<айлович> передал мне именной экземпляр «6 стихотворений Некрасова» (изд<ательство> «Аквилон») и сделал на нем надпись. Он начал раскрашивать иллюстрации в этой книге; некоторые выходят очаровательно. Он показывал мне обложку для Русск<ой> истории (для московского Госиздата); обложку его к сказкам Пушкина повезли показывать (хвастать, по выражению Б<ориса> М<ихайлови>ча) в Москву; здесь от нее в восторге. Видел окончательный оттиск (исправленный) литографии Б<ориса> М<ихайлови>ча «Гроза» и «Зимней ночи» Г. С. Верейского (вышло удачно).

Борис Мих<айлович> думает о большой работе, какой-то(?) картине; в это время им овладевает особое состояние: что бы он ни говорил или ему бы ни говорили, все время прорывается в нем мысль о будущей работе, он половину пропускает мимо ушей. Это всегда с ним так!

Я поделился с Б. М. последними сплетнями. Относительно того, что Серебрякова не желает дать своей подписи под своим портретом раб<оты> Г. С. Верейского, его страшно возмутило. «Все говорят — скромная, застенчивая, а она вовсе не такая, вообще, уж очень что-то с ней носятся».

Рассказал ему про передвижников (то бишь про трех «покойников» и компанию с Весенней выставки). «Да, у них, у „весенников“, все 2-й сорт, но тоже есть свой Сомов, свой Добужинский и т. д.».

Когда я рассказал ему про Шапиро и про кружок борьбы с «Миром искусства», то он вознегодовал, но говорит, что Алекс<андру> Ник<олаеви>чу «так и надо!». «Я в этом случае вполне согласен с К. С. Петровым-Водкиным, который говорит, что „Бенуа расплодил всю эту нечисть“»[586].

Я принес Б<орису> М<ихайлови>чу книгу Bouchot, «La Lithographie»[587].

Юл<ия> Евст<афьевна> собирается к нам в среду. Я взял у Б<ориса> М<ихайлови>ча 53 отпечатка с его произведений, сделанных Александровым.

Черточка из «быта» наших художников. С. П. Яремич зимой купил у И. М. Степанова два козьих тулупа. Сейчас он не топит своей берлоги — лень! И чтобы не замерзнуть, покрывается на ночь одним тулупом (в ногах), а другой надевает сверху, спит в шапке.

Вчера Александр Н<иколаевич> Бенуа расхваливал мне своего нового Менцеля, это очень «рабочий» рисунок, интересный для уразумения методы его работы. Ему он был слишком не по карману. Надо было купить сапоги Анне Карловне, но тут подвернулся этот рисунок Менцеля, и сапоги «полетели»[588].

Шел разговор о том, вступать ли в союз. С. П. высказался (для себя) категорически против. «Я знаю, что мне предстоит разговор с Гамаловым-Чураевым (наш председатель Местного комитета)[589], который мне будет доказывать, что „в единении — сила“, а я ему, думаю, безошибочно смогу доказать, что „в уединении — сила!“».

Я, Куся и Тама ходили в Американскую миссию получать посылку, но безуспешно.

«Дедушка» (Э. К. Липгарт) показывал мне итальянские примитивы, которые будут сейчас выставлены на площадке главной лестницы[590]. Среди них есть отличнейшие. Относительно одного, «Богоматерь со святыми и ангелами», Э. К. не без основания утверждает, что он писан учеником Дуччо — Пьетро Лоренцетти[591].

Ходили с Кусей и детьми за посылкой; она оказалась от Шуры[592]. Спасибо ему большое. Еле дотащили ее до дому по отвратительной снежной каше, смешанной с грязью и навозом. Сверху поплевывал дождик…

Вечером был на собрании уполномоченных в Кубу.

О Врубеле (Степ<ан> Петр<ович>): «Да, Мих<аил> Алекс<андрович> иногда плоховато жил, но отличный человек был — всегда у него для друзей была заветная бутылочка коньяку, которую он охотно распивал с друзьями».

Оставался дома. У нас была Ю. Е. Кустодиева — знакомиться с Кусей. Была Маруся. Ю. Е. вспоминала, как она учила Б. М. ездить верхом. Сначала он ездил плохо и все отставал от кавалькады на своей деревенской кляче. Ей было его жалко и она его поджидала. Потом научился хорошо.

Был в Народном суде свидетельствовать личность Мих<аила> Мих<айловича> Кустодиева. Присутствовал при тяжбе супругов о растрате мужем приданого жены после 13 лет супружеской жизни, а затем на деле их же о разводе. За супругу присутствовала ее сестра, и судья чуть было по ошибке не развел ее с чужим мужем. В описи приданого, между прочим, упоминались какие-то «махровые» простыни (вероятно, мохнатые!).

После Нарсуда зашли к Кустодиевым. Борис Мих<айлович> начал картину; в основу композиции положен один из старорусских этюдов (с забором).

Благовещение. Была Маруся. Я писал 1-ю главу своей книги о русских издательских знаках.

В Эрмитаже рассматривал рисунки Боттичелли к «Божественной комедии» Данте (находятся в Берлинском музее), изд<ание> fac-simile Lippman’a[593].

Заходил к В. К. Охочинскому, который передал мне, что И. И. Лазаревский очень доволен моей статьей для апрельского № «Среди коллекционеров»[594] и просит присылать следующие письма.

Был в Общ<естве> п<оощрения> худ<ожеств>. Наш милый «Пиквик» совсем хиреет, даже протокола не читали. Вышел альбом А. П. Остроумовой «Петербург». Цена выпуска предположена 3,5–5 миллионов[595].

Заходил на Постоянную выставку[596]. Можно отметить снова любопытный рисунок-гротеск Дормидонтова, 2 рисунка Н. Альтмана. «Заяц» — нескверно, а «голова петуха» уж очень дешево (!) по упрощенности форм, которые вовсе не так остро почувствованы. Пейзаж Богаевского (тушь) с обычной для него поэтичностью и завершенностью стилистического ансамбля.

Красив этюд Рылова «Зимняя ночь». У Остроумовой хороша акварель «Море», и «Коридор в развалинах», и большое «Море» (масло). Пейзаж Гауша (деревня, м<асло>). Несколько видов Питера Лаховского.

Женщины — Б. Григорьева[597].

Я видел «Азбуку» с рисунками Александра Гринева, изданную в г. Ревеле Акционерным издат<ельским> обществом «Варрак» (по новой орфографии)[598]. Книга оценивается в 2 000 000 по нашим деньгам, прислана в обмен один лист за 2 «советских» листа. Рисунки хорошие по выдумке и технике, кое-что напоминает С. В. Чехонина. Но бумага совсем макулатурная, рисунки и текст проступают с задней стороны.

По дороге встретился с П. Е. Рейнботом, с которым добрел почти до дому; мечтали о том, будь у нас деньги, какое бы издательство мы с ним затеяли. С «Кавказским пленником» дела, кажется, налаживаются[599].

Встретили Жоржа Вер<ейско>го. Инцидент с Серебряковой улажен. Г. С. исправил на камне ее портрет, стер плечи, и в таком виде он удовлетворил неосновательные претензии З<инаиды> Е<вгеньев>ны Серебряковой.

Разбирали со Стипом альбом А. П. Остроумовой. Выводы наши, довольно согласно, получились плачевные. Большинство листов — пустое место, робко по исполнению, слабо по выразительности, до некоторой степени их выручает роскошь издания, хорошая бумага, широкие поля и т. д., но в художественном отношении ее литографии совсем не удовлетворяют зрителя[600].

При таком положении дела предисловие, лучше сказать, «рецензия» Александра Н<иколаевича> Бенуа как-то жестко подчеркивает убогость художественного содержания альбома. Бенуа в этом предисловии сумел, со свойственной ему манерой, выругать, похвалив! А. П. <Остроумова-Лебедева> еще не читала, воображаю ее возмущение! Она, узнав о предисловии, уже протестовала, говорила, что если бы знала раньше, то сама бы поехала в типографию, остановила печатание и пр. Ядовитая особа.

Писал 1-ю главу о русских издательских знаках. Ходил навестить Алекс<андра> Вас<ильевича> в госпиталь[601]. У меня был П. Е. Рейнбот, он предлагает передать Пушкинскому Дому коллекцию отца (Puschkiniana)[602]. Вечером я ходил к Ю. П. Анненкову, но не застал его дома и прошел к П. П. Барышникову; смотрел его собрание, великолепен его Tiepolo и Tintoretto. 3 рисунка М. В. Нестерова к «Дмитрию-царевичу убиенному», несколько отличных Афанасьевых и два Судейкина; особенно интересен этюд Судейкина (м<асло>) с натуры. 1-й раз вижу вещь такого порядка, вполне реально, но красочно, декоративно. Отличный набросок Anquetain’ a (автопортрет) тушью. Акварель Morny(?) <нрзб>

У П. П. были А. А. Коровин, А. А. Барышников, Шапиро и Вербов. Говорили на тему, недавно мною разработанную в беседе с Шапиро.

Б. К. Веселовский сообщил о кощунственном ограблении двух церквей на Вас<ильевском> острове (между прочим, Андреевского собора). По этому поводу был разговор в нашем гравюрном «Декамероне». С. П. Яремич высказал ряд анархических парадоксов, приведших в священный трепет наших старичков. «Черт с ними, с алтарями, когда осквернены, поруганы вечные святилища — человеческие дома, жилища. Вот это действительно чудовищно! Алтари?! Так им, „верующим“ и надо, раз они не умеют охранить и отстоять то, что для них будто бы свято. Значит, этой святыни нет! Она — миф».

Видел Жоржа Верейского, он сделал литографиров<анный> портрет Н. И. Кареева и работает над автопортретом, но очень им неудовлетворен; говорит, что выходит «форменный идиот».

Говорил с Э. Ф. Голлербахом, который мне показывал новую книгу А. Волынского в изд<ательстве> «Полярная звезда» (новая марка Д. И. Митрохина)[603]. Говорили о Волынском, которого Розанов называл «христианствующим евреем»[604]. Оказывается, по словам Э. Ф., Аким Львович был на Афоне и привел в умиление монахов, которые (как и митрополит Антоний) убеждали его креститься, на что будто бы А. Л. ответил, что «для того, кто крещен духом, крещение водой не нужно»[605].

Заходил к В. К. Охочинскому, передал ему часть 1-й главы книги об издательских знаках. Он сообщил мне, что в конце месяца приезжает И. И. Лазаревский.

Был в ОПХ. Видел там «очень замечательный» (выр<ажение> С. П. Я<ремича>) лист Врубеля, вариант его рисунка^{61} года. (См. монографию о нем Яремича.) Подлинность его несомненна. На лицевой стороне и на обороте несколько штудий голов; на обороте 2 детские головки изумительного совершенства[606]. Еще там же была факсимильная копия Врубеля (перо) с рисунка П. П. Чистякова.

С кузеном В. К. говорили о Курилко; он описал несколько его современных композиций «Не убий»: ряд расстрелянных, пулевые раны, вдали — Голгофа. Советский nature morte — стол, на нем груды жемчуга, золота, камней, отрубленная женская рука с кольцами, на столе же зеркало. В нем отражение: окно — и там процессия с красными флагами, у окна красноармеец над трупом женщины. Картина «Голод» (написана до ужасов антропофагии) описана мною выше, при обзоре Передвижной выставки[607].

С картиной «Nature morte» произошла замечательная история. Курилко хотел ее выставить и советовался с Озолиным (с которым близко знаком). Тот полагал, что ее можно выставить, но на всякий случай показал ее в Чека. Там она произвела полный переполох; постановили ее уничтожить. С величайшим трудом Озолину удалось отстоять ее целость и вернуть художнику, которому вообще грозили из-за этого еще более серьезные «неприятности».

Я купил книги: 4 Евангелия — Волынского, Врубель — Эрес. Краткий очерк письменности и книгопечатания — Анисимова и «Омоложение по Штейнаху» — проф. Кольцова[608].

Заходил к Ф. Ф. Нотгафту, получил от него пробные листы к «6 стихотворениям Некрасова» с пометками Бориса Михайловича (корректурные); приглашение и входной билет на неосуществившуюся выставку «23-х художников» в ОПХ[609] и объявление о книге Некрасов — Кустодиев.

Сегодня Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа звал меня слушать балаганного деда в Театральном музее[610] к 7 ч. 15 м. вечера, но я вернулся домой только в 7 и, к сожалению, не попал.

Отправил письмо Оле.

Знаменательно! Упреки, которые «молодые» делают сейчас «Миру искусства», а именно: «сюжетность, литературность и пренебрежение к мастерству», точка в точку то же, что делал в свое время «Мир искусства» передвижникам. Вот уж поистине: «Как аукнется, так и откликнется!»

Ст<епан> Петрович подарил С. Н. Тройницкому книгу Felixʼa Kopera «Spis drukow epoki jagéellonskiej», Krakow, MCM, где имеется ценный материал по издательским и типографским знакам[611]. Заходил в издательство «Колос» и в «Основы» <нрзб>[612] относительно издательских знаков.

Занимался книгами из Голицынской библиотеки (Эрм<итаж>) (Издат<ельские> знаки). Просмотрел книгу «Vues pittoresques de l’Ecosse», Paris, 1826, с литографиями Boningtton, Deroy, Lami, Joly, Villenueve, David, Jacottet и др<угих> (лит<ография> Villian), листы и виньетки Бонингтона и заставки Лами ярко выделяются среди прочих. Поразительна сила нюансировки Бонингтона, особое мягкое «туше» и удары карандаша на первых планах[613]…

В Экспертной комиссии, как мне передавал^{62}, перешли на «самоснабжение» НЭП. Жалованье не платят, а выдают фарфором, бронзой, коврами, книгами; некоторые, напр<имер>, получили комплект «Старых годов», он получил часы Louis ХVI etc.

В гравюрном отделе покалякали, разговор был порнографический…

Г. С. Верейский начинает 2 новые литографии на камне. Дал мне портрет Н. И. Кареева и 2 рисунка цветными карандашами (виды Белозерска) для продажи. Вечером я ходил к П. П. Барышникову, у него А. А. Коровин, который тяжело заболел (астма). Снес ему рисунки Г<еоргия> С<еменови>ча. Он мне показывал чудесный рисунок Максима Воробьева «Пристань в Палермо», очевидно эскиз для его картины, находившейся(-ящейся?) в Петергофе (судя по надписи)[614].

Заходил к В. К. Охочинскому, который передал мне вновь вышедшую книжку Э. Ф. Голлербаха «Дворцы-музеи. Собрание Палей в Царск<ом> Селе» (издание «Среди коллекционеров»). Заходил в Общ<ество> поощрения художеств, где получил именной экземпляр альбома литографий А. П. Остроумовой «Петербург». П. И. Нерадовский по дороге рассказал мне о своем полете на аэроплане в имении Остроухова, закончившемся купанием в Москве-реке.

Был у Н. Е. Добычиной: она в истерике — Рубен[615] застрял где-то и не может вернуться к Пасхе, т. к. не может получить билета. У Н. Е. сердечные припадки, денег нет, Даня получил тут же 450 000 на «Вокруг Луны» Жюля Верна[616]. Было заседание Об<щества> Красного Креста под председательством М. В. Новорусского. Благодаря заступничеству О<бщест>ва вчера освобождено 14 человек[617].

Заходил к Яше Каплану; смотрел книги. На книге «Поездка в Кирилло-Белозерский монастырь» профессора С. Шевырева в 1847 г. — изд<ание> М., 1850 г. — знак типографии Имп<ераторского> Моск<овского> университета (овал и вензель) (ИМУТ).

Утром наклеивал и приводил в порядок свою коллекцию издательских знаков. Потом пошел к Барышникову. С продажей рисунков ничего не вышло. Я продал Бурцеву свой саблинский этюд.

Заходил к М. В. Новорусскому, взял для передачи в Арсенальную тюрьму 1 ф<унта> масла, а в Предварилке получил кулич и булку. Съездил, но неудачно — передачи нет. Придется снова ехать в понедельник.

Предпраздничная стряпня: куличи, баранина (пасхи нет!). Все было бы тихо и мирно, но буря разгорелась из-за каприза и ссоры Вади и Тамы с «освящением кулича»…

Провел дома. Рисовал пасхальный nature morte. У нас были Ваня Мух<ин> и А. А. Кавер. 1-й теплый день.

Утром ходил в Арсенальную тюрьму, носил передачу. Погода дивная, солнце печет, на Тихвинской улице в саду уже поет зябличек. Ночью дежурил в Эрмитаже с Л. А. Мацулевичем и Г. И. Боровкой.

Идя из Эрмитажа, заходил в книжные магазины, но только облизывался на книги, т. к. цены аховые, начиная с ½ миллиона и выше, а в кармане — чахотка… Надо бы достать «Типографский календарь на 1922», составленный Галактионовым[618] (500 000 р.). Видел марку изд<ательства> «Берег», М<осква>[619]. Вечером у нас был Стип, с которым провели весь вечер в дружеской беседе.

Беседовали: я, Стип и Б. К. Веселовский. Разговор зашел об Академии художеств в ту пору, когда был Борис Константинович. Это было в 1870-е годы. Он отлично помнит, как Репин писал свою программу «Воскрешение дочери Иаира»[620]. Б. К. часто заходил к И. Е. и видел, как подвигалась картина. Еще во времена Б. К. в Академии были В. Васнецов, В. Д. Поленов, Макаров, Ф. Васильев (человек чарующего впечатления на всех, кто с ним имел дело), Р. Судковский, талантом которого Б. К. восторгается, — он был чрезвычайно сосредоточенный, замкнутый, непорывистый и меланхоличный, всецело погруженный в свою работу. Был Урлауб, впоследствии уехавший в Мюнхен и влившийся в немецкую школу. Был довольно бездарный художник Лучшев, с которым произошла презабавная история. Во время Балканской войны главнокомандующий армией в<еликий> кн<язь> Николай Николаевич-ст<арший> прислал телеграмму с требованием прислать ему на театр военных действий «лучшего ученика Академии». Инспектор Евсеев слишком «буквально» понял эту фразу и к вел<икой> кн<ягине> был послан Лучшев!

Заходил к Нотгафту, его не застал, но дома был Г. С. Верейский. Ел<ена> Ник<олаевна> уехала в 1-й день Пасхи. Пришли супруги Лебедевы (худ<ожник> Влад<имир> Лебедев), с которыми я познакомился.

Прошел к Кустодиевым. Бор<ис> Мих<айлович> сделал линогравюру — портрет В. Д. Замирайло; пробные оттиски показывал мне. Написал также 3-ю картину на старорусские мотивы: «Лето» (купальщицы)[621]. Пожалуй, наиболее удачную из всех трех. Видел раскрашенный экземпляр Некрасова, раскраска нежная и очень удачная. Смотрели с Б. М. только что вышедшую в изд<ательстве> «Аквилон» книжку Лескова «Тупейный художник» с илл. и украшениями М. В. Добужинского[622]. Альбом А. П. Остроумовой «не одобрили».

М. М. Кустодиев уезжает завтра на Кавказ.

Кое-что из слухов о Ф. И. Шаляпине. Рассказывают 2 версии о «неприятностях», котор<ые> он пережил в Лондоне. 1-й рассказ — к Ф. И. явилась «депутация» от русских, он вышел к ним в гостиную. Оказались там четверо «джентльменов». Не говоря ни слова, один из них подошел и ударил Шаляпина по физиономии, и, пока тот успел «прийти в себя», они повернулись и ушли.

Рассказ 2-й. Во время одного из спектаклей или концертов ему был поднесен венок с надписью — что-то вроде: «Хаму при царях и холопу при хамах» (за точность передачи не ручаюсь). Да! До чего дошло огрубение и озлобление. Эмиграция развлекается! Зато здесь Шаляпина ожидали овации, превосходящие всякую меру. На вокзал был выслан для встречи оркестр музыки, тосты, речи…[623] (c’est trop!^{63})

Вернулся домой поздно, около 12 ночи. Оказывается, ко мне заходил Я. М. Каплан, принес рисунок A. Edelfeld’a, 9 февр<аля> 1896 года, портрет В. А. Беклемишева, постертый и засаленный. Просил совета относительно его чистки и фиксирования. Принес посмотреть Album autographique, 1867, Paris, где среди массы хлама есть чудеснейшие рисунки Puvis de Chavannes’а, Daubigny, Corot, Rousseau, Harpignies, Courbet и многих других[624]. Еще принес незаконченный, но очень хороший рисунок Макарова «Портрет молодого человека», изображенного сидящим на стуле в Павловском вокзале. 1874 (?).

Утром был Я. М. Каплан, с которым мы условились относительно «реставрации» рисунка Эдельфельда (портрет Беклемишева).

Я чувствую себя разбитым; остался дома.

По болезни остался дома. Писал для «Среди коллекционеров».

Именины Вади. Оставался дома. Ходил гулять, сделал рисунок на Воскресенской набережной — Литейный мост (ледоход).

Утром ходили гулять с Кусей. Прошли по набережной до Водопроводного пер. и дальше по Шпалерной до Смольного собора, где посидели на ступенях собора, греясь на солнышке (сердце сжимается от глубины разрушения старины). Состояние Аракчеевских корпусов плачевное[625]. Здание Оф<ицерской> кавалер<ийской> школы растаскивается по кирпичам и балкам, флигеля Смольного «облезли», стекла повыбиты, разрушение идет все глубже и глубже[626].

Вечером был у П. П. Барышникова. Картины и предметы искусства все падают и падают в цене. П. П. передал мне любопытное mot Шимановского. Он сообщил, что, мол, художники образовали стачку — повысили цена за свои картины (?!), «но и мы (т. е. „коллекционеры“ и „меценаты“ (!)) образовали локаут — перестали покупать у них! Посмотрим, чья возьмет?». Хороши гуси!

П. П. сообщил мне, что А. А. Коровину вернули квартиру и обстановку и есть большая надежда, что будет возвращено все его собрание (картины, фарфор и пр.)[627].

В мое отсутствие был Г. С. Верейский (нарисовал портрет Куси)[628].

Я получил от П. П. рисунок Максима Воробьева «Пристань в Палермо».

Г. С. сообщил, что Ел<ена> Пав<ловна> видела Олю, которая хорошо выглядит, бодрая[629]. Слава богу!

Я читал рассказ Валерия Брюсова: «Дни и ночи» (сборник изд<ательства> «Скорпион»)[630].

Был в Эрмитаже. Заходил к В. К. Охочинскому, который просил ускорить статью об издательских знаках.

Был у Г. С. Верейского, который показывал мне свои последние работы: автопортрет, портрет Елены Николаевны в профиль. Отнесли вместе с ним камень с его новой литографией «Вид у Тучковой набережной». Познакомился с арх<итектором> Любарским, у которого видел новые первые оттиски 3-го opus’a Б. М. Кустодиева «Прогулка купчихи» (чудесно) и портрет Н. И. Кареева (лит<ография> Г. С. Верейского). Любарский завел себе кустарную литографию и работает. Подарил мне издат<ельский> знак для издательства Ком<итета> внутр<енних> дел и ex libris Каплуна его работы.

Был у Б. М. Кустодиева, застал его за работой картины на современную тему: «Ломка дома, похороны и „хвост“»[631]. Пообедал у них.

У нас была мама и осталась ночевать.

В Эрмитаже занимался изучением рисунков G. B. Tiepolo.

Борис Мих<айлович> К<устодиев> работает над литографией на камне: родители выбирают приданое для своей дочери (крестьянская сцена)[632]. Техника построена на игре нежных оттенков, полутонов вплоть до самых глубоких. Композиция очень тесная, «ядреная». Мастерство Б. М. достигает здесь большой силы. Жаль, если при манипуляциях в мастерской Любарского она утратит эту блестящую игру техники!

Жорж рассматривал oeuvre Livens’a (собр<ание> Ровинского)[633]. Он мечтает о поездке к семье в деревню; хочется освежить впечатления, набраться новых. Но ввиду тяжелых материальных условий времени не видит почти возможности осуществить эту поездку. М. б., ее удастся соединить с «заказом», т. е. выполнением серии литографий русского деревенского быта и природы. При этом, конечно, материальная сторона нисколько не будет связывать свободы художественного подхода к задаче. Это мыслится как ряд мотивов без заранее предусмотренного содержания — ветка дерева, так ветка, то внутренность избы, жанровая сцена, пейзаж и т. д. Ф. Ф. Нотгафт («Аквилон») «благославляет» Г<еоргия> С<еменови>ча на это дело[634].

Г<еоргий> С<еменови>ч говорит, что общение даже с самыми высокими образцами искусства, даже с такими, как Дюрер, в конечном счете притупляет всякую восприимчивость. Чувствуешь, что вот-вот и «Дюрер станет противен», испугаешься и бросишь его на время…

Заходил к В. К. Охочинскому, от которого получил № 3 «Среди коллекционеров» и письмо от И. И. Лазаревского с прибавкой еще одной записки, где он просит позондировать почву у Бенуа, не согласится ли он иллюстрировать пушкинские «Повести Белкина», а если нет (Кустодиева он «отводит», т. к. пушкинская романтика не в его, мол, плане, а одним мастерством не возьмешь), то просит указать кого-нибудь из молодежи. Надо будет переговорить с А. Н. Бенуа и спросить его совета; думаю, что, м<ожет> б<ыть>, Г<еоргия> С<еменови>ча может заинтересовать эта работа[635].

Ф. Ф. Нотгафт подарил мне свое издание «Тупейного художника» Лескова (с илл. М. В. Добужинского)[636] и проспект «Аквилона» с виньеткой Д. Д. Бушена.

В промежутке между Эрмитажем и заседанием в Кубу сходил к Б. М. Кустодиеву; снес ему часть своей коллекции литографий (французы и альбом Степанова и «Ералаш»[637]). Часть из них просмотрели. Б. М. в восторге: «Вот чего у нас совсем нет, это способности иллюстрировать саму жизнь, а не литературу, — говорил Б. М. — качество, которое в высокой степени присуще французам». Много мы с ним разбирались в технических тонкостях, и Б. М. скорбит о «негодности средств», имеющихся сейчас (нет нужного набора карандашей и пр.), а также небрежности технических манипуляций, следующих за нарисованием изображения на камне. Много навыков утрачено и опять надо, форменно, открывать Америки!

Б. М. целое утро работал над своей литографией «Выбор приданого», а при мне сел за продолжение картины «Сцена Питера» (современная).

Б. М. мечтает о сюитах литографских. 1-я — современный Петербург (виды, типы, быт). 2-я — русская деревня[638].

Я подарил Б<орису> М<ихайлови>чу женский портрет — литографию Греведона[639], за это он обещал мне раскрасить оттиски в моем экземпляре «6 стихотворений Некрасова».

День чудный, солнце, белые облака. Б. М. говорит, что он старается даже не смотреть в окно, т. к. природа с ее красой фактически нам недоступна в нашей тюрьме. Ведь никуда не поедешь. Несбыточные мечты. Так лучше уж не бередить душевные раны.

А вот М. В. Добужинский все-таки уехал в Холомки![640]

Поездка в Старую Руссу, о которой мечтают Кустодиевы, вряд ли возможна. Б. М. говорит, что, пожалуй, уедешь, да так там и останешься.

Купил «Типографский календарь» на 22 г. Галактионова и «Руслана и Людмилу» с иллюстрац. Б. М. Кустодиева, сделанные им еще в 1919 году[641].

Показывал А. Н. Бенуа и С. П. Яремичу письмо Лазаревского, где он просит содействия к привлечению Ал<ександра> Ник<олаевича> Бенуа или кого-нибудь из молодых художников к иллюстрированию «Повестей Белкина» А. С. Пушкина. По этому С. П. сострил, что надо попросить иллюстрировать «Повести Белкина» — художника Белкина.

С Э. К. Липгартом просмотрели все примитивы, предназначенные для выставки. Вот их перечень:

1) Дуччьо ди Буонинсенья (сиен<ской>школы (около 1260–1319) — «Распятие», идет из собрания кн. Гагарина, б<ывший> вице-презид<ент> Ак<адемии> художеств. Оригинал (или лучший вариант) этой картины хранится в Лондоне, в Buckingham Palace[642]. Превосходна композиция двух толп, окружающих распятого Христа.

2) Сиенский мастер начала ХIV в. «Богородица во славе» (Маэста). По мнению Э. К. Липгарта, автором этой великолепной картины является Pietro Lorenzetti, ученик Дуччьо. Это его раннее произведение. В подтверждение Э. К. приводит сиенскую «Madonna col Figlio», ретабль в Arezzo, «Мадонну с ангелами» во флорентийских Uffizi и «Мадонну со святыми» в Умбрии[643].

3) Тосканский мастер первой половины ХIV в. круга Джотто. «Благославляющий Спаситель» (tondo). По мнению Д. В. Айналова, автором картины был Джоттино (уч<еник> Джотто)[644].

4) и 5)Тосканский мастер первой половины ХIV в. «Св. Иоанн» и «Св. Франциск» идут из собрания кн. Гагарина (Русс<кий> музей), напоминают по манере и типу Мазаччо (но ранее его) (Э. К. Липгарт)[645].

6) Неизв<естный> ит<альянский> художник ХIV в. круга Джотто. «Богоматерь, окруженная ангелами и святыми» (из галереи Эрмитажа)[646].

Неизвестный итальянский художник середины ХIV в.

7) Распятие. 8) Двое святых. Центральная и левая створки триптиха (?). Яркие фигуры (красн<ая>и син<яя>) на очень темном фоне[647].

Тосканский мастер середины ХIV в.

9) «Св. Иаков». 10) «Св. Ромуальд»[648].

11) Тосканский мастер ХIV в. круга Орканьи. «Св. Иаков Старший»[649].

12) и 13) Североитальянский мастер второй половины ХIV в. «Св. Бенедикт» и «Св. Понциан», по мнению Э. К. Липгарта, Нардо Cione detto Orcagna (уч<еник> Дадди), опред<еление> Лазарева (Москва)[650].

14) Неизвестный мастер середины ХIV в. «Ангел», по мнению Э. К. Липгарта, тосканской школы[651].

15) Неизвестный североитальянский (?) мастер конца ХIV в. «Святой монах, или Неизвестный святой»[652].

16) Аньоло Гадди — флорент<ийской школы> † 16 окт<ября> 1396 г. «Богоматерь со Св. Младенцем» (картина поступила в Эрмитаж из Новгорода, находилась в Юрьевом м<онасты>ре, а затем в Древлехранилище) (воспроизводится в каталоге)[653].

17) Неизвестн<ый> сев<еро>итал<ьянский> художник середины ХIV в. «Св. Христофор с Младенцем Христом» круга Джотто (по мн<ению> Э. К. Липгарта)[654].

18, 19) Неизвестный (умбрийский?) художник второй полов<ины> ХIV в. «Св. Стефан» и «Св. Лаврентий» (Первомученики)[655].

20) Тосканский художник конца ХIV в. «Архангел Михаил»[656].

21) Тосканский художник конца ХIV в. «Дева Мария, внемлющая Благовестию», очень интересная картина, чудное лицо, большого реализма, круга Джотто (Э. К. Липгарт)[657].

22) Джентиле да Фабриано, умбрийск<ой> шк<олы> (1378–1428). «Богоматерь со Св. Младенцем, окруженная ангелами», происходит из собрания Строганова.

Venturi признает ее за Дж. да Фабриано и воспроизводит в своей «Storia dellʼ Arte Italiana» и одной статье. Несколько раз воспроизводилась. (Будет воспр<оизведена> в каталоге!)[658]

23–27) Джентиле да Фабриано. Умбр<ийской> шк<олы> или художник его круга. Часть большого ретабля. (Будут воспроизведены в каталоге.)

Св. Николай Чудотв<орец>

Св. Евангелист Иоанн

Св. Виктор

Св. Евангелист Марк

Св. Людовик Тулузский. По мнению Айналова, Bonfigli[659].

28) Фра Филиппо Липпи, флорент<ийской> шк<олы> (около 1406–1469). «Видение Св. Августина». Была на 1-й Эрмит<ажной>выставке (из собр. Ольденбургского)[660].

29) Умбрийский (?) худ<ожник> ХV в., близкий к Липпо Липпи. «Мадонна между двумя ангелами» (узкие глаза, что-то китайское в типе мадонны). По мнению Э. К. Липгарта, Bonfigli[661].

30) Пьер Франческо Фиорентино, фл<орентийской> школы сер<едины> ХV в. «Богоматерь со Cв. Младенцем, св. Иоанном Крестителем и св. Августином» (атрибуция принадлежит Э. К. Липгарту). Из собр. Воейкова[662].

31) Маттео ди Джованни, сиенской школы (1435–1495). «Богоматерь со Cв. Младенцем и двумя св. монахами» (один из святых — Антоний Падуанский) из собр. Строганова[663].

32–35) Сандро Боттичелли, флор<ентийской>школы (1444/5–1510).

«Дева Мария, внемлющая вести Архангела».

«Архангел Гавриил, являющийся перед Марией».

«Св. Доминик».

«Св. Иероним».

Из собрания Строгановых[664].

36) Пьетро Поллайуоло (?), флорентийской школы (1443–1496?). «Богоматерь со Св. Младенцем» из собрания Рудановского, немного записанная, но прекрасная вещь[665].

37) Неизвестн<ый> худ<ожник> флорент<ийской> шк<олы> ХV в., подражатель Боттичелли. «Поклонение Младенцу Христу»[666].

Подражатель довольно-таки ремесленный (Э. К. Л<ипгарт>).

38) Якопо дель Селлайо, флорорентийской школы, работ<ал> между 1442–1493 гг. «Христос в гробу, поддерживаемый Богоматерью». (Атрибуция принадлежит Э. К. Липгарту.)[667]

39) Лоренцо ди Креди, флорент<ийской> шк<олы> (1457–1537). «Богоматерь со Св. Младенцем, св. Иоанном Крестителем и спящим св. Иосифом» (из собр. Кочубея). Великолепная картина[668].

40) Мастерской Лоренцо ди Креди. «Св. Семейство со св. Иоанном Крестителем» (из собр. Кочубея)[669].

41) Филиппино Липпи, флорент<ийской> школы (1457–1504). «Благовещение» (из собр. Строганова)[670].

42) Раффаэллино де Карли, флорент<ийской> шк<олы>, конца ХV в. «Богоматерь со Cв. Младенцем» (атрибуция Э. К. Липгарта)[671].

43) Пьеро ди Козимо (?), флорентийск<ой> шк<олы> (1462–1523). «Мадонна» (тондо). По мнению Э. К. Липгарта, не сам Пьеро, а подражатель его искусству[672].

44) Пьетро Перуджино, умбрийской школы (1446–1523). «Богоматерь со Св. Младенцем» из собрания Строганова, превосходная картина[673].

45) Его же — «Плач над телом Христовым», из собр. Кочубея (выставлена сейчас в гал<ерее> Ист<ории> живописи!)[674].

46) Подражатель Луки Синьорелли (1441?–1523), умбрийско-тосканской школы. «Поклонение пастырей Младенцу Христу» (tondo) (атриб<уция> А. Н. Бенуа); по мнению же Э. К. Липгарта, скорее подражатель Пьеро ди Козимо[675].

47–48) Умбрийский художник круга Пинтуриккио.

Две доски, украшавшие некогда свадебные сундуки, — сюжеты, заимствованные из жизни Сципиона Африканского (из собр. Руссова — Галер<ея> и затем кладов<ая>Эрмитажа)[676].

49) Джованни Спанья, умбрийской школы (работал между 1516–1531 гг.). «Богоматерь со Св. Младенцем»[677].

50) Синибальдо Иби, умбрийской школы (работал между 1500–1550 гг.). «Богоматерь с благославляющим Cв. Младенцем» (атрибуция Э. К. Липгарта)[678].

51) Болонский мастер ХV в. круга Л. Косты. «Портрет неизвестной», очень жесткая и неприятная вещь[679].

52) Франческо Франча, болонской школы (1450–1517). «Богоматерь со Cв. Младенцем» (из собр. Ольденбургской)[680].

53) Его же — «Богоматерь со Cв. Младенцем и святыми Антонием Отшельником и Домиником». Чудесная картина, переданная в Эрмитаж из Аничковского дворца[681].

54) Неизвестный болоно-феррарский художник круга Франчи. «Богоматерь со Cв. Младенцем, св. Иоанном и св. Георгием». По мнению Э. К. Липгарта, ранняя (?) Франчи, пейзаж носит еще совсем феррарский характер[682].

55) Североитальянский художник начала ХVI в. «Портрет молодого человека». (А. Н. Бенуа относит его к болонской школе.)[683]

56) Бартоломео Виварини, венецианской школы (1432–1499). «Богоматерь со Св. Младенцем» — замечательная колористически и фактурно картина. (Будет воспроизведена в каталоге.)[684]

57) Марко Марциале, венецианск<ой> школы (работал между 1489–1507 гг.). «Плач над телом Христовым» — несомненная имитация Беллини[685].

58) Североитальянский художник конца ХV в. «Богоматерь со Св. Младенцем»[686].

59) Венецианский художник круга Винченцо Катены (†1531). «Богоматерь со Св. Младенцем и святыми Петром и Иеронимом». (Св. Иеро-ним как кардинал в перчатках.) (Перстень надевался поверх перчатки. (Э. К. Липгарт).)[687]

60) Неизвестный художник миланской школы круга А. Боргоньоне (1440/51–1523). «Благословляющий Спаситель»[688].

Заходил к В. К. Охочинскому — в магазин какая-то дама приносила книги, среди них — «История Донского казачества»[689], которую я условился купить за 500 тыс. руб. Я заходил в магазин к<нигоиздательст>ва «Мысль», где видел только что вышедшую книгу в издании «Petropolis» «Русские книжные знаки» (текст П. И. Нерадовского и А. К. Соколовского), выпускная цена 9 000 000 руб. (!)[690] Ю. В. Татищев, бывший в магазине со мной, обещал мне эту книгу как гонорар за сделанный мной для него ex libris. Издатель «Мысли» предлагал мне написать предисловие к книге о кн. знаках С. В. Чехонина[691].

Заходил в «Petropolis». Я. Н. Блох сообщил, что себестоимость книги об ex libris’ах обошлась в 600 000 руб. (?)

Заходил к В. К. Охочинскому, говорили о нашей книге[692]. Я был в ОПХ. На Постоянной выставке гвоздем, несомненно, является эскиз Н. Н. Ге к его «Распятию», (момент беседы Христа с разбойником)[693]. Очень хорош nature morte Авлас, pendant к прошлому, 3 рисунка М. Шагала, рисунки Бориса Григорьева и довольно большая его картина «Прогулка» (зима)[694]. «Степь» Павла Кузнецова; картина Н. Дормидонтова «Возвращение рыбаков (?)» очень интересная, хорош эффект освещения от фонаря.

Я купил «Историю донских казаков» Ригельмана, изд. 1846 (М.) за 500 тыс<яч> р. Купил также H. Delaborde, La gravure (500 т<ысяч> р.)[695].

У нас была В. И. Брюллова.

Заходил в магазин к В. К. Охочинскому. Он предложил мне «сватать» картины мирискусников для продажи в Москву, Нижний Новгород и пр., рассказал любопытную историю. Ядро передвижников находится в Москве. Председатель группы в СПб., А. В. Маковский, представил президиуму в Москве Савицкого и Кучумова в члены Товарищества и, между прочим, сообщил об участии М. И. Курилко в качестве экспонента[696]. Ответ получился самый неожиданный. Савицкий — под сомнением (прошел большинством всего 2-х голосов) и не избран, Кучумов — забаллотирован, а Курилко — избран единогласно. В Питере — буря, Маковский снова пишет письмо и настаивает на Савицком и Кучумове. Курилко, который вовсе и не искал членства в Т<оварищест>ве, хочет отказаться от этой чести из-за создавшегося неловкого положения. В. К. описывал его 6 символических композиций, часть которых я упоминал уже выше. Новое произведение «Цена крови» (отрубленная голова на «Правде» и 2 пары рук. 1-я: одна на деньгах, другая с фотограф<ической> карточкой. 2-я: тянется к деньгам; в чернильнице отражение Адмиралтейства)[697].

Один американец хотел купить «Голод» Курилки на Передвижной, ему сказали, что картина «не продается», на что тот ответил, что таких вещей в мире нет, которые нельзя было бы купить (sic!). Тогда ему предложили обратиться к самому художнику, и М. И. спросил за «Голод» 150 000 долларов. Между прочим, В. К. обратил мое внимание, что трещины на стене в картине «Голод», если вглядеться, изображают чудовищ, пожирающих детей.

Бродили с В. Ф. Левинсон<ом>-Лессингом по книжным магазинам. Я и он купили по 1 экз. книги «Кооперация и искусство» со статьями Грабаря, Эфроса, Романова и друг.[698]

На засед<ании> Кр<асного> Кр<еста> пришел слишком рано и так был утомлен, что не в состоянии был снова идти.

Сегодня и завтра прием произведений на «Мир искусства» в Аничковском дворце[699].

Пролился «золотой дождь» на ученых[700]. Получилась сплошная юмористика. Гора родила мышь. Несколько месяцев работала комиссия, списки дважды рассматривались в Москве, и в результате самое неожиданное распределение и, главное, сумма выдачи совершенно невероятная — дай бог проехать раз на траме! Расценка по «мартовскому курсу» Нарком-фина (1 р. = 200 000 р.). За 4 месяца 1-й разряд (5 р. зол<отом>) получит 4 «лим<она»>, а высший (5-й разр<яд>) — 40 000 000 <рублей>, да еще вычеты в Кубу и «Объединенный совет»!

Для характеристики невероятного «хаоса» — список получивших по Эрмитажу (и в скобках некоторых посторонних, но знакомых лиц из музейного мира).

1-й разр<яд> (5 р. зол<отом>) (общ<ее> кол<ичество> 638 чел.)

Автономов, Бич, Гаршина-Энгельгардт, Доброклонский, Ернштедт, Левинсон-Лессинг, Прокопе-Вальтер, Углова (Талепоровский, Эвальд Б. В.).

2-й разр<яд> (7р. 50 коп. зол<отом>; общ<ее> кол<ичество>^{64})

Бауэр, Боровка, Бушен, Вейсенбергер, Веселовский, Воинов, Гамалов-Чураев, Гесс, Головань, Жарновский, Крюгер, Кубе, Лисенков, Максимова, Мацулевич Л. А., Придик, Ракинт, Татищев, Тревер, Фасмер, Флиттнер, Эрнст и Яремич.

3-й разр<яд> (12 р. 50 коп. зол<отом>; общ<ее> кол<ичество> 459 чел.)

Орбели, Ретовский, Струве и Тройницкий.

4-й разр<яд> (25 р. зол<отом>; общ<ее> кол<ичество> 83 чел.)

Айналов и Вальдгауер.

5-й разр<яд> (50 руб. зол<отом>; общ<ее> кол<ичество> 26 чел.)

Бенуа.

Из посторонних во 2-ю группу попали, между прочим, Брюллов Б. П., Голлербах, Казнаков, Кверфельд, В. К. Лукомский, Нерадовский, Околович, Пунин, Сиверс, Щавинский, Щуко. В 3-ю — П. П. Вейнер.

И. М. Лазаревский прислал им<енной> экз<емпляр> «Собр<ание> Палей»[701]. Е. Г. Лисенков хочет продать за 12 м<иллионов> р. принадлежащий ему чудесной рисунок С. Ю. Судейкина (акв<арель>) к «Тщетной предосторожности» (старик)[702].

Я заходил в магаз<ин> В. К. Охочинского. Какой-то гражданин приносил Четьи-Минеи, изданные при Алексее Михайловиче (большая редкость) в кож<аном> переплете, отличной сохранности. Просит за них 1500 руб. зол<отом> (что сейчас составляет 30–45 миллиардов р.!!!). Сомнительно найти сейчас покупателя у нас в России! Разве что такая книга (которая в России известна не более чем в 10 экземплярах) могла быть приобретена какой-нибудь государственной библиотекой в Европе или в Америке?![703]

Слышал, что русская миссия в Лондоне живет в шикарном коттедже и «шире», чем какое-либо другое посольство (Крас<ин?> — 2 %)[704].

С В. К. Охочинским прошлись до Мих<айловской> улицы, откуда я проехал к Б. М. Кустодиеву.

Борис Мих<айлович> начал новую картину «Сенокос» — широкие поля, копны сена, небо в плотных кучевых облаках; на первом плане под стогом сена спит раскинувшись девка (моделью послужила Ирина К<устодиева>, с которой Б. М. сделал хороший рисунок в альбоме)[705]. Все время, которое я провел у Б. М. (до сумерек), он работал над картиной. Работает чрезвычайно быстро и прямо намечает нужный тон. Все время отъезжает на своем кресле и смотрит, говорит, беседует, а сам — весь в картине; внезапно бросает разговор и быстро-быстро начинает прокладывать краску. Неожиданно вырастает весь terrin^{65}, далекие кусты, даль, стог сена; облака меняют свои формы и тени. Б. М. говорит, что он любит закончить совершенно какую-нибудь часть картины, например небо, не трогая остального, затем также а la prima^{66} написать остальное… Такую, довольно порядочную картину ар<шина> 1 ½ в кв<адрате>, он заканчивает иногда в 3–4 дня, совершенно. Б. М. иногда, написав композицию, счищает ее всю, пишет снова, опять счищает и т. д. Одна «Осень», что висит в мастерской (бульвар на Волге), явилась на этом полотне уже 9-й композицией, чего-чего только не было на ней!

Б. М. говорит, что в большинстве случаев он придерживается мудрого правила, высказанного кем-то из художников, писать сначала то, что хочешь, а затем удалять лишнее и оставлять только необходимое.

Б<ориса> М<ихайлови>ча никуда не тянет, хочется работать целыми днями, без отдыха, не хочется даже смотреть в окно: небо куда-то манит, будит воспоминания и дразнит. В душе теснятся образы, которые ищут воплощения.

Б. М. показал мне свое предпоследнее произведение, начало и середину которого я видел. Это — современный Питер: в центре — сломка дома, торчит труба на груде кирпичей и мусора, копошатся «граждане»[706]. Часть из них с остервенением валит веревками стену, один ломом долбит трубу, в куче мусора — горшок от ватерклозета, у ворот, которые ломаются, две бабы ругаются из-за доски. Перед ломкой — забор из старых вывесок, вдали виднеется Исаакий; немногие дымки вздымаются к туманному, мглистому небу. Мимо проходит четверо калек на костылях: у них всего три ноги на четверых, мужчина и женщина везут гроб. Улица в ухабах, а на первом плане очередь, уходящая за оба края картины. Как говорит Б. М. — «платоновская идея» очереди: все равно за чем и куда… Мешки за плечами, санки, сборная одежда — все атрибуты современного быта… Несмотря на нагромождения деталей, в сущности, совсем нет шаржа. Все это мы видели и видим, увы, слишком часто, постоянно и много!

На столике у Б. М. стоит деревянная статуя раб<оты> Коненкова «Анчутик», старик с козьими или коровьими ногами, древний русский бог. Эту статую Б<орису> М<ихайлови>чу подарил Шимановский, получивший ее от самого Коненкова[707].

Как всегда у С. Т. <Коненкова>, изумительно использован материал, говорящий сам за себя; очень тонко выражение лица, плоского, но очень энергичного.

Приходил к Б. М. д<окто>р Гизе, лечивший некогда Б<ориса> М<ихайлови>ча.

Б. М. сообщил мне, что в Москве образовалось общество художников, поэтов, писателей (??!), взявших себе кличку «ничевоки»[708], которая ясно говорит о «сумме идей» о<бщест>ва = 0. Они читают доклады, устраивают диспуты. Говорят приблизительно следующее: смотрите на нас — мы живы, здоровы, веселы и ничего не делаем, нам ничего не надо — это и есть искусство, другого искусства не надо. Б. М., конечно, возмущается!

Возмущается и Анненковым, который, ища популярности, выступал с каким-то номером в цирке(!)[709].

«Как хотелось бы писать картины не красками, а единым напряжением воли!» (Б. М. К<устоди>ев).

Б. М. рассказал свой сон, который видел сегодня. Будто он стоял у окна и обладал какой-то сверхъестественной силой, исходившей из его рук. Он будто бы направлял свою руку к какому-нибудь отдаленному предмету, и тот загорался (дом и пр.), еще будто бы у него в руках был деревянный брусок, заостренный вроде карандаша, и его-то он и наводил на <предметы?>, эту зажигающую на расстоянии силу он чувствовал именно в кисти руки.

Кира и Ирина ушли, мы втроем остались. Сумерки. Беседа. Борис Михайлович посвистывал, подражая соловью, канарейке, иволге, писку цыпленка — замечательно виртуозно. Вспоминал, как он приводил в необычайное волнение курицу, подражая писку заблудившегося цыпленка. Наседка бросала цыплят и начинала метаться, искать «воображаемого цыпленка». А то поздно ночью, возвращаясь с Ю. Е. верхом через заснувшие деревни, Б. М. начинал лаять тонким собачьим лаем и поднимал, к неудовольствию Ю. Е., всех деревенских псов.

Б. М. вспоминал, как однажды, ранней весной, ему пришлось наблюдать обучение песни молодых соловьев старыми. Он приехал со Стеллецким, поселились против Кинешмы, на другом берегу Волги. И вот ясно слышали, как молодой соловей начинал петь, умея делать 2–3 колена; старый продолжал 4-е, 5-е и т. д. Молодой снова запевал сначала на новом колене, «срывался» и снова запевал…

Вспоминали грозы. Когда Б. М. юношей жил в Гатчине в доме конвойного казака, сдававшего на лето свой дом, однажды, во время дождя, они сидели на оттоманке, устланной коврами, вдруг к окну довольно медленно придвинулся светящийся фосфорическим блеском шар, залетел в куст сирени и там, неожиданно, разрядился оглушительным ударом. Ощущение невероятно жуткое.

Ю. Е. и Б. М. вспоминали грозу в Швейцарии, когда они попали в центр грозовой тучи. Трудно описать это ощущение ужаса.

Будучи на Кавказе около Батума, Б. М. со своим зятем ехали в огромном лесу (папоротники в рост человека, лопухи — как зонтики, древесные грибы невероятной величины), неожиданно разразилась страшнейшая гроза. Они слезли с лошадей и стали под могучую ель или пихту. Мгновенно тропинки превратились в потоки. Переждав грозу, тронулись в обратный путь. Лес представлял необычайное зрелище бурелома: приходилось перелезать через могучие стволы, объезжать сваленных вековых великанов…

Еще гроза в Италии, около Милана, когда гроза неслась вместе с поездом.

Борис Мих<айлович> очень любит Уэллса, просил меня принести ему «Машину времени», «Невидимого», «После дождика в четверг» и Честертона — «Тот, который был четвергом».

Смотрели мое собрание литографий. Б. М. восторгался многими листами. Особенно его пленяет Гаварни и Энгр (одалиска).

Электричество зажглось поздно, в 11 ч., и я пошел домой. Шел теплый весенний дождь, темнота, шлепанье по лужам…

Предполагаемая прогулка за город не удалась — дождь зарядил беспросветный.

Тамсины именины; я и Вадя подарили ей гравюры и картинки, Куся — сочинения Гончарова.

Я и Куся сходили к П. П. Барышникову. Он продал своего Малявина (рис<унок> бабы) за 15 мил<лионов> р<ублей>. Продает свои рисунки: В. А. Серова костюм к «Юдифи» и портрет генерала Безобразова (?)^{67} за 30 мил<лионов> р. оба, Коровина, декор<ативный> эскиз (м<асло>) за 40 м<иллионов> Борисова-Мусатова — деталь «Реквиема» за 75 м<иллионов> р. (Шимановский предлагал ему 50 м<иллионов> р.) и пейзаж Б. Григорьева из цикла «Расея» (темп<ера>) за 35 м<иллионов> р.[710]

А. А. Коровин еще не получил, но на днях получит свое собрание фарфоров.

Вечером писал статью для майского номера «Среди коллекционеров». Читал В. Хвощинского «Тосканские художники» и П. Муратова, т. 1, «Образы Италии», главу о Сиене[711].

май

Утром написал и отправил письмо И. И. Лазаревскому. Писал карточки для эрмитажной выставки итальянских примитивов.

Умер Василий Иванович Денисов[712] (см. дневник, 12.VI.1922).

В Эрмитаже занимался итальянскими примитивами. С Кусей были в магазине «Катнас», в ОПХ, где взяли картину Кустодиева «Купальщица» (собр. Н. И. Гордова) и отнесли ее к Ф. Ф. Нотгафту, и Г. С. обещал ее отнести на выставку «Мира искусства». Г. С. Вер<ейский> подарил мне оттиск своей литографии «Портрет Э. Ф. Голлербаха» 1 état (с плечами), есть еще état — одна голова, в виде, этак, пасхального яичка![713] Рожа богомерзкая. Писал статью об итальянских примитивах.

Заходили с В. К. Охочинским к антиквару на Басс<ейной> ул., где В. К. купил эротическую фарфоровую группу «Гренадер и девица».

Утром пошел к Бор<ису> Мих<айловичу> Кустодиеву, куда затем пришли Д. М. Городинский и В. К. Охочинский, намеревавшиеся купить у него «Лето» (купанье). Перед их приходом говорили с Б. М. о литографиях, о Домье. Домье не особенно-то «трогает» Б. М., он находит его грубым и не таким мастером, как Гаварни[714].

Разговор и современные сплетни. Говорили про вновь открывающийся антикв<арный> «трест» «Аполлон», где участвуют Монахов, Ксендзовский, Ростовцев, Бродский, М. И. Курилко[715]. Участвует и еще ряд лиц, не фигурируют в официальных списках (плакатах), между прочим, Шаляпин… Капитал до 100 миллиардов (!!??). В. К. получил приглашение на открытие в субботу 6.V, стиль которого (приглашения) невероятен.

В. К. рассказывал Б<орису> М<ихайлови>чу, что из коммерческих соображений И. И. Бродский уверял одного «недостаточно осведомленного» москвича, что Б. М. умер, и убеждал его приобрести одну его картину, говоря, что теперь он уж ничего, мол, не получит, что цены на его «посмертные» произведения страшно возросли. То же самое он утвер-ждал и про Репина (т. е. что он уже умер).

Б. М., конечно, возмутился страшно (и особенно Юл<ия> Евст<афьевна>, когда ей рассказали).

Вл<адимир> Кон<стантинович> рассказывал о слухах, ходящих про Бродского, что он подделывает Кустодиева и Рериха. Б. М. подтвердил, что у одних знакомых имеется вариант из его серии русских типов, сфабрикованный Бродским[716].

Б. М. очень заинтересовался № «Жар-птицы», где воспроизведены его картины «Девушка с кустом сирени» (акв<арель>) и «Гостиный двор». О «Гостином дворе» Б. М. вспоминал, что он его сделал в 1916 г. для московского коллекционера^{68}. Это была одна из первых, если не первая вещь, написанная им в лечебнице. Картина совсем маленького размера. Б. М. возмущался бесцеремонным обращением современных издателей, во-первых, не испрашивают никаких согласий или разрешений авторов, а во-вторых, перекраивают, в буквальном смысле, картины, как им заблагорассудится. Так, напр<имер>, картина «Масленица на окраинах Москвы» (в рождественск<ом> № «Жар-птицы») обрезана слева на большой кусок, отрезаны две тройки, очевидно, формат (очень удлиненный — 3 квадрата в ряд!) оказался неудобным, и издатели «ничтоже сумняшеся» обрезали картину в репродукции.

Бор<ис> Мих<айлович> рассказал историю с книгой проф. химии Сапожникова. Еще во время войны он, в сотрудничестве с др<угим> проф<ессором>, написал руководство по химии и сдал в одно из московских издательств. Будто случайно, последний лист книги «затерялся», потом настала революция, концов было не сыскать, издательство исчезло. И вот недавно, приехав в Москву, он увидел в витрине одного магазина свою книгу(!); узнал, что она была отпечатана в 5000 экз. и осталось их всего 200 (!). Ему удалось «реквизировать» этот жалкий остаток, и он явился единственным гонораром авторов.

Речь зашла о «Красавице» Б<ориса> М<ихайлови>ча, гости интересовались, гиперболизирована ли ее полнота, на что Б. М. сказал, что она сделана строго по натуре, нисколько не преувеличено. «Пожалуй, еще такой женщины не найти?» — сказал Д. М. «Представьте, что еще есть! — отв<етил> Бор<ис> Мих<айлович>, — мне даже „привозили“ одну барышню лет 16, действительно очень полную, только ниже ростом, чем модель „Красавицы“»[717].

Городинский и Охоч<инский> ушли, а я остался позавтракать. Ю. Е. и Б. М. затеяли милый обычной спор о непрактичности друг друга, о том, как ценить произведения Б. М., о раскраске альбомов и пр.

Я заходил в магазин Охочинского. Город<инский> и В. К. несколько смущены ценою «Лета» (150 р<ублей> золот<ом>), сейчас около 400 милл<ионов>. Пейзаж Бориса Григорьева за 40 «лим<онов»> принципиально берут (от П. П. Б<арышникова>). От Судейкина (костюм старика к «Тщетной предосторожности») отказались.

В доме был представитель Губстраха (Губернское страхование) по вопросу о страховании нашего дома (попросту скрытый налог)[718]. Сумма (с льготами) определяется в цифре 20–30 миллионов руб.

Алексей ходил в управление Водопровода хлопотать о сложении с дома пени за невнесение в срок по счетам за воду (28 000 000 р.) — цифра возросла до 1 миллиарда 200 миллионов! Он доказывал, что, мол, у нас в доме — все «пролетарии всех стран соединяйтесь», находятся на госснабжении (его подлинное выражение!), платить им нечем, просил смилостивиться. На это получил буквально такой ответ. Ну вот что! Уплатите до субботы 200 миллионов, тогда миллиард (!!!) можно будет сбросить (!!!).

Вечером заходил к П. П. Барышникову, там был А. А. Коровин. Его, беднягу, совершенно «обчистили» в то время, кок он ночевал у П<етра> П<етрови>ча. Унесли буквально все, что можно: и провизию, и одежду, и пиш<ущую>машинку, и фотограф<ический> аппарат…

Утром в Доме ученых на меня пролился «золотой дождь». Получил, смешно сказать, за 4 месяца 6 000 000 р. Да! «Гора родила мышонка!»

Поздравил Алекс<андра> Ник<олаевича> Бенуа с днем его рождения (сегодня ему исполнилось 52 года).

Читал об итальянском искусстве (Брокг<ауз> и Ефрон, Энцикл<опедический> словарь, статьи А. Н. Кубе).

Заходил с Городинским к Бурцеву, который положил свой сертификат на пейзаж Бориса Григорьева.

Вечером у меня был П. П. Барышников, принес мне своего Коровина «Декоративн<ый> эскиз» (м<асло>) (Испания — ночь).

У Бурцева я видел «Революцию» Б. М. Кустодиева (ту, что принадлежит Ф. Ф. Нотгафту!). П. П. Барышников по поводу ее сообщил, что Бурцев продавал ее сначала за 175 «лим<онов»> р<ублей>, затем за 125, 100 и, наконец, за 60 «лимонов» — и… не продается! (Ее, между прочим, торговал арт<ист> Горин-Горяинов.)[719]

Показывал П<етру> П<етрови>чу мое собрание гравюр, от которого он пришел в восторг.

Писал статью об итальянских примитивах для журнала «Среди коллекционеров»[720].

Ходили с Кусей в Дом ученых за пайком. Придя домой, писал статью об итальянских примитивах. Рисовал обложку для своей книги о русских издательских знаках, а вечером продолжал писать о примитивах.

Последний раз мы с Борисом Михайловичем говорили про освещение в его картинах. Я заметил, что всегда источник света у него с правой стороны. Это подтвердил и сам Б<орис> М<ихайлови>ч, говоря, что сам думая об этом, ловил себя на этой особенности, которая присуща ему как-то инстинктивно, бессознательно…

В Эрмитаже Ф. Ф. Гесс попросил меня сменить на сегодняшний день А. Н. Кубе в качестве председателя Комиссии по изъятию ценностей. Передо мной прошел целый ряд вещей весьма невысокого художественного достоинства, совершенно «хламских»: какие-то бювары от разных скаковых и беговых обществ, дешевые серебряные браслеты самого пошлого вида, спичечницы и т. д. и т. д. Все это из «собрания» графа И. И. Воронцова-Дашкова[721].

Познакомился с только что приехавшим с Кавказа Ник<олаем> Евг<еньевичем> Лансере[722].

Сдал Ф. Ф. Нотгафту свои гравюры (В. И. Денисов и С. Т. Коненков)[723]. Г. С. Верейский получил от Лазаревского приглашение сотрудничать в журнале «Среди коллекционеров».

Прошелся с Александром Ник<олаевичем> Бенуа; по дороге беседовали. Говорили о нелепости и нецелесообразности изъятия т<ак> наз<ываемых> ценностей, в частности даже тех «образцов дурного вкуса» изделий Овчинникова или Грачева[724]. Ведь со временем то, что нас ужасало, приобретет прелесть исключительности, как, например, мебель 40-х годов в свое время, конечно, была одиозна и современников тошнило при виде ее, а теперь какое счастье испытываешь, если удастся подобрать хоть несколько предметов обстановки этой эпохи, мы восхищаемся, ахаем… Также будут гутировать^{69}, разыскивать и ценить на вес золота вещи обихода нашего времени, и можно сказать, что с особым рвением, т. к. от них немного, почти ничего не останется.

Заходил в магазин к В. К. Охочинскому, которому сдал часть своей статьи для «Среди коллекционеров». Вместе с ним прошли в открывающийся сегодня антикв<арный> магазин и аукционный зал «Аполлон»[725]. Вот, поистине, художественный «Мюр и Мюрелиз»[726]! Чего хочешь — того просишь! В целом ряде зал найдешь: картины (старые и новые), иконы, фарфор, бронзу, рисунки, гравюры, книги, ковры etc, etc. На Постоянной выставке представлены положительно все художественные группы: «Мир искусства», Союз, Передвижная, О<бщест>во Куинджи. Никогда не видел отличнейшего портрета двух девушек М. А. Врубеля; театральный костюм (ассирийский царь) В. А. Серова[727]. Хорош рисунок «Старуха» Малявина, ряд вещей Б. М. Кустодиева. Среди них «Трактир» (извозчики), принадлежавший ранее Ф. Ф. Нотгафту[728], матрос с девицей[729], картина Рериха «На берегу моря», Бориса Григорьева из цикла Intimité (девица показывает жопу зрителю)[730], костюмы А. Н. Бенуа, nature morte Браза.

Из остальных: Коровин, Головин, Петровичев, Туржанский, Жуковский. Сюда же перекочевало значительное количество картин с только что закрывшейся Передвижной и, между прочим, «Голод» Курилко.

Отдел старины — чудесная «Мадонна» Фра Филиппо Липпи (собр. М. И. Курилко). Большая, импозантная и пышная картина Бассано, с чудесными контрастами тени и света. Есть хорошие иконы (Деисус и Иоанн Креститель). Всего еще не рассмотрел как следует, глаза разбегаются, а времени было мало.

Ночью дежурил в Эрмитаже с И. И. Жарновским и П. П. Дервизом. Закончил свою статью об итальянских примитивах.

Писал об «Аполлоне» для «Среди коллекционеров»[731]. Нарисовал обложку для книги «Русск<ие> издат<ельские> знаки». Написал адрес А. Я. Вагановой от Балетного училища (по просьбе Мухина)[732]. Писал картуши для выставки итальянских примитивов в Эрмитаже.

Приходил Савонько и принес приглашение инициативной группы возникающего «О<бщест>ва любителей книги и книжных знаков» — на заседание в Русском музее в пятницу 12 мая в 6 ч. вечера.

В Эрмитаже председательствовал в комиссии по изъятию ценностей, рассматривались вещи (серебро) из собрания графа Бобринского (англ<ийское> и франц<узское> серебро)[733]. Заходил к Охочинскому, с ним вместе ходили в «Аполлон». Встретил Я. М. Каплана, с которым заходил в несколько книжных магазинов.

Написал о Салоне «Аполлон» для «Среди коллекционеров».

Сдал В. К. Охочинскому статью для «Среди коллекционеров».

В Эрмитаже разговаривали: я, Ст<епан> Петр<ович> и Георг<ий> Сем<енович>. Г<еоргий> Сем<енович> хвалил очень портрет З. И. Гржебина раб<оты> Анненкова[734], но о других работах скорбел — в них, по его словам, есть явный признак упадочности, верным признаком которой служит это расчерчивание и смакование отдельных кусков, что-то от Курилки[735]. По этому поводу Стип заметил: это не Курилко, а Драгилко (!). Я рассказывал про новые работы Курилко. Когда стал описывать nature morte, тот же Стип сказал: «А у меня дома тоже nature morte, с которым я не знаю как разделаться. Дело в том, что я насрал в очаг, и кал не горит, а даже, когда ветер тянет из трубы, получается очень неприятный эффект…»

Мы пошли с Жоржем к нему, он дал мне стекло для Кузмина[736], и мы вместе с ним пошли в Аничковский дворец отнести некоторые его рисунки на выставку «Мира искусства». Жорж мне сказал, что мои гравюры прошли через жюри единогласно и приняты на выставку. Стип и Жорж непременно требуют, чтобы я выставил Кузмина.

Во дворце спешка, идет навеска и распределение картин[737]. Браз с Луценко развешивает свои произведения в отдельном зале (голубой). На выставке образовались 3 зала, каждый посвящен одному мастеру: это «салоны» Кустодиева (первый от входа), Браза и Добужинского (в тамбуре)[738].

Выставка обещает быть очень разнообразной и интересной. Получаются любопытные и поучительные параллели. Например: nature morte (Браз, Петров-Водкин, Карев, Радлов, Бушен, Грабарь, Черкесов и др.), портрет (Кустодиев, Верейский, Нерадовский, Захаров, Шведе, Анненков, Браз, Серебрякова), пейзаж, театральные работы и т. д. и т. д.

Не соблюдая «порядка», запишу, что пока обратило собою мое внимание. Э. Зандер-Радлова — прекрасные акварели (пейзажи) и рисунки. Кругликова выставила прямо-таки позорные вещи: отвратительные монотипии, ученически слабые портреты Тиме, Шаповаленко и какого-то молодого человека с тросточкой, силуэты Бенуа (особенно «хороша» правая его ручка, загнувшаяся невероятным крючком), Серебряковой и пр.

Захаров (М<осква>) выставил 4 портрета — пастишерство под Гольбейна. Судя по портрету П. Д. Эттингера, очень схожи[739].

Вещи Жоржа Вер<ейского> все хорошо мне известны[740].

В. М. Конашевич сделал прекрасную графику к Достоевскому («Белые ночи») и обложку для «Среди коллекционеров»[741].

Лаховский — 5 видов Питера, тоже мне давно известные.

Нерадовский — 8 портретов[742] — что-то иногда необычайно беспомощное, фотографически скучное. Но есть все же недурной мужской портрет, портрет же девочки с распущенными волосами просто компроментантный.

У Д. Д. Бушена 2 очаровательные nature morte (особенно с фрагментом статуэтки и книгами).

Остроумова-Лебедева — прекрасные маленькие ксилографии Петербурга[743], что же касается акварелей — слабо. Согласен с Жоржем, что ей вредит поза на Серебрякову. Это не в ее средствах и темпераменте.

З. Е. Серебрякова пока доставила портреты 3 балерин и своего сына (пастели). Последний — лучше всех. Еще будут доставлены дополнительно ее работы[744].

Карев — скучнейшие два пейзажа (??) и 2 nature morte.

Водкин выставил довольно много, и многое очень звучно по сочетанию. Недурны пейзажи и особенно хорош мотив: на синей скатерти — лимон, рюмка и синее блюдечко[745].

Бенуа (отец и сын) выставили ряд театральных этюдов, и Ал<ександр> Ник<олаевич>, кроме того, неизбежный Версаль (!)[746].

Ю. Черкесов — забавные и очень своеобразные театральные мотивы и nature morte.

В. Д. Замирайло — 2 акварели Capricci на испанские мотивы.

Добужинский выставил много и разнообразно. Очень хорош его Псков (зима, масло). Рисунки, театр и графика (изд<ание> «Аквилона»).

У Шведе (уч<ени>цы Акад<емии>) очень и очень хорош портрет Н. Э. Радлова у окна, звучно по сочетанию охряных тонов с «веселыми» чистыми тонами зимней улицы в окне и пр. Очень недурна небольшая зима (горка) a la Breighell (sic!)

Б. М. Кустодиев очень обильно представлен. Из его вещей много невиденных. Женский портрет (полуобнаженная на фоне пейзажа), «Зима. Гулянье», «Лето (во ржи)», «Ярмарка в деревне».

Громов — хороша грав. на линолеуме[747].

Очень силен Браз. Здесь его можно оценить в полной мере. Так все сильно, здорово, по-богатырски!

Очень остер и тонко техничен в своих рисунках Гражданской войны и др<угих> композициях художник Адамович[748]. Есть много от Калло, жаль, что стилизация несколько «принципиально» изменяет документальность его животрепещущего быта.

К Ф<едору> Ф<едорови>чу пошли вместе: я, Браз, Г. С. и Ф. Ф. Говорили о выставке, об Анненкове (он сидит между двух стульев), который, м. б., откажется от участия в выставке, т. к. целую массу его вещей жюри отвергло[749].

У Геор<гия> Сем<еновича> смотрел журнал L’image с ксилографиями Лепера и других, выше похвал! Но, к сожалению, само издание — верх безвкусия, а между тем у издателей была задача возродить (?!) красивую книгу![750]

Вечером был в заседании Кубу. Вечером писал картуши для выставки примитивов.

В Эрмитаже и грусть и радость. Идет упаковка картин Беллотто для передачи в Польшу (по договору)[751] и… устройство выставки итальянских примитивов. Мои картушки в виде развлечения прикрепляет «сам» Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа (за этим занятием я застал его, придя на верхнюю площадку лестницы). Потом пошли в галерею. Алекс<андр>Ник<олаевич> шутливо настроен. Говоря, что «лавры Вальдгауера не дают ему покоя», стал делать кой-какие перестановки бронз, только что помещенных в Галерее Ж. А. Мацулевич[752]. То переставит, то повернет статую в более выгодное положение по отношению к свету и при этом делает легкие, летучие «заметки» изумительной верности и глубины: мелкие штрихи, заканчивающие мысль и чувство, оформляющие их.

Ал<ександр> Ник<олаевич> «расшалился» до того, что сам стал «гнать» ногой плевательницу с песком в другой угол (а то она не очень-то «гармонировала» с только что поставленной статуэткой) и, конечно, просыпал песок. Таким образом, желание «быть Вальдгауером» хоть отчасти было удовлетворено[753].

Получил письмо от Лазаревского[754].

В Эрмитаже — мое дежурство в Картинной галерее и открытие Выставки итальянских примитивов[755]. Впечатление очень значительное. Масса обсуждений. Айналов внимательно рассматривает и глубокомысленно молчит. Только около № 2 (Лоренцетти) мы с ним обменялись несколькими мыслями. Он вполне присоединяется к Э. К. Липгарту, что это — Пьетро Лоренцетти, хотя видит в некоторых фигурах правой стороны черты, свойственные Амброджо Лоренцетти[756].

Относительно Аньоло Гадди, он указывает на дату 1333 год. Мацулевич ее читает 1360 и даже 1390 г. (??). Л. П. Карсавин называет 1365 (?). Был привлечен О. О. Крюгер, который также углубился в этот ценный научный вопрос. Помимо всего прочего — картина очаровательна[757]. Саша Зилоти и Г. С. говорили о том, что они не могут подходить к картинам по-kunstgelehrte’ски^{70}. Прежде всего она говорит их чувству. Если чувство безмолвствует, Г. С. стремится ее «выкинуть из души». Зилоти радует больше всего «Мадонна» Перуджино. «Богоматерь» Боттичелли (из «Благовещения») и большой Франча. «Благовещение» Филиппино Липпи (по-моему, одно из восхитительнейших произведений на выставке) его отталкивает крикливостью красочных сочетаний[758].

Много разговоров было о Мадонне с 2 ангелами (№ 29), которая вызывала удивление той атрибуцией, которая ей придана (Мацулевич), т. е. умбрийский художник, близкий к Липпо Липпи. Когда появился Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа, этот вопрос возник снова. Алекс<андр> Ник<олаевич> объяснил, что это, конечно, не школа Л. Липпи, а умбрийское произведение, но черты увлечения или влияния Липпи бесспорны. Тогда, значит, неудачно выражение «близкий»: оно не совсем ясно выражает эту мысль[759].

Алекс<андр> Ник<олаевич> особенно восторгался ретаблем Джентиле да Фабриано. Он сильно загрязнен. Если бы его освежить, то краски засверкали бы ярче, чем на Мадонне (его же)[760].

В. А. Головань сомневался во всех Боттичелли (кроме Девы Марии). По этому поводу была большая дискуссия. Ал<ександр> Ник<олаевич> обе створки (Ангела и Деву Марию) считает безусловно кисти Боттичелли, что же касается святых Доминика и Иеронима, то скорее склонен считать их произведениями мастерской. Споры вызывало расположение створок: вряд ли св. Иероним и Доминик были в центре (оба обращены в одну сторону и композиционно и ритмически не сочетаются). М. б., были еще створки. Были разговоры о том, что живописность этих картин «не вкусна». На что Алекс<андр> Ник<олаевич> заметил, что Боттичелли дáли «не вкусно» писал вообще. Он протестовал против преувеличенных требований. Не всегда художники работали ровно, и только шедевры![761]…

Из Эрмитажа я прошел в Аничковский дворец на выставку «Мира искусства», куда снес своего Кузмина (гравюру) и водрузил на стену. Серебрякова доставила еще несколько портретов — м<ежду> пр<очим>, автопортрет, портрет Ивановой и Баланчивадзе и др. Мои гравюры висели по соседству с Захаровым.

Алекс<андр> Ник<олаевич> вынул альбомчик и стал зарисовывать interieur крайнего зала выставки. Рисовал без очков, с которыми обычно не расстается, а когда смотрит картины, то надевает еще плюс пенсне. Неподалеку стояли несколько человек: я, Кока Б<енуа>, Эрнст, Атя <Бенуа-Черкесова>, Черкесов и еще кто-то… «А знаете ли, — сказал Александр Николаевич, — что на выставке самое значительное?» Народ безмолствовал. «Добужинский! Да, именно он наиболее художественно значителен на выставке!»

Заходил к В. К. Охочинскому. Купил у него книгу A. Wolkoff-Mouromtzoff. «L’a peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’art», изданную в Бергамо в 1913 году (за 3 милл<иона> р.)[762].

Получили с Кусей паек.

К шести часам пошел на первое заседание «Общества любителей книги и книжных знаков» в Русский музей. Собралось 16 человек. Проводились выборы президиума, в который вошли председателем П. П. Вейнер, товарищем П. И. Нерадовский, секретарями Бор<ис> Георг<иевич> Крыжановский и я[763].

На первых же шагах я внес некоторое замешательство в ряды «учредителей». Прежде чем вырабатывать устав, я счел желательным пересмотреть самое название только что родившегося Общества. Находя, что название слишком громоздко и что appendix «книжных знаков» совершенно излишен, т. к., например, название «художественная книга» гораздо общее и совершенно покрывает всю книгу, и в том числе ее неизменный спутник — книжный знак. Я предлагал изменить само название нашего Общества в «Общество любителей художественной книги». Предложение мое было поставлено на баллотировку и было принято большинством всех против 4-х (Савонько, Соколовский, Труханов и Сиверс). Когда дошло голосование до Савонько, этого ходячего экслибриса, то оказалось, что мое предложение повергло его в священный ужас, огорчению его не было предела. Он сказал, что находит самую постановку недопустимой. Раз инициативная группа выдвинула первое название и приглашенные пришли, то тем самым они не возражают как бы против поставленной программы Общества. Раз вопрос ставится в новую плоскость, то надо сказать, что мы не желаем основывать данного общества (т. е. предложенное инициативной группой), а образуем новое. Состоялся обмен мнений и возражений Савонько, причем среди «инициаторов» он не встретил поддержки и остался в блистательном одиночестве.

Затем выступил Яша Каплан с предложением здесь же исправить случайный (?) недосмотр инициативной группы, не пославшей приглашений очень почтенным и бесспорным знатокам и деятелям художественной книги, и предлагает сейчас же избрать их в члены-учредители. Ставя этот вопрос принципиально, он не назвал, кого именно он имел в виду, но мы, многие, знали, что эти X и Y — П. Е. Рейнбот и Е. Г. Лисенков.

Собрание решило стоять точно на предложении инициативной группы, т. е. считать учредителями только присутствующих, а предложение Я. К. провалилось, опять-таки из-за меня. Я высказал мнение, подсказанное мне Ф. Ф. Нотгафтом, что раньше, чем избирать, надо спросить согласия кандидата.

Говорил с С. В. Чехониным по поводу моей книги об его экслибрисах. Он определенно стоит на той точке зрения, что право опубликования — «эксплуатации» — знака принадлежит отнюдь не владельцам, а автору. «Петрополису» никаких согласий не давал, а желает, чтобы издала «Мысль». Ну что же, «Мысль» так «Мысль»![764]

М<стислав> Вал<ерианович> Добужинский сообщил, что завтра в 7 часов — интимный вернисаж «Мира искусства».

Состоялось перевезение раки св. Александра Невского в Эрмитаж. Перевозке предшествовало вскрытие раки, внутри которой был обнаружен небольшой ящик с костями[765].

В городе ходят сплетни о происшедшем на днях вскрытии царских могил в Петропавловской крепости. Чего только не плетут. Будто бы в гробу Александра I ничего не найдено. Петр I оказался целым и имел такой страшный вид, что сначала никто не решался к нему подступиться, затем, что на нем обнаружена булавка с алмазом и кортик, переданные в Помгол. По другой версии, красноармейцы (?!) не позволили (!!!???) трогать Петра[766].

С Г. С. Верейским ходили за жалованьем в Академию художеств. По дороге он рассказывал про вчерашнюю историю с анненковскими картинами на выставке «Мира искусства».

Анненков дополнительно представил свои произведения и очень энергично стал настаивать на том, чтобы были приняты определенные работы, которые он считает наиболее характерными и ценными. В противном случае грозил вообще снять все с выставки.

Еще до прихода Анненкова Алекс<андр> Ник<олаевич> развивал мысль о том, что неприглашение Анненкова в число членов М. И., именно, и было обусловлено тем, что общество хотело гарантировать себя от навязывания вещей, которые бы пришлись совсем не ко двору. А требования Анненкова как раз аннулируют это право, оставленное за собой группой членов «Мира искусства».

Особенно яростно, непримиримо и вызывающе держали себя Остроумова и Кругликова: вмешивались в разговор Ал<ександра> Ник<олаевича> с Анненковым. А. П. <Остроумова-Лебедева> спрашивала: «Да зачем вы хотите выставить в „Мире искусства“?» — «Во-первых, я приглашен, — отвечал Анненков, — а во-вторых, я люблю, уважаю и считаю своими учителями художников „М<ира> и<скусства>“.» — «Ну, положим, — подал реплику Бенуа, — уважать вы, конечно, уважаете, но не любите!» — «Нет, люблю!» — «Позвольте не поверить! Вы об этом открыто заявили в печати!»[767]…

Анненков держал себя очень вызывающе и «огрызался» на выходки, тоже в достаточной степени «вызывающие», А. П. и Е<лизаветы> С<ергеев>ны. Когда Анна Петр<овна> спросила его, почему он так стремится в «М<ир> и<скусства>», он ответил: «Это секрет изобретателя!»

Затем Анненков удалился, сказав, что если не примут то, что он хочет, то он снимает все. Бенуа уговаривал его не горячиться и подумать. Немного погодя Анненков, взволнованный, вернулся и сказал, что он согласен, но что это его «первый компромисс», на который он идет потому, что надо, мол, «все испытать в жизни», пусть же будет компромисс… Таким образом, «инцидент был исчерпан»!

Кругликова очень кипятилась, подлетала к Георг<ию> Семен<овичу>, стоявшему с коллекционером, приятелем Анненкова, и, не подозревая этого, стала ругательски ругать последнего. Г. С. старался замять неприятный разговор и отвел его в другое русло.

Я заходил к Охочинскому. Он мне сообщил, что Рославлев выставил (где?) объявление об обмене книжными знаками, на котором приклеены экслибрисы работы Чехонина, Е. Бем и мой (!)…

Вечером, часам к 7<-ми>, поехал в Аничковский дворец… Идет лихорадочная навеска, шлифовка выставки, прикрепляются надписи, номера, расставляется мебель. Петров-Водкин, Анненков, Серебрякова заканчивают развеску, М. В. Добужинский, посасывая леденцы, наводит «лессировку» на свою часть. В. Д. Замирайло висит рядом с Щекотихиной, которой удружили, разбив стекло на одной ее вещи…

Мы с Лаховским навесили две стены картинами Б. М. Кустодиева. Жаль, что не доставлен его Шаляпин, это был бы «гвоздь» выставки[768].

Беседуем около произведений З. Е. Серебряковой, хвалим… Анненков шутит, что З. Е. «омолодила» С. Р. Эрнста по методу Штейнаха. «Хорошо, что не по методу Эйнштейна», — замечаю я[769]. Эрнст парирует: «Ну не всем же изображать людей такими монстрами, как у вас! (т. е. у Анненкова). Я очень люблю рисунки Юр<ия> Павловича, но у вас все страшные!..» Анненков смеется.

Домой шел с Ю. П. Анненковым. Он огорчен историей с отводом его произведений жюри «Мира искусства», сделал ценные коррективы к изложенному выше (вчерашняя история)… Повторив в общих чертах рассказ Г. С., он несколько уточнил его. Оказывается, что жюри совещалось о том, как быть с его вещами, 1 ч. 40 мин. Затем начались споры. Юр<ий> Павл<ович> отстаивал свое право выставить без жюри 3–4 произведения, но и в этих пределах его право было ограничено. Особенно яростно нападали на него Кругликова и Остроумова. Юр<ий> Павл<ович> сказал: «Вы совещались 1 ч. 40 мин., дайте же мне подумать хоть 10 минут!.. Здесь же присутствовал мой приятель, которому я сказал, что хочу совсем снять свои вещи с выставки. Он стал меня уговаривать, на что я сказал, что я еще ни разу в жизни не шел на компромиссы…» — «Ну вот и идите, чтоб испытать новое ощущение!» «Тогда я, как-то внезапно, решил выставить. Подойдя к Бенуа и другим, сказал: „Согласен, но это мой первый компромисс, на который иду, т. к. уважаю, люблю `Мир искусства` и некоторых считаю своими учителями!“ (Ведь надо же быть объективным, когда я был юнцом и читал Бенуа, то он, несомненно, оказал на меня, как на многих в свое время, огромное влияние, которое никак не выкинешь и не станешь отрицать)». На это Бенуа вставил, очень мило, свое замечание о том, что он не любит М. И., о чем печатно, всенародно заявлял. А Остроумова съязвила, что это вовсе не первый его компромисс, т. к. ему не следовало бы вообще идти на выставку Общества, со взглядами которого он не согласен и которому не сочувствует. Я ей ответил: «Это секрет изобретателя!»… «Ах вот как?!» «Вы говорите, что считаете нас своими учителями», — начала А. П. <Остроумова-Лебедева>. «Некоторых!» — поправил ее Юр<ий> Павл<ович>. «Ну хорошо, некоторых, но в таком случае, значит, вы очень непокорный ученик, огорчающий своих учителей, старающийся сделать им неприятное». «Простите, — отвечал Ю. П., — я думаю, что если ученик не идет дальше учителей в своем развитии, то это только к их ущербу, и наоборот, когда он, исходя от учителей, прокладывает новые пути, — это только служит к их славе». «Хорошая сентенция, Юрий Павлович!» — вставил Бенуа и тем сбил с позиций А<нну> П<етров>ну.

Еще некоторые штрихи!

Остроумова сказала, между прочим, когда выражала свое удивление, зачем он идет со своими картинами в «Мир искусства»: «Вы пошли бы на выставку индивидуалистов!» Бенуа опять ее поправил: «Анна Петровна, вероятно, не знает, кто такие индивидуалисты… там Н. И. Кравченко!»[770] Остроумова смутилась и взяла свои слова обратно!

На эти слова Анненков заметил, что его удивляет такая постановка вопроса: «Зачем он пошел в „Мир искусства“?» После троекратного приглашения принять участие на выставке, на любезность своих товарищей он ответил любезностью. «Мне мое положение напоминает положение Чичерина на Генуэзской конференции. Меня, так же как представителя РСФСР, любезно приглашают, а затем ставят в невозможные условия[771]. Разница лишь в том, что Чичерина „припирают“ к стенке, а меня не пускают на стену». «Превосходное bon mot, Юрий Павлович!» — сказал Бенуа.

По дороге встретили Володю Лебедева, который разговорился с Анненковым: тут было все, что хотите, — и Эпенберг, и Пуни, и Пунин, Октябрьская революция, и НЭП, и Татлин, «пожизненный председатель группы левых», и «чистка рядов» левых, которую замыслил Лебедев, etc, etc…

Днем ко мне заходил Д. А. Лутохин и упрашивал написать хоть бы по 100 строк для сборника «Утренники» о Б. М. Кустодиеве, Б. Григорьеве, Шухаеве и вообще о «молодой России» в живописи[772]. По-видимому, в голове у него какие-то прокисшие априорные подходы, что-то вроде «простокваши». В искусстве, по-видимому, ни уха ни рыла не смыслит! Одолели предложениями! В виде приманки оставил один номер (1-й) «Утренников»…

Я дал свое согласие, но очень и очень «кислое», вроде той простокваши, что у него в голове!

Я так и не понял, что ему надо! Не разбираясь совершенно в том, что творится в искусстве, в том, что крупно и значительно, эти господа притягивают за уши все внешнее, им понятное, для доказательства какой-то «основной» своей мысли и думают, что этим действительно что-нибудь докажешь. «Молодая» Россия мыслится с дистанции 30–40-летнего возраста. Не то чтобы человек очень стар, но не то чтобы и слишком молод! Но чтобы в искусстве сказал свое слово, за которым бы уже шли молодые.

Ходили всей семьей на вернисаж выставки «Мира искусства»[773].

Вечером к нам пришла мама.

Утром заходил к Лутохину, издателю «Утренников», с которым условился написать для 2-го номера две статьи-биографии Б. М. Кустодиева и В. Д. Замирайло.

В Эрмитаже делились впечатлениями о выставке «Мира искусства». Г<еоргий> Сем<енович> передал мне как слух, что какой-то знакомый сказал Борису Михайловичу, что его картина «Извозчики» (была у Ф. Ф. Нотгафта) продана в «Аполлоне» за 2 миллиарда рублей. Он же мне сказал, что сегодня именины Бориса Михайловича.

Это побудило меня навестить Б. М., хотя сегодня это не входило в расписание моих дел. Затем — к Охочинскому, которого не застал, и в «Аполлон». (Картина «Извозчики в трактире» преспокойно висит на своем месте. Появились две новые вещи Курилко: «Автопортрет» и «Скорбящая женщина» (Богоматерь?) с чашей (потиром), из которой через край льется алая густая кровь — надуманно, сухо и бесконечно холодно!)

Проехал к Кустодиевым. Поздравил. Застал у Б<ириса> М<ихайлови>ча Ф. Ф. Нотгафта. Я подарил Бор<ису> Мих<айлови>чу «Одалиску» Энгра, что доставило ему огромное удовольствие[774]. На мольберте стоит только что законченная картина. Вечер, слева беседка, в ней молодой человек, около столба беседки, облокотившись, стоит спиной к зрителю молодая девушка. Внизу, под горой, расстилается город, загоревшийся массою огоньков фонарей и окон. Небо, освещенное последними лучами заката, справа — силуэты деревьев[775].

Б<орис> Мих<айлович> в горе! Сделал великолепную литографию: город, крестный ход около находящейся в центре церкви с высокой колокольней, базар, калеки справа на 1-м плане, около них — несколько гуляющих, слева — базар… На другом конце камня 3 небольших рисунка: слева «комиссар», в центре — «Пикник», справа барышня в шубке на прогулке. Этот камень раскололся после первого оттиска (довольно бледного). У Бориса Михайловича он имеется и есть еще два оттиска более глубоких, но рисунок «Город» расколот почти пополам. Один из этих оттисков Борис Мих<айлович> подарил мне. Таким образом, я — владелец большого раритета![776]

Много говорили о «Мире искусства». Б. М. мечтает побывать на выставке. Между прочим, он получил приглашение от С. Н. Тройницкого пожить у него несколько дней, что даст ему возможность насладиться Эрмитажем. Кустодиевы на лето собираются в Сестрорецк.

Во время обеда пришел С. Р. Эрнст, преподнесший Б<орису> М<ихайлови>чу розу. Под конец обеда пришел какой-то тип из Госиздата (кажется, Московского отделения?). Б<ориса> М<ихайлови>ча одолевают заказами. Так, для Лутохина («Утренники») он сделал обложку пером (в альбоме — несколько вариантов), а теперь его уговаривают исполнить литографским способом народные картинки. Б. М. хотел бы их сделать на камне, но, вероятно, по техническим соображениям (слишком большой размер) придется делать на corn-papier[777].

Пока сидел у Б. М. посетитель (от разговора с которым Б. М. положительно взмок), Юлия Евст<афьевна> рассказывала нам с С. Р. про привольное беззаботное житье свое в юности у Грек в Костром<ской> губернии, в старой усадьбе, про обстановку (часть которой попала к Кустодиевым, любимую гостиную «упустил» М<ихаил> Мих<айлович> Кустодиев, посланный на аукцион (а шла-то она всего за 200 руб.)). Про пикники, прогулки верхом, катанье на лодках, танцы, иллюминации… Через несколько лет, когда подросло следующее поколение молодежи, от такого веселья не осталось и помину, только предания; новая молодежь предпочитала… играть в карты.

Приехали супруги Шимановские. Опять горячие споры об искусстве. О сюжете и мастерстве, о технике. Кира, как вообще современная академическая молодежь, стоит на крайней «правой» позиции, стоит яро и непримиримо.

Шимановский считает, что на выставке ярче и сильнее всех Кустодиев и Анненков… «Браз в большом количестве… однообразен». Сомов неудачен, Анненков вызвал горячие споры, особенно нападал на его творчество Кира. Шимановский защищал, зато задел Бенуа, что вызвало возражение со стороны Эрнста и Бор<иса> М<ихайлови>ча.

Б<орис> Мих<айлович> говорил о двух сторонах в искусстве — содержании и технике, которые как бы параллельны, но не всегда «совместимы» и «соизмеримы».

Бор<ис> Мих<айлович> возмущался претензиями Анненкова и на его желание присутствовать на жюри. Вспоминал, как аналогичная история была с Сориным, из-за которого у него (Б. М.) произошло столкновение и перепалка с С. Ю. Судейкиным. Последний, между прочим, отстаивал портрет своей жены[778]. На это Б. М. сказал: «Вы отстаиваете потому, что это портрет вашей жены, а по-моему, это просто гадость!» Кончилось тем, что Судейкин обвинил Бориса Михайловича в… антисемитизме.

Вечером ужинали. Была пасха и куличи. Пришел Жорж Верейский. Мы с С<ергеем> Рост<иславовичем> ушли.

Оставался дома. Прочел роман Райдера Хаггарта «Она». Вечером ходил к П. П. Вейнеру, у которого собрался президиум молодого «О<бщест>ва любителей художественной книги»[779]. Вырабатывали проект устава, пользуясь в качестве образца уставом «Кружка любителей русских изящных изданий»[780].

П. П. <Вейнер> показывал два альбома «Старых годов»: один цензурный, другой — очень фривольного содержания[781].

В Эрмитаже в 1 ч. состоялось совещание Гравюрного отделения. Стип был в ударе. Когда Е. Г. Лисенков возбудил вопрос о желательности приобретений для Грав<юрного> отдел<ения> и указал, что другие отделения приобретают (напр<имер>, 2 головы мумий за 80 миллионов руб.), то Ст<епан> Петр<ович> с омерзением отозвался об этой никчемной покупке[782]. Конечно, продавец привез эти головы в качестве мощей, а теперь мощи — не в моде, вот он их и продает за мумии. А в общем, это — археологическая фальшь. Самое лучшее — похоронить их при самых фальшивых звуках оркестра из мальчиков 2-го городского района.

Купил т. I (вып. I–IV) Истории Мутера за 1 мил<лион> руб.[783]

С. П. сообщил, что, по словам Д. И. Митрохина, за границей вышла книга о рисунках Калло на немецком языке, где воспроизведено много рисунков из эрмитажного собрания. По этому поводу Б. К. <Веселовскому> и Лид<ии> Ник<олаевне> <Угловой> сообщили, что в 1920 г. в Эрмитаже работал очень симпатичный молодой человек, австриец. Он занимался специально рисунками Калло, массу их снял, много сообщил данных о происхождении этих рисунков (?). Фамилия его была Леон или Леони[784].

Вечером был у Охочинских (рождение жены Вл<адимира> К<онстантиновича>)[785], где познакомился с В. К. Лукомским и М. И. Рославлевым («урожденным» Рабиновичем).

У Вл<адимира> Кон<стантиновича> видел интереснейшие издания, между прочим, издание «Москва — Конгрессу III Интернационала»[786] — собрания ксилографий и линогравюр, среди которых есть отличные листы; к сожалению, имена авторов не обозначены.

Вчера В. К. Изенберг рассказал мне любопытную современную картинку со статуей его отца, скульптора Изенберга, «Тяжелый крест». Когда вдова Изенберга вынуждена была оставить свою квартиру (выселили), то никак не могла взять с собою большую бронзовую статую «Тяжелый крест», бывшую на лондонской выставке[787]. На эту статую, хранившуюся в сарае, была взята грамота (охранное свидетельство) от Отдела охраны и защиты памятников искусства и старины. И вот недавно местный Совдеп вывез эту статую и поставил ее на аукцион за 3 миллиарда в пользу Помгола. Возникло судебное следствие, переданное следователю по особо важным делам. Предстоит судебный процесс, довольно любопытный с бытовой и принципиальной стороны.

Был в Эрмитаже. Встретил Яшу Каплана, который очень попенял мне, что я не доставил ему альбома литографий (раскрашенных) Садовникова, Прево «Виды Петербурга», изд. 1834 г. (23 листа), временно находящиеся в Эрмитаже[788]. Дело в том, что Анна Петровна Остроумова-Лебедева начала раскраску своих литографий и ей очень нужны образцы классических работ в этой сфере[789]. У Каплана с Алекс<андром> Ник<олаевичем> Бенуа был разговор «по душам» относительно уже произведенных раскрасок. Яша откровенно высказал свое неудовлетворение ими, что было поддержано и А<лександром> Н<иколаеви>чем (!). Признано было непременно необходимым предоставить Анне Петровне альбом Садовникова.

В Госиздате вышла книга «Неизданный рисунок Агина» (цена 600 000 рублей)[790].

Достал альбом Садовникова для Яши Каплана. Получили с Кусей тяжеленный паек и доставили его с помощью добрых людей.

Вечером 2-е заседание «О<бщест>ва любителей художественной книги». Ф. Ф. Нотгафт принес много книг с иллюстрациями и графикой Эмиля Преториуса, среди ряда литографических работ его, напр<имер>, кн. Datterich’a, и особенно интересен альбом большой библиографической редкости [Emil] Preetorius «Zehn Blatt lithographische Original Zeichnungen — Gedrukt werden. 90 exemplare — Ernst Rowohlt Verlag, Leipzig» (у Ф. Ф. — № 50-й) и еще: № 9–10, 1912, киевского «Искусства», посвященного Преториусу и пр.[791] С кратким словом выступил Д. И. Митрохин. Поводом к демонстрации графики Преториуса послужило то утверждение А. А. Сидорова в его статье о Г. Нарбуте, что якобы Нарбут в своих силуэтах всецело подражал Преториусу[792]. Предложив присутствующим бо-гатый материал, принесенный Ф<едором> Ф<едорови>чем, Д. И., со своей стороны, указал, что силуэты Преториуса ни в малейшей степени не повлияли на Нарбута. Он, конечно, знал их, например книгу Шамиссо «Петр Шлемиль» с силуэтами этого мастера, но он находил графику Преториуса несколько неприятной: его отталкивал элемент шаржа, карикатуры. Что касается анализа самого графического приема силуэта, то в силуэтах Преториуса замечается некоторая упрощенность, бедность силуэта, в нем есть что-то схематичное и геометрические формы. Нарбутовский же контур — изыскан, сложен, более ажурен. В силуэтных своих работах Нарбут исходил, определенно, от силуэтов гр. Федора Толстого, но никак не от Преториуса.

Присутствовавшие вполне присоединились к выводу Дм<итрия> Исидор<овича>, Ив<ан> Мих<айлович> принес образец обложки для альбома[793] портретов рус<ских> художников Г. С. Верейского. Мы ее разобрали по косточкам и раскритиковали. Безусловно, неудачен шрифт, которым набраны слова «Русских художников» и цифры года «1922», очень смахивающие на изд<ания> Госиздата и не гармонирующие с выбранным шрифтом 30–40-х годов.

Ф. Ф. принес только что напечатанный экслибрис Ю. В. Татищева работы Д. Д. Бушена. Только изготовление клише обошлось в… 21 000 000 рублей (!!).

Видел экслибрис <В.> К. Станюковича работы В. Э. Борисова-Мусатова.

С. В. <Чехонин?> рассказывал о работах по способу Туркина[794].

Яша Каплан показал и дал мне «для ознакомления» чудесный сегодняшний trouvaille^{71} — книгу «The Chase a poem by William Sommervile, Esq», London, Printed by W. Bulmer and Co. Shakspeare Printing Office / Cleveland-Row, 1802 (2-е издание). Из предисловия видно, что 1-е издание этой книги (in quarto), а это — 2-е in 8[795]. Книга украшена чудесной виньеткой на заглавном листе, и каждая из четырех частей (книг — book) украшена фронтисписом, виньеткой и концовкой, резанными знаменитым Thomas Bewick’ом по рисункам его брата, сделанным прямо на досках в последний год его жизни (умер в декабре 1795 года у себя на родине в Ovingham (Tyne)).

Это самые ранние ксилографии, исполненные изобретенным Бевиком способом (на торцовых досках), по своему стилю и характеру они приближаются еще к гравюрам резцом на меди; собственно, стиль ксилографии еще недостаточно прочувствован и развит, но тем не менее эти очаровательные охотничьи сцены изумительны как по композиции, так и по технике.

Яша уступил мне книгу о Тьеполо (офорт)[796].

Дм<итрий> Исидорович, которого я спросил о рисунках Эрм<итажа?>, изданных за границей, указал мне, что их можно увидеть в Публичной библиотеке в зале западной литературы в журнале «Graphischen Kunst» (см. 1917–1920 года)[797]. Непременно надо будет посмотреть этот журнал.

Домой возвращались я, П. П. Вейнер и Яша Каплан.

Яша Каплан приносил чудесный альбом акварелей и карандашных рисунков остро-эротического содержания, чрезвычайно острых и изумительных с технической стороны; циклы Deveria, Beaumont, H. Monnier и др.

Ваде делали операцию в носоглоточной области.

Ночью я дежурил в Эрмитаже с Г. С. Верейским и М. И. Максимовой. Г. С. начал вид Невы к Троицкому мосту из 1-го окна углового зала 7-й запасной половины. Я рисовал его портрет в профиль. С М. И. вспоминали старое, «перемывали» косточки друзьям и сослуживцам. М. И. рассказала любопытные мелочи из путешествия русских ученых в Грецию и Египет. Ездили С. А. Жебелев, Б. А. Тураев, М. И. Ростовцев, Е. М. Придик и др[798].

Е. М. Придик все время служил мишенью шуток; особенно изобретателен по этой части оказался С. А. Жебелев. Е. М. со стороны жены приходится родственником знаменитому издателю путеводителей Бедекеру[799], чем очень гордится. На этой-то струнке и сыграли его спутники. Они тщательно стали выискивать всяческие ошибки, пропуски и неточности в путеводителях Бедекера — то обмер какого-нибудь памятника окажется меньше или больше на несколько вершков, то еще что-нибудь — сейчас же ставят «на вид» Придику. Это его волновало страшно, и он спешил заявить, что непременно напишет о той или иной ошибке Бедекеру…

Приехали в Александрию. «Сезон» оказался в разгаре, и найти свободное место в гостинице было почти невозможно. Пришлось поместиться в разных гостиницах. Б. А. Тураев с кем-то попал наконец в какую-то довольно дешевую гостиницу и на другой день отправился в «Лионский кредит» менять деньги. Когда его спросили, где он остановился и он ответил, то этот ответ вызвал весьма недвусмысленную веселость служащих банка. Б. А. Тураев, как известно, отличался невероятной щепетильностью, товарищи знали это и при нем избегали каких-либо фривольных шуток, рискованных анекдотов, и можно себе представить его ужас. Придя домой, он стал негодовать на то, в какое положение его поставили друзья: «Вот куда попали! В вертеп! Даже имени произнести при людях невозможно». Тем не менее выбора не оставалось, и друзья тихо, мирно и вполне благополучно и, главное, дешево прожили в этой «гостинице». Но забавнее всего то, как отнесся к этому Е. М. Придик. Ему судьба послала поселиться в другой гостинице и притом очень дорогой. Жадность и досада не давали ему покоя, а вдобавок было обращено его внимание на то, что этой «гостиницы»… не указано у Бедекера. Этого он не снес и тотчас же послал Бедекеру письмо, указав на столь существенный пробел в его сведениях (!).

Сделал два наброска с Тамы. Слегка прибрал свой кабинет и перебрался туда для занятий. Сделал 1-й opus гравюры на дереве — Тамарочка, сидящая на табуретке (с сегодняшнего рисунка)[800].

Утром заходил в «Petropolis», где получил обложку для «Книжных знаков русских художников». В отделении гравюр и рисунков Л. Н. Углова сделала доклад о рисунках Huel’a[801].

Заходил к В. К. Охочинскому в «Катнас». В Публичной библиотеке занимался в отделе западной литературы (мой билет № 560). Посмотрел венский журнал «Die Graphischen Künste» за 1920 и 1919 годы.

В 1920 г. (Heft I) помещен целый ряд интереснейших литографий H. Shannon, очень широко исполненных. Гравюры Leo Grimm. Гравюры Oskar Laske («Faust-Impressionen»), напоминающие по характеру фантастики нашего В. Д. Замирайло и сильно упрощенные (но не футуристические!) ксилографии Robert Pajer[802].

В Heft II/III-1920 интересна большая статья Joseph Meder «Bemerkungen über graphische Zeichunngen. Zur Einführung zweier unveröffentlichter Studien von Lucas van Leiden».

Два листа (карандаш) принадлежат венскому граверу Ferdinand Schmutzer. 1-й — голова безбородого мужчины с «сердитыми глазами» (сродни гравюре Лейдена, голова в ту же сторону) и затем две головы — молодой и старик. Тут же воспроизведена деталь рис. Луки Лейденского (перо), принадлежащего графу Hans Wilczek in Kreizenstein — «Поклонение волхвов»[803].

Статья Ankwicz о работах графика Franz Wacik. Художник умелый, не без манерности — например, его Lebensnacht. Лежащая на пышной постели женщина, которой старик предлагает огромный бриллиант, к ужасу ее возлюбленного[804]. Хороши литографии Ferdinand Andri — «Winzerin» и «Mutterund Kind»[805].

Очень сильный рисовальщик и ксилограф (и литогр<аф>) — Artur Brusenbauch[806] — несколько напоминает Ходлера и недурен подражатель офортам Гойи — Joseph Hegenbarth[807]. У Роберта Коля интересна энергичная литография к «Гамлету» (сцена с черепом)[808].

В 1919 году (№ 1–4) помещена большая статья Simon Meller. «Handzeichnungen des XIX Jahrhunderts aus der Sammlung Paul von Majovszky», снабженная множеством воспроизведений[809]. Собрание действительно первоклассное. Здесь имеются: акв<арель> Э. Делакруа «Взбесившаяся лошадь», его же рисунок пером «Св. Себастьян». Милле — иллюстр. к Фенимору Куперу (двое убитых) и пейзаж. О. Домье — чудеснейший рисунок тушью «Архимед» («Noli turbare circulos meos»). Рисунки: Курбе, Коро (пейзаж), Фантен Латур (портрет), Роден (женск<ий> портрет), Каррьер (то же), два замечательных Э. Мане (рисунки тушью) — испанский танец и Rue de Berne, П. Сезанна (автопортрет и 1 рис.), Карпо[810].

Из немецких художников: Ханс фон Маре — идиллия и 2 л<иста> женских актов, ландшафт Fr. Dreber, «Одиссей и Навзикая» Fr. Preller — в духе Пуссена, А. Менцель — ландшафт и церковная кафедра и рисунки Тома, Лейбля и Либермана[811].

Англичане: акв<арель> Паркса Бонингтона, портрет A. Ch. Swinburnes работы Данте Габриэля Россетти[812].

Хороши два рисунка Ван Гога — «Интерьер» (сидящая женщина в духе Милле) и рис. пером «Сад» (яблони без листьев)[813].

Интересно представлен в этом же номере превосходный живописец и рисовальщик Karl Sterrer, помещены офорты Hermann Kupferschmid — «Процессия» (импрессионизм) и Fritz Gilsi — «Die Narren»(шут с черепом)[814].

К статье Edwin Redslob: «Walther Klemm als Meister des Holzschnittes» приложены интересные работы этого художника, напр. «Spielende Esel», или к «Дон Кихоту» и пр[815].

Статья о работах графика Rudolf Junk — много силуэтных мотивов, переплетов и пр. Статья Ottman об Uriel Birnbaum[816].

Импрессионистская литография «Am Strand» работы Paul Paeschke[817].

Творчеству Otto Richard Bossert посвящена статья H. Voss со множеством репродукций с его офортов, ксилографий и рис<унок> тушью[818].

Статья Hans Ganz «Drei junge Schweizer» трактует творчество Fritz Pauli (получше нашего Альтмана!), Otto Baumberger (рис<унок> и литограф<ия>, немного смахивающие на Шагала — Сезанна) и Ignaz Epper (очень примитивные ксилографии)[819].

Отдел старых мастеров просмотрел наскоро, но «уловил» для Стипа статью Heur. Schwartz «Eine Handzeichnung von Abraham Bloemaert». Он изображает самоубийство Иуды и гравирован (в ту же сторону!) Willem Isaaksz Swanenburgh — разница между рис<унком> и гравюрой довольно значительна. Так, на рисунке плащ раскинут значительно шире и мешок с деньгами висит на шее у Иуды (в гравюре справа от него с высыпавшимися серебряниками. Техника: карандаш, залитый сепией и пройден белилами, напоминает манеру clair-obscur около 1611 года).

П. И. Нерадовский предложил мне место хранителя отделения гравюр и рисунков в Русском музее. Это пока в большом секрете, но П. И. очень озабочен предстоящим уходом Д. И. Митрохина из музея, который тогда останется совершенно без руководителя в части рисунков и гравюр[820].

По словам П. И. Нерадовского, в Акцентре[821] рассматривался вопрос о сокращении штатов. Эрмитаж и Русский музей избегли всякого сокращения, но зато, по слухам, horribile dictu^{72}, сократили будто бы Ятманова, Исакова и Назаренко (?!)[822].

Заходил в «Катнас» к В. К. Охочинскому. Он сообщил мне, что у них образуется Общество обмена и продажи экслибрисов, в которое приглашен и я[823]. Занимался в Публичной библиотеке. Просмотрел журнал «Die graphischen Künste» (Wien) за 1918 год[824]. В этом году помещены следующие статьи: L. v. Baldass. «Die Originalzeichnung zum Lautenspiler des Annibale Caracci» (картина в Дрезденской галерее — рисунок (голова) в Венской Альбертине)[825].

Rich. Harlfinger «Krieg und Kunst» с репр<одукциями> картин Ferd Andri, Karl Sterrer, Albin Egger-Lienz, Egon Schiele[826]. Otto Zoff, «Neue Radierungen von Emil Orlik» с репродукциями его рисунков и офортов[827].

О. В. «Richard Teschner» — с репр<одукциями> его произведений: рис<унков>, скульпт<ур>, куклы для театра марионеток и пр[828].

Hans Wolff «Kriegszeichnungen von Georg Lührig» (с репрод<укциями> его рисунков)[829].

Rudolf Schrey — «Fritz Boehle» с репр<одукциями> его рисунков[830].

Hans Graber — «Die Radierungen Edouard Vallets» с репрод<укциями> его офортов[831].

Wilhelm Fraenger — «Edmund Steppes als Radierer» (с репрод<укциями> рисунков и офортов)[832].

Alois Grünwald — «August Brömse» с воспроиз<ведением> литографий[833].

Joseph Meder — «Carl Müller» (с репр<одукциями>)[834].

Кроме того, на отдельных листах воспроизведены: Wilgelm Giese — «Der Alexanderplatz in Berlin» (офорт), Rich Teschner — (из 1001 ночи — женщина в сундуке с драгоценностями, Ludwig Michalek — «Zerstörter Garten in Salcano» (офорт).

В отделе Mitteilungen большая статья Leo Zahn «Die Handzeichnungen J. Callots» (в № 1 и 2/3), воспроизведены многочисленные рисунки Калло из собрания Эрмитажа (список их см. в отдельных моих записах) и проведен краткий (но исчерпывающий) перечень всех эрмитажных рисунков Калло, а также в других музеях[835].

Вечером собрание уполномоченных в Кубу. В Публичной библиотеке встретился с только что окончившим курс Академии художеств (по классу Кардовского) художником Сергеем Петровичем Ивановым, который в пятницу вечером звал меня посетить его студию в Академии и выставку конкурентов, которая была открыта всего 3 дня[836].

15-летие нашей свадьбы[837].

Я дежурил в Кубу. Заходил в «Катнас» к В. К. Охочинскому. Г. С. Верейский показал только что отпечатанные оттиски его «Портретов» с желтой «подкладкой» — вышло превосходно. Г. С. рисует, по заказу Глекеля, портрет Бор<иса> М<ихайлови>ча[838]. Б. М. сетовал, что я «забыл его», т. е. долго не был, но что же поделаешь! Каждый день то заседание, то дежурство, а иногда — то и другое вместе! Занимался определением по De Vesme[839] гравюр семьи Тьеполо, воспроизведенных в книге Ongania — «Tiepolo — Acque-forti»[840]. Писал статью о Кустодиеве для «Утренников».

Днем дежурил в Эрмитаже. Тамуся принесла мне завтрак. После дежурства вместе с ней прошли к Кустодиевым. Дивный жаркий день, купались в лучах солнца; около Биржи спустились к воде. Милая картинка получилась, когда Тамарочка, вся беленькая, влезла к каменному шару, почти в ее рост, на фоне синей Невы и дворцов. Это было восхитительно. Смотрели, как катаются на американских горах в саду Народного дома. Тамара была в восторге.

У Кустодиевых остались обедать. Б. М. застал за работой портрета одной еврейки (овал в ширину)[841]. Б. М. показывал мне серию литографий для их коллективного альбома — у Г. С. очень хороши «Деревенский театр» (репетиция) и «пейзаж». Положительно, он овладел литографской техникой. У М. В. Добужинского тоже интересные работы, но Б. М. находит их не столь удачными; он считает, что М<стиславу> В<алерианови>чу вредит его желание делать разные фокусы, центр тяжести работы он переносит не на непосредственное рисование, а на побочные средства, напр. процарапывание (получается скорее гравюра, чем литография в чистом смысле). Б. М. вообще утверждает, что для литографии необходимо найти свои специфические приемы, а не делать ее лишь вспомогательным средством. У Добужинского очень хороши, по-моему, пути железнодорожн<ые> с цистерной, современный Питер с заборами из железных листов, булочный крендель, букет и два «негативно» исполненных листа: с карт<ин> Пуссена («Танкред и Эрминия») и «Пейзаж». О литогр<афиях> Б<ориса> М<ихайлови>ча я уже отмечал раньше. Сейчас у него на камне — портрет Ю. Е. и фронтиспис[842].

В Эрмитаже и дома вечером сильно подвинул статью мою о Б. М. Кустодиеве (для «Утренников»).

На выставку привезли большой портрет Ф. И. Шаляпина раб. Б<ориса> Мих<айловича> К<устодие>ва[843]. Б<орис> М<ихайлови>ч собирается посетить выставку.

Получил от В. К. Охочинского 4-й номер «Среди коллекционеров». Жорж очень смущен моим хвалебным отзывам о его работах, но я убеждал его «не смущаться», ведь такие отзывы скорей должны таких скромников, как он, заставить подтянуться и держать себя в руках[844]. Смешно говорить, что это могло бы ему «вскружить голову», ведь он не мальчик.

Стип очень доволен, что я даю много фактического материала. Советует мне оставлять «портреты» невидных для толпы, но чрезвычайно важных деятелей художественного и культурно-художественного мира, во многом являющихся «пружинами» целого ряда событий современной культурно-художественной жизни, напр. И. М. Степанов, О. Ф. Вальдгауер и проч. Такие лица никогда никому впоследствии не будут известны, но их значение неизмеримо — так, без И<вана> М<ихайлови>ча не было бы чудесных изданий Общ<ины> Св. Евгении, без Вальдгауера — новой расстановки античного отдела.

Между прочим, Стип сообщил мне факт, характеризующий «вкусы» Ф. И. Шаляпина. На последнем аукционе в «Аполлоне» Шаляпин приобрел пейзаж… Шультце (!!). «Ты, пожалуйста, аннотируй это в самой почтительной форме, но тем самым пригвоздишь этого субъекта», — сказал он. Подробности Стип обещал сообщить мне дополнительно.

В Доме ученых встретил В. Д. Замирайло, которому сообщил о заказе мне Лутохиным статьи о нем для «Утренников». Повторять данные Эрнста не хотелось бы[845]. В. Д. обещал мне посодействовать, для чего будет у меня в это воскресенье.

«Вот у Эрнста нет, что я занимался гимнастикой, — говорит В. Д., — я без шуток! Не всякий художник ходил на руках вниз головой или занимался жонглерством!».

Вечером был на заседании «О<бщест>ва любителей художественной книги». Утверждали устав. Бедному Савонько горько пришлось от изменения названия О<бщест>ва, принятого в Учр<едительном> собрании, и он снова поднял этот вопрос, но потерпел фиаско[846].

Д<митрий> Исид<орович> Митрохин обратил мое внимание на объявление «Среди коллекционеров» о премии для подписчиков книги «Русск<ий> книжн<ый> знак», а именно — экслибрис Пашуканиса. Оказывается, что это экслибрис (эротический) работы Дм<итрия> Исидоровича, и теперь (когда владельца нет) издатели торгуют им не спросясь автора[847]. Бесцеремонное обращение с авторским правом изумительное!

Второе сведение. В хронике того же журнала сказано, что статуэтка Госуд<арственного> фарф<орового> завода «Буржуйка, распродающая вещи» сделана Кузнецовым. Кузнецов уже с 1918 года не работает на заводе, а статуэтка сделана Алисой Яковлевной Брускетти-Митрохиной.

На какие «фокусы» пускается фарфор<овый>завод, рисует следующий факт, могущий показаться сказкой, если бы не был несомненной реальностью (сообщ<ил> Д. И. Митрохин). Дело в том, что московские коллекционеры фарфора платят бешеные деньги за фарфор б<ывшего> Импер<аторского> завода времени Керенского (Врем<енное> прав<ительство>), и вот сейчас изготавливаются бюсты… П. Н. Милюкова с венками и пр. и надписью на пьедестале — «Проливы будут наши»[848].

Был у П. И. Нерадовского, с которым долго разговаривали по поводу его предложения мне занять должность пом<ощника> хранителя в отделении гравюр и рис<унков> Русского музея. Решили до переговоров с С. Н. Тройнцким «не ставить точек над i», но в принципе та и другая сторона нашла условия приемлемыми.

Много говорили со Стипом по поводу предложения П. И. Нерадовского вступить мне в число работников Русского музея. Пошли с ним вместе на заседание Комитета О<бщест>ва п<оощрения> х<удожеств>. На постоянной выставке имеются прекрасные акварели С. П. Яремича. Домой возвращались вместе С. П., П. И., я и Яша Каплан. Я заходил в Петру Ивановичу и снова говорили о нашем деле. У него я видел начатые портреты Гальнбека, которые по утрам пишут П. И. и Н. П. Сычев (П. И. — пастелью, а Сычев — маслом). У Сычева приятная гамма и приемы. П. И. говорит, что, еще будучи студентом, Н. П. много работал — копировал в музеях, делал копии с открыток и торговал ими, чем и существовал, помимо уроков[849]. Это, между прочим, ему повредило очень в смысле «виньеточности» его последующих работ, от чего он до сих пор не может освободиться.

Провел день дома. Напечатал 4 оттиска со своего 1-го опуса — дерев<янной> гравюры (Тама сидит). Сделал два рисунка (Вадя). Писал о Б. М. Кустодиеве для «Утренников», окончил и сдал Лутохину. Просил непременно сдать ему завтра статью о Замирайло.

Начал статью о В. Д. Замирайло (в Эрмитаже). Говорил с С. Н. Тройницким о моем поступлении в Русский музей[850]. Он не видит препятствий, но указывает на тяжесть условий работы в Русском музее (персонального характера).

Купил книги: «Наука и ее работники», № 1, «Неизданный рисунок Агина», Литературные записки, № 1, Череванский — «Исчезнувшее царство», «Новая книга», № 1, и № 1 газеты «Новости», где помещена идиотская статья В. Денисова «Обновленный покойник» о выставке «Мира искусства»[851]…

Заходил на выставку «Мира искусства», получил каталог. Есть кой-какие новости — «Натюрморт» В. Д. Замирайло — кукла с поникшей головой, названный «Покинутый Ариадной», — очень «острая» вещь, и большой портрет Ф. И. Шаляпина кисти Б. М. Кустодиева.

Под рисунком Замирайло — две кувыркающиеся в воздухе голые женщины перед лохматым стариком-калекой — такая надпись, которую привожу в подлинной транскрипции:

«— Iскушать меня, страмнiцы замыслiлi?

— Какое там скушенiе! Мы, дедушка, просто зетеялi покувыркаться; вiдiм, ты сiдiшь скучныi, ну i решiлi возле тебя кувыркаться, может быть, тебя это позабавiт»[852].

Написал и сдал в печать свой этюд о В. Д. Замирайло для «Утренников»[853].

Был в Эрмитаже и в Академии художеств, приехал домой на пароходе. Весь день занимался офортами семьи Тьеполо (определяя по De Vesme). Рисовал.

Отдел древностей кишит, как муравейник, — завтра открытие. Вчера привезли из Павловска несколько замечательных античных скульптур, среди них: четыре превосходных бюста — неизвестного римского императора, римск. мужской портрет, бюст Люция Вера и юноша Пергамской школы. Очаровательная статуя амура (праксителевского типа), амур с раковиной и два фрагмента статуй Афины (?) и Афродиты (?)[854].

В отделении шел обычный общий разговор. Я рассказывал про виденное мною падение Паппе на скользкие торцы. Мы решили, что он, наверное, воскликнул: «Ой, мамме!» (?)

С. П. говорит, что ненавидит секту копрофилов и их всякого рода испражнения (в том числе и умственные!); они испражняются не для того, чтобы облегчить желудок, а чтобы все густо обмазывать калом.

В качестве очередного курьеза! С. А. Гамалов-Чураев просил меня сделать ему экслибрис с таким милым заданием: 1–2 генуэзские башни со стеной и сам С. А., читающий книгу на фоне этого пейзажа (sic!)[855].

Заходил на выставку «Мир искусства». По случаю отчаянной погоды приезд Б<ориса> Мих<айловича> на выставку не состоялся. Там смятение: вчера с выставки украден рисунок Бориса Михайловича «Портрет г-жи Шимановской»[856].

Вчера, 30 мая, я избран помощником хранителя по отделению гравюр Русского музея. Теперь предстоит только утверждение меня Объединенным Советом музея.

июнь

В 1 ч. дня состоялось торжественное открытие нижнего этажа Эрмитажа (т. е. отделений классического востока и греческих и римских древностей). Краткое слово произнес С. Н. Тройницкий, затем выступил О. Ф. Вальдгауер, указавший на принципы, руководившие новым размещением коллекций (научный и музейно-технический в связи с характером зал Эрмитажа, с которым волей-неволей пришлось считаться). Указал на тяжелые условия, в которых протекала работа, и на энергию и самоотверженность работавших, как 3–4 человека передвигали статую пудов в 300 (!)[857].

В заключение выскочил Д. В. Айналов, чтобы «нарушить несправедливость» (его буквальное выражение), и отметил, что душою всего дела был Оскар Фердинандович Вальдгауер (аплодисменты). Народу было масса. Я, Д. И. Митрохин и Г. С. Верейский ходили вместе. Мы с Дм<итрием> Исид<оровичем> прошли в «Катнас», где Вл. К. Охочинский показал только что вышедшую в Москве книжечку с очаровательными экслибрисами (ксилографии) художника Кравченко (просят не смешивать с Ник<олаем> Ив<ановичем> Кравченко)[858]. Прошли в магазин б. Вольфа, где я и Д<митрий> Ис<идорович> купили «Новую книгу», № 2, и С. Репнина «Сказку о любви прекрасной королевы и верного принца», интересную тем, что иллюстрирована она Г. Нарбутом[859].

Получил «золотое обеспечение», известное под именем «золотого дождя» или… «бумажной росы»…

В Эрмитаже просмотрел все имеющиеся гравюры семьи Тьеполо (шк<аф> 26, портф<ель> 12). А. В. Суслов любезно мне сообщил, что на экслибрисе Аполлона Родзянко, мне неизвестного (а как оказалось вчера на заседании О<бщест>ва любителей художествен<ной> книги, он известен всем нашим коллекционерам как В. С. Савонько, А. А. Сиверс и Ю. А. Нелидов), — написано следующее четверостишие:

Вечером был в Обществе любителей художественной книги, где демонстрировал свое собрание издательских знаков и сказал несколько слов «по поводу»[861]. Некоторые из присутствовавших сделали ценные указания относительно авторства некоторых знаков.

Д. И. Митрохин подарил мне оттиск своего нового экслибриса, сделанного им для В. Д. Замирайло с надписью по его орфографии.

Большое впечатление своим отвратительным тоном произвела сегодняшняя статья гр. В. П. Зубова по поводу перевозки в Эрмитаж античных скульптур из Павловска[862].

Фед<ор> Фед<орович> <Нотгафт> сообщил приятную весть — портрет г-жи Шимановской (рис. Б. М. Кустодиева), украденный с выставки «Мира искусства», уже найден. Вор принес его продавать Бурцеву, предупрежденному Шимановским. Бурцев задержал рисунок и просил зайти в 6 ч. к Ш. Тот, не подозревая подвоха, — явился. Ему было предложено добровольно, без всяких последствий, вернуть краденую вещь, но он оказался глупым и несговорчивым, потребовав 50 000 000. р. отступного, за что и попал… вместе с рисунком в Уголовный розыск. Ф. Ф. сегодня сообщит вечером эту весть Борису Михайловичу. Воображаю, как он будет доволен этим обстоятельством.

Придя в Эрмитаж, узнал грустную весть о том, что вчера умер от плеврита Алексей Алексеевич Счастнев, один из старейших (даже самый до сего времени) служащих Эрмитажа. Мир праху хорошего человека! Простудился он, работая по обивке шкафов в отделе древностей; служил в Эрмитаже еще при Трубецком, Всеволожском и Толстом и до сего времени. Выдержанный, деликатный и слишком мягкий, он был не на месте в качестве «вахтера» (вместо прежних гоф-фурьеров), так не мог сладить с шумной оравой служителей и «угодить» всем… Но труженик был самоотверженный, из числа тех, кто останется безымянным при постройке пирамид, но без которых и их бы не было… Летом с удочкой, вечерком, выходил на набережную и ловил рыбу…

Куся отнесла Б<орису> М<ихайлови>чу альбом, клише обложки для «Утренников» и оригиналы ее.

Заходил в «Катнас». Был на заседании к<омите>та О<бщест>ва поощрения художеств. Видел первый экземпляр альбома Г. С. Верейского (несброшюрованный). Чудесно получилось. Был на выставке «Индивидуалистов» — какая потрясающая бездарщина и безвкусие! Нарушают общий тон очень неплохие работы учеников К. С. Петрова-Водкина — Чупятова, Приселкова и Самохвалова. Работы Спандикова на этот раз довольно слабы[863].

Заходил на Постоянную выставку, где Н. Е. Добычина сообщила грустные вести по делу Оли: ее не хотят простить и амнистировать. Бедная, невинная страдалица за чьи-то чужие грехи! На выставке, из новостей, портрет лежащего человека А. Яковлева…

Дома писал объявления об открытии отделов Эрмитажа. Читал Marius Vachon «Jacques Callot»[864].

Сегодня именины Ю. Е. Кустодиевой. Заходил Д. А. Лутохин и принес корректуру моих статей о Кустодиеве и Замирайло. Ночью дежурил в Эрмитаже с Дж<емсом> А<льфредовичем> Шмидтом. Продержал корректуру статей, читал о J. Callot Meaume[865] и др. Болтали с Д. А. Шмидтом, вспоминали старое, эрмитажную старину. Времена Д. И. Толстого, покойного Якова Ивановича, затем революцию, октябрь, первое появление Ятманова и Мандельбаума, затем Флаксермана, Киммеля etc[866]… Как безумно далеко уже все это и как, в сущности, все это было недавно!

Из Эрмитажа прошел к Кустодиевым. Бор<ис> Мих<айлович> болен и лежит, температура повышена и болит глаз. Он только что закончил превосходнейшие иллюстрации (40) к рассказу Замятина для «Петрополиса»[867]. Рассказ я прочел вслух и смотрел попутно иллюстрации. Тема рискованная, и очень ловко автор лавирует на рискованной грани эротики. Иллюстрации задуманы в стиле старинных ксилографий (по приему), но трактовка форм очень независимая и свободная…

Я прочел Борису Мих<айловичу> мои статьи о нем и В. Д., которые ему понравились. Шутит по поводу статьи о нем: «Денисов в „Новостях“ назвал меня (в числе прочих членов „Мира искусства“) „оживленным покойником“, а вы придерживаетесь мудрого правила de mortuis aut bene aut nihil!^{73} Не правда ли?»

Позже пришел Жорж Верейский и рассказал про то, как Любарский, у которого ушел печатник, бесповоротно погубил две лучших его работы — «Деревенский театр» и «Весна» (парочка около воды). У него в мастерской отвратительная атмосфера неприкрытой «лавочки». Сейчас вместе с художником Григорьевым (не Борисом!) стряпают отвратительную порнографию, не оправданную хоть бы искрою творчества и таланта[868].

Во время обеда пришла А. П. Остроумова-Лебедева с мужем.

Делал наброски с Куси, Тамочки. Читал — M. Vachon, «J. Callot».

Вчера у Бор<иса>Мих<айловича> видел прелестную картину К. А. Сомова — «Две девушки»[869]. Одна сидит на скамейке, другая у березы смотрит на фейерверк; белая ночь, сирень, пейзаж дивный.

Г<еоргий> Сем<енович> сегодня встретил Юл<ию> Евст<афьевну>, сообщившую ему, что Борису Михайловичу хуже, температура выше 38 градусов.

Сегодня я Советом Русского музея утвержден в должности помощника хранителя.

Г<еоргий> Сем<енович> сообщил, что его долгие хлопоты о разрешении рисовать И. В. Ершова в ролях наконец увенчались успехом — положены все резолюции, дело осталось за комиссаром, который потребовал в оплату костюмера и парикмахера по 6 000 000. за сеанс, итого — 60 «лимонов»[870]! Это не лучше результатов хлопот Стипа о разрешении рисовать на улицах (длится уже целый месяц); зависит от Политпросвета, как говорит Стип.

Был в заседании уполномоченных в Кубу.

Утром в Эрмитаже приводил в порядок выставленные в вертящейся витрине гравюры итальянской школы. В 1 ч. было совещание нашего отделения. Степан Петрович сделал 2 интересных сообщения. Во-первых, на днях у него на 1 ночь были 2 сюиты рисунков голландского художника Николая де Хоя, работавшего около 1590–1609 гг. По стилю своему — они вполне XVI век (Henri III). С одной стороны, С. П. усматривает в них большую связь с Блумартом, а с другой — его поражает близость их к Калло, по мнению С. П., рисунки де Хоя могли быть известны юному Калло и иметь на него большое влияние. Любопытно, что Nagler, а за ним и другие исследователи приписывают авторство этих рисунков (они гравированы в XVII в.^{74}) другому одноименному художнику — Николаю де Хою, жившему значительно позже. Теперь, когда С. П. видел и детально рассмотрел эти рисунки, у него нет никаких сомнений, что автором их является именно Н. де Хой-старший.

К сожалению, теперь эти две сюиты (25 «л<имонов»>), предлагавшиеся Н. Г. Платеру за 100 «лимонов», уже ушли в папки какого-то коллекционера. Интересна одна деталь: под этими рисунками аллегорического содержания были двустишия, большинство их при монтировке в 40-х годах было срезано, но некоторые С. П. списал. В этих двустишиях С. П. также усматривает большую связь с обычаями помещать их у Калло[871].

Во-вторых, С. П. рассказал, что Н. Г. Платер недавно показывал ему свои «отбросы», и среди них С. П. обнаружил рисунок Huel. Он избражает Stromboli, сделан сепией. На нем имеется надпись по-немецки, говорящая об авторстве Huel и датирующая рисунок 1776 годом. Рисунок сделан на гладкой, английской, невержированной бумаге. С. П. полагает, что он, может быть, является повторением, сделанным самим Huel’ ем.

Заходил к В. К. Охочинскому, с которым распили натощак бутылку чудесного Лафита, и «веселыми ногами» пошел домой. По дороге заходили с В. К. к какому-то матросу, вселенному в особняк на Милл<ионной> улице (выходит на набережную). Смотрели шкафик Bull и превосходную барочную столовую (тем<ный> дуб). Квартира, конечно, превращена в свиной хлев, а мебель — продается!

К нам заходил Жорж Верейский, он начинает свои сеансы (портрет) здесь, на Захарьевской.

По-видимому, его альбому литографий «Ершов в ролях» не суждено увидеть свет. Для истории литографии это далеко не безразлично! Оказывается, после вчерашнего разговора с комиссаром он говорил с Ершовым и Ф. Ф. Нотгафтом. Ершов предлагал взять костюмы и парики под его ответственность. Г. С. пошел к комиссару, тот его встретил выразительным жестом — потирания пальцев и фразой: «Ну что, принесли?» (т. е. деньги вперед, 60 «лимонов»). Когда Г. С. ему сказал, что является ряд вопросов, как быть в тех случаях, когда сеанс не состоится, то комиссар ему определенно ответил — деньги на стол — 60 «лимонов». В случае пропуска сеанса он считается состоявшимся и деньги не возвращаются. На заявление Ершова возмутился, сказав, что он «не имел никаких оснований делать такие предложения». «Костюмы и парики выданы быть не могут»(!) (хотя оперы эти не идут!). Комментарии излишни.

Получил письмо от Н. И. Шестопалова, полние яду и горьких упреков судьбе[872].

Купил за 750 т. р. книгу — Les tableau de musee Royal a la Hage…, 1826[873].

Ходили с Жоржем Верейским получать американскую посылку. Потом к Нотгафтам пришла Куся, с ней вместе пошли в Эрмитаж и за пайком и возвратились домой.

Сегодня открывается Пушкинская выставка под названием «Пушкин и его современники» (по случаю 123<-ей> годовщины дня рождения поэта) на Миллионной, д. 22[874].

Ст<епан> Петрович передал мне свои заметки о рисунках Н. де Хоя, о которых вчера говорил на галерейском совещании.

Привожу их здесь в копии:

Les Calamites du genre Humaine (Nimbus Calamitum humani generis lapsi)^{75}. Suite de 21 dessins originaux par Nicol de Hoey + Wolfgang Kilian en a gravé 15, dont Fuessly page 557 me cite que 9 pièces. Nic. de Hoey peintre de la Cour Imper. à Vienne nè 1626 à Anvers † à Vienne 1710. Remarque de Mr Alexandre Benois: «Ces dessins sont sûrement pas du Nicolas de Hoey auquel on les attribue surtout a cause de ce que les gravures sont de W. Kilian, mais d’un autre artiste designé chez Wurzbach comme „Nicolas de Hoey II oder Dove, Maler, 1590 bis 1611 etc.“». На первом листе гравюры W. Kilian’a это и подчеркивается: Nicolaus de Hoey Belga inventor^{76}.

В оригинале на картуше этого рисунка вместо латинского и немецкого заголовков — четверостишие:

Ниже, на самой рамке «Croissance du monde»^{77}, вместо этого на гравюре: «intus quot povis vides»^{78}.

Рисунки состоят из 2 сюит: 1-ю в 15 листов грав<ировал> W. Killian, а вторая не гравирована и на титульном листе носит название «Speculum mundi» (по углам на знаменах в руках ангелов). Посредине наверху в рамке — четверостишие:

Получил письмо от И. И. Лазаревского.

Г. С. Верейский показывал мне свою последнюю литографию (оригинал на corn-papires) — портрет К. А. Сомова для «Среди коллекционеров»[875].

Ф. Ф. Нотгафт был вчера у Кустодиевых. Б. М. лучше. Иллюстрации к рассказу Замятина, которые так понравились мне, Ф<едора> Ф<едорови>ча не особенно удовлетворяют, но внешность страниц (в рамках) ему кажется очень привлекательной[876].

Вчера было назначено собрание «Мира искусства» (но не состоялось). А. П. Остроумова возмущалась тем, что «золотого обеспечения» не дано Бразу, Серебряковой, Кругликовой, и тем, что Петров-Водкин, числящийся по Ш группе, получил почему-то вдвое больше (?!), вместо 40 млрд р. — 80.

Утром заходил ко мне Яша Каплан. В Эрмитаже я приводил в порядок листы в витрине французской школы.

К 4 часам прошел в Русский музей, где должно было состояться заседание Отдела технологии Р<оссийской> ак<адемии> истории мат<ериальной> культуры[877]. Доклад В. А. Щавинского о красках в древнерусской живописи (иконописи и фресках) и демонстрация реставрации икон Околовичем[878]. До доклада я беседовал с В. А. и делился с ним своими сведениями, почерпнутыми мною из моих уроков у Кислякова (из с<ела> Мстеры). Это его очень заинтересовало, т. к. он, исследовав вопрос по 30 первоисточникам, очень мало имел случаев обследовать все существующие и поныне навыки иконописцев, несомненно сохранившиеся от глубокой старины.

Я остался послушать доклад В. А., но, к сожалению, принужден был на самом интересном месте его оставить, т. к. надо было идти на заседание президиума О<бщест>ва любителей художественной книги.

В начале своего доклада В. А. Щавинский отметил исключительную особенность русской действительности в сфере искусства. У нас, в России, вопреки положению Ипполита Тэна, что каждой культуре соответствует свое искусство, одна культура (?) и два искусства, одно — загнанное в деревню, сохранившее все корни и традиции древности и при этом искусство подлинное, имеющее больших мастеров, обладающих изумительным техническим умением и огромным художественным чувством, и другое, блещущее в городах и находящееся в прямой связи с общеевропейским.

(Здесь меня несколько смущает положение — точно ли у нас одна культура? Не две ли? И притом до конца непримиренных и непримиримых. Не сказывается ли это и в процессе нашей революции?)

Далее Щ<авинский>, отмечая крупные успехи, достигнутые в изучении формальной стороны древнерусского искусства, указывает на то малое внимание, которое обращалось на материальную, техническую сторону его. А между тем она чрезвычайно важна для правильной постановки реставрации и консервации старых икон.

Щав<инский> отмечает только две более или менее крупные попытки осветить эти вопросы. Во-первых, Д. А. Ровинский, давая огромный материал по вопросу, остерегался и вполне основательно, делать какие-либо выводы, т. к. чувствовал еще незначительность и неполноту всех данных[879]. Затем, в 80-х годах, в «Журнале изящных искусств» писал по этому вопросу Агеев[880], пытаясь делать выводы, но их надо считать малоценными, т. к. на малом материале он строит слишком крупные положения. В результате — ряд очевидных ошибок, коренящихся на неправильном истолковании многих терминов.

Названия красок в древности были чрезвычайно разнообразны для одной и той же краски, причем имелась в виду не химическая сущность какого-либо вещества, а его цвет, оттенок. Так, например, индиго, краска очень древняя, известная человечеству уже около 2000 лет, имеет в древности около 10 названий: лулаки, хинти (по новогречески у афонских монахов), крутик (у русск<их> маст<еров> до ХVIII в.), лазорь, синь, кали, курь, кубовая краска и пр. И вот для правильного расшифрования всех этих названий надо знать применение и способы приготовления той или иной краски и тогда прийти к опреленному заключению. И вот крутик (индиго) Агеев производит от слова «крушина» и считает ее желтой (!) краской, и, между прочим, это неверное мнение укоренилось, и многие этим именем называют желтую краску. Или: книжнюю чернь (окись железа) Агеев называет сушеным виноградом (?!). Краску шпиклик он по созвучию считает инструментом (!?) шпателем и т. д.

Для изучения вопроса у нас имеется сейчас 30 первоисточников от XV–XIX вв. (русские); кроме того, необходимо иметь данные об эволюции техники темперы на Западе. (Ченино Ченнини, Леонардо да Винчи и проч.)

Белые краски: белила «стенные» и «иконные». Два разных вещества. Стен<ные> б<елила> — едкая известь, превращенная в углекислую (bianco di St. Giovanni). Итальянцы употребляли тертый мрамор, афонские монахи — тертые морские раковины; у нас в России совершенно оригинальное, нигде более не встречающееся вещество — тертая яичная скорлупа.

Бел<ая> иконная: основной — углекисл<ый> свинец, универсальная краска. Немецкие и гол<ландские> белила свинцовые привозились в Россию издавна. Затем русские научились производить и дома.

Красные краски: киноварь, сурик (минер<альная>), желез<ные>: мумия, червлень, толстик, вохра. Растит<ельные>: бакан, румянец.

Лайя.

Червлень — кермес из насекомого Coccus ilicis. Русские очень остроумно изобрели применять киноварь в стенописи, хотя на Западе (в Италии) он <кермес?> был противопоказан. Смешивали с пшеничным клеем — здесь предохраняющую роль играла клейковина зерна.

Coccus (для червленя) добывался в Зап<адном> крае, а нашими крестьянами в июне во время полевых работ — «сбор червца» (не в связи ли с этим промыслом название этого месяца «червень»?). Имелась русская «псковская червлень».

Бакан — краска дорогая. Немецкий бакан был дорог. Исходный материал — сандал. В России употреблялась особо обработанная яичная скорлупа. Румянец платчатый.

Желтые краски: вохра грецкая, немецкая, копорская, слезуха коломенская.

Рашкиль — сернистый мышьяк (Rauschgelb).

Сурьма — стибиат свинца (неаполитанская желтая).

Щав<инский> объясняет происхождение и связь названий красок с немецкими сношениями, с Ганзой с ХI века.

Блягиль — глет.

Вясирь.

Шишьгель^{80} из крушины сем<ейства> Rhamnaceae — очень распростр<аненное> в России растение. Вообще русская природа богата желтыми пигментами. Крушина лонская (лонская — от «лонеть» — прошлогодняя). Крушина особенно хороша выдержанная — дает лучшие сорта краски. Агеев неправильно истолковывает слово «лонская» как «лионская», предполагая вывоз крушины из Лиона, тогда когда и речи о том быть не может (да незачем было вывозить из-за границы, когда крушина в России есть «под каждым забором»).

Желть — органического происхождения — употреблялась для подражания золоту в книгах. Поталь (?) — имитация золота (желчь медведя, щучья).

Варзия <нрзб>

Зеленые краски — мало только медные.

1) ярь (веницейская, турская)

2) празелень.

При приготовлении красок у нас заменяли очень остроумно уксусную кислоту (у нас неизвестную) — молочной, брали кислое молоко и мед (казеин).

Ярь слегка синеватая. Для получения более желтых оттенков брали шафран. Леонардо да Винчи тоже пользовался шафраном и соком алоэ. Празелень — (зеленая земля, кипрская и веронская земли) глауконит. В России найден недавно лишь в Копорье. В древнее время приготовляли из моченого гороха с медью.

Синие краски (выражение «писать крутечно»).

Ультрамарин ляпис-лазурь (торг<овые> снош<ения> с Персией через Астрахань).

Берлинская лазурь в XVII веке. Лазорь — индиго (крутик).

Багор (фиолетовая) — пурпур. Кошениль морская. Русские древ<ние> авторы знали происхождение пурпура.

Здесь мне пришлось уйти на засед<ание> президиума наш<его> О<бщест>ва. Забежав затем на несколько минут, застал опыты с медными соединениями (зелен<ые> краски). Щав<инский> доказывал, что действие аммиака далеко не безразлично; он растворяет не только олифу, но и связующее вещество (желток) и действует химически на пигменты. Из зеленой краски делает синюю в одном случае, в другом — желтую. Дальше — прения. Кудрявцев указывает, что для «предохранения» икон при реставрации московские реставраторы употребляют очень слабый раствор аммиака и тотчас же смывают его маковым маслом. На это Щав<инский> ответил, что, конечно, маковое масло «предохраняет» и предупреждает реакцию аммиака. Но затем выступил Белавенец и рассказывал об опытых над красками (рисунки знамен), и так же там действовали аммиаком, те же были результаты, но реакция протекала быстро, в несколько минут. Пробовали применять маковое масло, и что же? Реакция удлинялась до полугода, а смесь аммиака с маковым маслом делала эту реакцию еще более продолжительной!

Было заседание О<бщест>ва любителей художественной книги. Утвердили редакцию устава. М. В. Добужинский внес предложение устроить выставку детских книг (гл<авным> обр<азом> ХIХ века) из коллекции Алекс<андра> Н<иколаевича> Бенуа и его собственной. В следующую пятницу М. В. принесет часть книг для обозрения[881].

Домой шел с Митрохиным, говорили о Русском музее. Хотим устроить ряд научных собеседований в нашем отделении. Д. И. сейчас рисует виды современного Питера[882].

В Эрмитаже смотрел гравюры Калло. Была панихида по Алексее Алексеевиче Счастнове. Заходил к Нотгафту с Жоржем и взял свою долю муки, а затем вместе с Ж. пошел домой (он рисует портрет на Захарьевской).

Рассказал С. П. про вчерашний доклад Щавинского — он очень рад, что не был; удручает сама речь Щ<авинского> — по его словам: «Щавинский говорит, что лошадь пердит».

Рисовал детей и Кусю.

Ходили в сад Русского музея. По дороге встретили Г. С. Вер<ейского> и пошли вместе с ним. Рассказывал ребятам о Калло и показывал его произведения.

Начал читать монографию о Abraham Bosse[883].

Получил письмо от С. А. Лопашова[884]. Просит прислать ему рисунки в красках Вас<илия> Ив<ановича> Денисова к сказкам «Рыбак и рыбка» и «Фомка-богатырь» (для издательства «Созвездие»), и дальше фраза: «Издательство намерено выпустить эти сказки в память умершего 1 мая этого года Вас. Ив.»[885].

Эта весть потрясла все мое существо. Милый, бедный мой Василий! Сколькими светлыми минутами моей жизни я обязан тебе. Да будет память о тебе жива во мне до моей гробовой доски. Тебе я обязан тем огнем искусства и красоты, который ты возжег во мне; да и только ли этим я обязан тебе!

Второе, грустное известие принес Г. С. Верейский: сегодня утром заходила Юл<ия> Евст<афьевна> (к Нотгафту) и сообщила, что Б<орису> М<ихайлови>чу очень плохо, температура доходит до 40. Доктора не могут еще определить, что такое у него — не то кишечное, не то почки. Он сам все опасается, что у него отек легких (!). Завтра пойду навестить его.

Г. С. (а затем и Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа) рассказал интересную историю, имевшую место в субботу в Об<щест>ве друзей старого Пет<ербур>га[886]. Обсуждался вопрос о перенесении античных скульптур из Павловска в Эрмитаж. Было «честь-честью», но вот выступил П. П. Вейнер и сказал, что-то вроде того, что он находит неприличным факт обращения Талепоровского к Павл<овскому> исполкому после того, когда это решено уже столь авторитетным органом, как Совет Эрмитажа. Тогда В. П. Зубов заявляет, что он, как член партии, не может допустить, чтобы так говорилось непочтительно о власти. Тут не выдержал и вспылил Алекс<андр> Ник<олаевич> Бенуа, раскричался, застучал кулаком и заявил, что здесь «пахнет Чека», выбежал из заседания и даже впопыхах надел чужое пальто. Дальше произошел уже примирительный обмен «разъяснениями», после которых Зубов заявил, что считает себя удовлетворенным и инцидент — исчерпанным. «Это меня не касается», — заметил П. П. В<ейне>р[887].

Вечером — заседание прав<ления> дома, а затем «коммунальное» срезание сирени в нашем садике.

Сегодня — день заседаний (боже, когда же им конец?!). Утром в Эрмитаже (общее собр<ание>, выборы месткома, в который чуть было не попал я, но, к счастью, удалось отвертеться). Затем со Стипом пошли в Русский музей — здесь было боевое крещение — я попал сразу на 2 заседания, одно общее (выборы делегатов в конференцию при Сорабисе) и другое — Художественного отдела. Последнее затянулось на 3 часа. Много «вермишели»; наиболее интересным было сообщение о прибытии 5 ящиков с иконами Кирилловского Ферапонтова монастыря (из Череповца)[888]. Вчера было решено чествовать в особом заседании Н. П. Лихачева по поводу юбилея его ученой деятельности[889]. Оказывается, что на официальном чествовании Лихачева в Акад<емии> ист<ории> мат<ериальной> культуры в воскресенье Русский музей оскандалился — не было адреса и Сычеву пришлось выступать экспромтом. Из музея мы с Дм<итрием> Ис<идоровичем> и Ст<епаном> Петр<овичем> отправились вместе на Марсово поле, расстались со Ст<епаном> Петр<овичем>, а я затем пошел к Борису Михайловичу. (Между прочим, сегодня исполнилось 17 лет Ирине Кустодиевой.) Сегодня ему несколько лучше, а вчера было совсем плохо, так что доктора находили у него даже признаки тифа. Разразилась гроза. Вечером пришел Ф. Ф. Нотгафт. Он несколько детальнее рассказал про инцидент Зубов — Бенуа — Вейнер. Вейнер, не отказываясь обсуждать вопрос о перевозе статуй принципиально, выразил мнение о неприличности факта жалобы в Исполком на увоз статуй, раз этот вопрос был решен в высокоавторитетной комиссии с представителями Эрмитажа. Эта фраза и вызвала дикую выходку Зубова, заявившего, что он, как член партии, не может допустить таких выражений по адресу органов власти[890]. Тут уже вспылил и оставил собрание Ал. Н. Бенуа. Затем Зубову было разъяснено, что слово «неприлично» отнюдь не может быть отнесено по адресу Павловского исполкома, а является направленным к действиям администрации Павл<овского> дворца-музея (Талепоровского)…

Ф. Ф. рассказал, что представители торговой делегации, приехавшие из Германии, уезжают «несолоно хлебавши» домой с тем же пароходом. Они хотели съездить в Москву и выхлопотали себе вагон, два дня их продержали на путях Н<иколаевской> ж<елезной> д<ороги> и за двое суток подали счет на 12 млрд (!!). Тем сказка и кончилась…

Идя домой, ¾ часа не мог пройти через Литейный. Вели четыре огромнейших толпы под эскортом пеших и конных войск. Толпа, около 2500 человек, была арестована у здания Дворянского собрания, где проходит суд над «церковниками» (митрополитом и пр.)[891]…

Утром был в Эрмитаже. Затем в 1 час. прошел в Русский музей, где помогал Дм<итрию> Исид<орови>чу по устройству выставки Е. И. Нарбута[892]. Я закантовал и заделал в рамки 9 рисунков Нарбута, из которых несколько только что при мне, принесенных С. К. Исаковым и принадлежащих ^{81}

П. Д. Эттингер прислал Д. И. Митрохину пачку проспектов заграничных изданий[893]; из них видно, какое огромное множество художественных книг сейчас выходит в Германии и как дешево. Мы совершенно не можем конкурировать с заграницей. Как развито сейчас книжное искусство (графика).

Вечером рисовал Кусю.

Пришел Г. С. Верейский со своего сеанса портрета. Побеседовали и покейфовали, а затем я и Куся пошли его проводить, доведя до самого дома. Назад пошли по Неве, чудный теплый вечер, тихая Нева в закатных красках. По дороге, у Летнего сада, встретили В. Д. Замирайло. Он жалел, что ему не удалось зайти ко мне перед тем, как я написал мою о нем статью.

Увидел Кусю на фоне Невы и пришел в восторг от великолепного фона для портрета…

В Русском музее перенес весь выставочный материал (Нарбут) в новое помещение. Затем пришел Д. И. Митрохин, с которым распределили материал по комнатам. Пришла Куся, с которой сходили за пайком в Кубу.

П. И. Нерадовский рассказывал о своем разговоре с Алекс<андром> Н<иколаевичем> Бенуа по поводу предположения Русского музея устроить выставку его произведений. А<лександр> Ник<олаевич> искренно испугался, говорит: что это? Погребение заживо? Потом обсуждали вопрос спокойнее, но все же Ал<ександр> Ник<олаевич> говорит, что очень не любит и боится скопления своих вещей[894]. С удовольствием смотрит других в большом количестве, но свои работы в массе его пугают, беспокоят.

В Эрмитаже Г. С. Верейский начал раскладывать Рембрандта из собр. Ровинского[895]. В остальном отделение приведено в порядок и в воскресенье его можно будет открыть. Пришла Куся, с которой вместе чудно прогулялись, заходили в «Катнас» и несколько книжных магазинов. Прошлись по Гостиному двору и облизывались на всякие сласти. Вышла книга Н. Евреинова «Нестеров» в изд<ательстве> «Третья Стража». Весь облик (текст, иллюстрации и формат) издан Бутковской[896]. Очевидно, книжка была до революции совсем готова, но затем залежалась и теперь (ц<ена> 3 500 000 р.) узурпирована. Затем в изд<ательстве> «Парфенон» о Леонардо да Винчи под редакцией А. Л. Волынского (600 000 р.), Беляева «Глазунов» с литографиями Г. С. Верейского[897] и № 2 «Утренников».

Пошел в Русский музей на заседание О<бщест>ва любителей художественной книги. Меня проводила Куся, подождавшая до конца заседания в саду Р<усского>м<узея>. М. В. Добужинский принес партию детских книг (старых), среди них есть очаровательные образцы. П. Е. Рейнбот рассказал нам историю своего ареста и освобождения, полную потрясающих драматических моментов и такой жуткой «пинкертоновщины», что перед ней бледнеют всякие выдумки изобретательного Конан Дойля[898].

Домой возвращались с Д. И. Митрохиным, а затем зашли к Д. А. Лутохину, с которым интересно побеседовали, — он дал мне только что вышедшую книжку «Утренников» и 3 номера «Экономиста»[899]. Просил для следующего номера написать о Борисе Григорьеве, Александре Яковлеве, некролог о В. И. Денисове и отзывы о новых книгах по искусству[900].

Передал мне письмо Бориса Григорьева к нему в качестве материала. Привожу его целиком:

Paris, 6/V, 922

11, rue des Sablons (XVI)

Дорогой друг!

Спасибо Вам за письмо, что вспомнили. И я никогда не забываю о родине. Всеми силами готов идти Вам навстречу. Прилагаю мой портрет, также кое-что из фотографий с моих работ. Боюсь только, что все это не дойдет до Вас. Заказные письма из Франции не принимают еще. Но кое-что Вы смогли бы найти и в России. Много моих картин и рисунков находится у Исаака Израил<евича> Бродского (художника). Обратитесь к нему. Думаю, найдете общих знакомых, у кого есть мои книги «Intimité» и «Расея»[901].

К сожалению, мне очень трудно рассказать Вам о моих взглядах на искусство и еще труднее о самом себе. Если бы Вам удалось узнать кое-что от моих учеников в Москве (1-е свобод<ные> Государств<енные> художеств<енные> мастерские на Рождественке[902]), это было бы лучше. Скажу только, что в рисунке по-прежнему верю в линию как форму. В живописи есть новые достижения. Портрет для меня очень важен. Я — реалист, испытавший на себе все измы и сейчас вне всяких теорий и исканий преследую, как окончательное достижение, выявления. В портрете — это еще яснее сказывается. Тут еще и другая цель: сорвать маску и показать сокровенное. Таковы мои последние работы с: Шестова, английского епископа Wedgwood, герцогини Лейхтенбергской, Габби, Шапиро, Ашхен Меликовой, Моисси, F. Gatfaünd, А. Сергеевой, апаша, комиссара, революционера и все работы из цикла «Люди» и «Лики России»[903]. К сожалению, не могу Вам прислать европейских журналов и книг, мне посвященных. Могу лишь указать какие: Wieland (Berlin, Munchen,1920), Rasseja (Berlin, 1921, Efron Verlag), Russische, Erotic (Munchen, 1921), Die Dame (Berlin, 1921), Art et Decoration (Paris, 1921), Art et Decoration (New Jork), etc…

…^{82} упомянуть еще портреты наиболее, пожалуй, сильные: Брешковской (бабушки революции), портреты сына моего берлинский и парижский, оба автопортрета и портреты Мейерхольда и Шаляпина[904] (у Федора Ивановича есть фотографии с моего портрета, очень удачные, попросите у него от моего имени и передайте ему мой поцелуй. Если бы Ф. И. мог мне прислать одну из фотографий в Париж, у меня нет ни одной? У Всеволода Эм<ильевича> Мейерхольда тоже есть фотография чудесная, он Вам ее даст для воспроизведения, передайте и ему мой поцелуй. Замятин Евг<ений> Ив<анович> мог бы Вам многое сказать касательно меня, передайте ему наш привет и, если сможете, миллион поцелуев, от каждого из нас, а нас трое. Получил ли он мое письмо?

Думаю, что мы с Вами еще спишемся, если только я сам скоро приеду в Петербург, куда давно тянет. Дай Вам Бог сил и здоровья. Сейчас везде плохо, но дома всегда лучше, — Вы же дома. Привет всем, кто меня знает. Вы правы — я русский, русский и люблю только Россию![905] И ничего нет у меня общего, как пишете, ни с Ропсом, ни с одним французом или немцем.

Крепко жму Вашу руку и жалею, что незнаком с Вами, кто задумал так широко: о «Молодой России». Спасибо, что и меня не забыли. Ваш Б. Г.

P. S. Я, Яковлев, Судейкин и А. Бенуа сделаны членами Salon d’Automne’a.

Я, Яковлев, Судейкин и Шухаев приобретены в Люксембургский музей[906].

Были в Русском музее: я, Д. И. <Митрохин> и П. И. <Нерадовский> составили записку с протестом против отобрания Польшей (по договору) б. библиотеки Станислава Августа, входящей сейчас в состав библ<иотеки> Академии художеств (основной фонд гравюр). Собрание Ст<анислава> Авг<уста> было приобретено от племянника С. А. Понятовского, входило несколько времени в состав библ<иотеки> Варш<авского> университета и затем около 90 лет уже находится в Ак<адемии> худ<ожеств>[907].

Говорили о статье Н. Н. Пунина о «Мире искусства»[908]. П. И. рассказывал, как много он говорил с Пуниным еще в бытность его в иконописном отделении[909] о том колоссальном влиянии, которое имело о<бщест>во «Мир искусства» на сдвиг художественного и культурного сознания поколения рус. живописцев. Я сообщил свои факты, почерпнутые из бесед с Бор<исом> М<ихайлови>чем. Между прочим, Петр Иванов<ич> сообщил мне фамилию того японского художника, про которого мне говорил Бор<ис> Мих<айлович> и который «пропагандировал» родное искус-ство среди своих академических товарищей; его звали Идо. П. И. особенно помнит одну гравюру — японец с фонарем, стоящий на черепахе[910].

С Д. И. Митрохиным прошли на выставку «Мира искусства». Видел Ф. Ф. Нотгафта, передал ему экз<емпляр> «Утренников» — очень одобрительно отозвался о моих статьях о Кустодиеве и о Замирайло. Передал мне приглашение Б. О. Харитона (ред<актор> «Литературных записок»[911]) написать ряд статей для «Лит<ературных> зап<исок>» о новых книгах по искусству и о новых художественных книгах. Я прочел пресловутое письмо Корнея Чуковского к Алекс<ею> Н<иколаевича>Толстому[912] и статью Пунина о «Мире искусства»; первая пахнет доносом, вторая — просто ахинея и бездарная жвачка ничего не выражающих общих мест.

По дороге заходил в книжные магазины, видел две новые тетради литографий Владимира Соколова «Старая Москва» (за 4 милл<иона> р.) и «Уголки Сергиева Посада» (М., 1922), а также альбом Юона «Россия» (литогр<афии>). Работы Соколова не лишены приятности, но не всюду ровны и четки, а Юон — определенная гадость[913].

Утром я, идя домой, заходил в «Petropolis», видел 2 альбома офортов Калло и его школы. Дорогие: сюита персонажей ит<альянской> комедии и маленькие «Мучения св. апостолов»[914], остальное — отчаянные contrefacons^{83} и подделки. Общая стоимость 125 «лимонов». Все листы носят знак коллекции (*)^{84}.

(Книга «Международные проблемы etc…». М., 1922, изд<ательство> «Берег», 2 издательских знака раб<оты> худож<ника> Л. С.[915])

Заходил в Дом литераторов, познакомился с Борисом Осиповичем Харитоном, с которым условился написать ряд статей о художественной стороне современных книг[916].

Вечером прочел книгу В. Лобанова «1905 год в русской живописи»(изд<ательство> Гржебина, М., 1922), данную мне на отзыв Б. О. Харитоном. Пустая, бессодержательная книга. Такой чудесный материал и так неиспользован! По существу, нет ничего, ряд спорных и априорных утверждений о том, что художники не умели или не хотели замечать революции и пр. Центральной фигурой у автора рисуется С. В. Иванов с его довольно посредственными произведениями и совершенно не отмечена роль петербургской группы (журналов «Зритель», «Жупел» и др.)[917]. Задача как бы сужена самим заглавием… «в русской живописи» (почему не в искусстве), но и в этих рамках не исчерпана.

Сделал 3 рисунка с Куси.

Дежурил в Картинной галерее Эрмитажа. Сегодня открылось наше гравюрное отделение. Г. С. Верейский великолепно подобрал серию листов Рембрандта, выставил также Геркулеса Зегерса и Рогмана[918]. Я получил письмо от профессора А. А. Сидорова, приславшего мне два своих ксилографических ex libris’a: один для музея книги, другой — для библиотеки Н. Орлова. Рекомендует мне свою слушательницу Каптереву и сообщает о подготовленной им к печати большой книге «Рисунки старых мастеров в России»[919].

Беседовали с С. Н. Тройницким; он надеется, что ему удастся отстоять гравюрный кабинет Академии художеств от польских притязаний. С ним вместе едет и Александр Н<иколаевич> Бенуа. С. Н. считает только что вышедший альбом портретов Г. С. Верейского «самым значительным» из всех литографских альбомов последнего времени[920]. Помимо художественной ценности, он ему кажется чрезвычайно крупным явлением, как памятник иконографический и «бытовой».

К Г. С. Верейскому обратился Э. Ф. Голлербах с просьбой дать сведения о себе и предоставить свои работы для его статьи в «Жар-птице»[921]. Ф. Ф. <Нотгафт> советует не давать для воспроизведения литографий, а дать рисунки, т. к. находит, что литографии не следует воспроизводить другими способами.

Из Эрмитажа вместе с Жоржем прошли к Б<орису> М<ихайлови>чу. Ему лучше и он сидит в кресле, но самочувствие его удрученное и болезненно-раздраженное, о работе даже думает с отвращением, сидит у окна с биноклем и возмущается проходящими рожами. Вся Россия ему представляется в галифе, френче со звериноподобной физиономией, которую он «не приемлет никак». Я снес ему фотографию с Пуссена и № 2 «Утренников». Говорили о последних новостях. Между прочим, К. Чуковский, нашкодив, старается «обелить» себя и пишет унизительные извиняющиеся письма Волынскому и другим. Б. М. рассказал, что, по словам Ермакова, роль Чуковского около Репина в Куоккала была весьма противная: низкопоклонство, подхалимничанье, чтобы выудить несколько рисунков и сделать себе на Репине карьеру[922].

Произошла сцена болезненного раздражения Б. М. на дочь, вызванная его ужасным нервным состоянием. Я ушел, причем Юлия Евстафьевна проводила меня почти до Троицкого моста.

Получил от Г. С. Верейского ксилографию Больдрини с Тициана «Самсон и Далила» (а ему отдал Пиранези «Isola Tiberina»)[923].

Вечером писал статью для «Литературных записок» о последних литографических изданиях[924].

В Эрмитаже с Жоржем рассматривали некоторые офорты Callot, так как соблазняемся купить из собрания «Petropolis»’a сюиту «I Balli » и мучения Апостолов.

Пошли с ним в Русский музей, где я с Д<митрием> Ис<идоровичем> <Митрохиным> разбирали материал для выставки Нарбута и наметили 5 вещей для съемки и помещения в каталог выставки.

Заходил в «Petropolis» — детальное рассмотрение офортов Callot меня разочаровало — почти все копии (идущие за оригиналы!) и цены кусательные!

Вернувшись домой, почувствовал себя столь разбитым, что прилег и крепко проспал до 11 часов.

Писал статью о литографских изданиях последнего времени.

Читал G. Seailles — «Ватто»[925].

В Русском музее вместе с Ф. Ф. Нотгафтом планировали в турникетах репродукции произведений Г. Нарбута. Затем я попал на заседание Совета художественного отдела, а вечером в очередное заседание уполномоченных в Кубу. Вернувшись домой, писал статью о литографиях для «Литературных записок».

С Эрн<естом> Карл<овичем> Липгартом говорили о поездке С. Н. Тр<ойницкого> и Ал<ександра> Ник<олаевича> Бенуа в Москву для отстаивания в Польской согласительной комиссии собрания гравюр Академии художеств[926]. По этому поводу Эрн<ест> Карлович коснулся грустного мартиролога этого собрания. В Париже много лет назад он был знаком с маленьким русским художником, пенсионером Академии, неким Малышевым, сыном академического натурщика. У этого Малышева были первоклассные рисунки знаменитых мастеров, как, напр<имер>, Буше, Альдегревера и др. Оказывается, что г.г. профессора Академии настолько бесцеремонно обращались с собранием рисунков Академии и настолько недооценивали (!) их значения, что раздавали (!) их за услуги академическим натурщикам. Таким путем и к Малышеву попали эти чудные листы! Э. К. полагает, что не много хорошего осталось из собрания Станислава Августа Понятовского.

Я занимался рисунками Калло; сделал несколько прорисей.

Вечером закончил статью о «Художественной литографии в современных изданиях» и написал рецензию на книгу В. Лобанова «1905 год в русской живописи» (для «Литературных записок»)[927].

Был в Русском музее, работал вместе с Ф. Ф. Нотгафтом по устройству выставки произведений Нарбута. Туда заходил Я. М. Каплан, показавший только что им приобретенный альбом литографий (ранних), где есть чудесные листы Гаварни, Девериа, Буальи, Адама и других мастеров. Был и Н. Е. Лансере, приносивший несколько гравюр, которые хочет ликвидировать, меня он соблазнил одним листиком O. Borgiani (из «Библии Рафаэля»).

Георг<ий> Сем<енович> Верейский рассказывал об экзамене, который он устроил для своих слушателей Академии художеств[928]. Не экзамен, а сплошная юмористика (если не было б так грустно!). Никто, что называется, ни «в зуб толкнуть», да и правда сказать — русских руководств никаких, а иностранными языками никто из них не владеет; к тому же регулярно посещали лекции всего 4 человека. Особенно эффектен был ответ одного студента (старосты курса). На вопрос Г. С. перечислить наиболее значительных мастеров гравюры ХV века в Германии он сказал: «Шопенгауэр» (вместо Шонгауэра!).

Был в заседании О<бщест>ва любителей художественной книги — выбрали 7 новых членов. П. Е. Рейнбот принес много новых детских книг[929]. Вечером начал статью для «Среди коллекционеров» (о «Мире искусства»). Читал Г. Сеайля «Ватто».

Утром был в Р<усском>музее и работал по устройству выставки Нарбута с Д. И. Митрохиным. Заходил к П. И. Нерадовскому, который начертил мне несколько планов имеющихся квартир. Затем пришла Куся. С нею прошлись в «Катнас», выпили кофе с пирожными в кафе «Уют»[930], а затем пошли вместе с В. К. Охочинским в О<бщество> п<оощрения> художеств. Яша Каплан показывал моды последнего времени (майские). Есть замечательные рисовальщики не без русского влияния (Бакста, Б. Григорьева и пр).

Дома награвировал маленькую ксилографию «Куся читает книгу», и сделал 1-й оттиск[931].

Отправил письмо Лазаревскому. Читал «Ватто» (кончил).

Весь день провел дома. Рисовал Вадю (1 рисунок) и Кусю (9 рисунков).

Сегодня закрылась выставка «Мира искусства». Прочел биографию кардинала Ришелье.

Печатал новую гравюру.

В пятницу 23.VI обворован Юсуповский музей, выкрадены 3 картины: Панини, Франческини и Карл Ван Лоо, и более 100 миниатюр, табакерки и проч.[932] И немудрено: охраны никакой, а вся эта мелочь была слишком открыта и заманчиво выставлена. Ерыкалова предупреждали и советовали припрятать вещи этого порядка, но он все отмахивался знаменитым русским «авось» и «ничего».

В Эрмитаже работал над рисунками Callot. Приехал Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа из Москвы, рассказывал про битвы из-за Академического собрания в Польской комиссии; положение не особенно твердое, — слабое место русской стороны в том, что ссылки на «мировое» значение этих (академических) собраний парируются поляками в том смысле, что, мол, академ<ические> собрания в целом распылены, раскиданы и потому странно говорить о их неприкосновенности… Этот пункт совершенно неожиданно дал Петербургу большой козырь в отношении ускорения возврата в Питер Кушелевской галереи[933]. Полякам было указано, что собрания находится в Москве случайно (эвакуация) и их возврат решен в положительном смысле. Тут Алекс<андр> Ник<олаевич> «спровоцировал» И. Э. Грабаря — «Вероятно, И. Э. может подтвердить это?» Грабарь: «Да, да!» С. Н. должен как раз сегодня быть у Н. И. Троцкой и говорить о снятии Кушелевских картин со стен Румянцевского музея, их упаковке и отправке в СПб. …

Заходил к В. К. Охочинскому, с которым прошлись по Невскому, заходя в книжные магазины. Я зашел на выставку «Мира искусства», а оттуда брел по Невскому, Литейному, Бассейной и Надеждинской, заходя во все книжные магазины. Не имея ни копейки, щелкал зубами на хорошие книги.

Вышла «Новая русская книга», № 4, изд<ательство> Ладыжникова (Берлин)[934]. В магазине Дома литераторов (на Литейном) видел книгу Ж. Г. Вибера «Научные сведения по живописи» (600 000 р.)[935]. В магазине «конфискованных» книг (б. Сытина)[936] встретил знакомого приказчика от Вольфа — помнит отца. Говорит, что Вольф теперь в Висбадене издательствует и сюда не собирается.

Просматривал книгу Кравченко «Ex libris»: ксилографии изумительные, но цена! 2 500 000 р. за малюсенькую книжонку![937]

Зашел в Дом литераторов и получил от Б. О. Харитона только что вышедший 2-й № «Литературных записок». Не знаю, где будет печататься № 3, т. к. 5-я Гос. типография закрылась.

Заходил к Д. А. Лутохину, но не застал дома.

Ночью дежурил в Эрмитаже с П. П. Дервизом. Вечером туда заходили С. П. Яремич, Г. С. Верейский и М. Д. Философов. М. Д. рассказывал подробности о краже в Юсуповском музее. Украдено художественных предметов всего 133 и, кроме того, срезано сукно с биллиарда, унесены биллиардные шары и пр. Очень много пропало хороших миниатюр, главным образом французских ХVII — ХVIII вв. и табакерок. Но табакерки у Юсуповых были сравнительно худшего качества. Вырезаны 3 картины: Панини, Франческини и К. Ван Лоо.

После дежурства чувствовал себя усталым и никуда не пошел. Весь день рисовал с наслаждением, моделью мне служила Куся. Сделал довольно много рисунков, некоторые из них удались.

Вечером заходил Д. А. Лутохин, заплативший мне в счет гонорара 5 000 000 р.

Весь день рисовал и сделал ряд довольно удачных рисунков. Вечером в нашем доме разыгралась кровавая драма. В одну из квартир забежал преследуемый милиционерами пьяный субъект, оказавшийся коммунистом. Его «осадил» целый отряд, он отстреливался и ранил одного милиционера в руку. Затем начался обстрел квартиры, после которого он сдался.

В 12-м часу, выглянув из окна, увидел Ст<епана> Петр<ови>ча Яремича, направлявшего стопы домой; зазвал его к себе; посидели поболтали, он находится в постоянной панике: придя домой, найти квартиру свою разграбленной. Показал мне свое последнее приобретение (за 1 млн р.) — альбомный рисунок, акварель начала ХIХ века (вероятно, Мартынова) и рисунок an trait^{85} «Каин» (Сапожникова?). Прочел «Лампады незажженные» Анны Марр (чепуха!).

Был в Русском музее. Д. И. в смятении: дан «боевой приказ» открыть выставку к воскресенью. Я подклеил много листов для турникета и подобрал остальные. Началась навеска оригиналов. В саду начал рисунок, который мне помешал закончить дождь… Д. И. просил меня «написать страничку» о Нарбуте к открытию выставки, но мне, ей-богу, нет времени![938]

Вечером писал журналы заседаний правл<ения> дома и О<бщест>ва любит<елей> худож<ественной> книги.

Рисовал Кусю.

Начал читать A. Valabregue «Abraham Bosse»[939].

Был в Эрмитаже. Показывал Картинную галерею американцам во главе с профессором Гольдером. Вместе с нами сначала ходил С. Н. Тройницкий, а затем С. М. Зарудный. Заходил в «Катнас»; В. К. Охочинский ликвидировал там свое дело[940]. Вечером был в заседании О<бщест>ва любителей художественной книги. М. В. Добужинский доставил новую партию детских книг. Домой шел с Яшей Капланом.

Вечером писал статью для «Среди коллекционеров». Читал об Abraham Bosse.

июль

Утром пошел в Русский музей, где закончил работы по устройству выставки Нарбута[941]. Приходил Ф. Ф. Нотгафт, принесший 3 оригинала Г. Нарбута (обложка, титульный лист и виньетка и 2 оттиска) для невышедшей книги L-летие О<бщест>ва Красного Креста (1917 год). (Присланы при письме Н. Лернера.) Любопытная надпись «Георгий Нарбут» (по украин<скому> правопис<анию>!) и «1917 року». П. И. Нерадовский показал мне вновь устроенный «зал Брюллова», где будет в понедельник годичное собрание Музея (хорош зал Иванова и др.)[942].

С Д. И. Митрохиным прошли в магазин Госиздата (Дом Зингера, смотрели новинки кн<ижной> графики)[943]. Я был в засед<ании> комитета О<бщест>ва поощрен<ия> худ<ожеств> — получил альбом Верейского. От Ф. Ф. Нотгафта получил А. А. Фета с рис<унками> Конашевича[944] и 2 ex libris’a — В. И. Анисимова работы Петрова-Водкина и Б. М. Кустодиева.

Получил письмо от И. И. Лазаревского.

Было бурное заседание комитета дома, совместно с Ревизионной комиссией.

Читал «Abr Bosse»[945].

Написал 1-ю часть своей статьи для «Среди коллекционеров» — о выставке «Мира искусства»[946]. Написал письма А. И. Кравченко, Н. И. Шестопалову и И. И. Лазаревскому.

Дежурил в Кубу. Заходил в Эрмитаж. Вечером съездил к В. К. Охочинскому и сдал ему статью о «Мире искусства», получив в счет гонорара 5 «лимонов».

Из-за дежурства не смог присутствовать на годичном заседании в Русском музее (происходило в новом Брюлловском зале)[947].

Утром, идя в музей, прошелся по Литейному. Купил себе «Ex libris»’ы Алекс<ея> Ильича Кравченко, А. Волынского о Леонардо да Винчи и Дульского — Казан<ский> классицизм в архитектуре[948]. Заходил в главное здание и беседовал с П. И. Нерадовским о предполагаемой мною статье о Нарбуте. Да! в Брюлловском зале… нет «Помпеи»! Среди материалов кладовой оказывается еще много Брюлловых; между прочим, есть отличные штудии голов, на одной из них Старик, маска Лаокоона и портрет Глинки — чудесный! П. И. предполагает его вырезать (тем более что он вверх ногами по отношению к другим головам), по его словам, и И. Е. Репин советовал сделать то же[949]. Во всяком случае, вопрос очень скользкий! Затем поднимутся толки о «вандализме», etc…

Пошел на выставку Нарбута. Вышло очень хорошо! Устроили в рамку фотографические снимки. Заходил Жорж Верейский, которому выставка очень понравилась. Говорили о Нарбуте. Д. И. <Митрохин> рассказал, что свои большие силуэты он делал по тени на стене. Всякого гостя своего он силуэтировал, а затем при помощи пантографа уменьшал, приделывал верх туловища и пр. Его собственную фигуру (в натуру) силуэтировал Шарлемань. Пантографом он очень увлекался, вообще любил всякую машину, технику. При встрече с восторгом говорил, что еще «учесал» один силуэт.

П. И. показал мне 2 плана квартир мне для выбора.

Заходил к Н. Е. Лансере, видел его гравюры (довольно хламские), но среди них есть рисунок Врубеля (не подписан) — «Дом Мамонтова» (interier). Красивый рисунок сангиной[950].

Купил у него за 100 тыс. р. гравюру O. Borgiani из «Библии Рафаэля» — «Иисус Навин останавливает солнце»[951].

В парке и Летнем саду сделал 2 рисунка.

Д. И. Митрохин рассказывал, что Нарбут работал всегда простым стальным пером, которое ему служило очень долго, стачивалось, «отрабатывалось», на него налипала тушь, и он им творил чудеса, мог работать как пером rondo и как самым тончайшим чертежным перышком.

Весь вечер гравировал «Кусю у буржуйки». Сама Куся лежит, больна; дети уехали к бабушке.

Был в Эрмитаже. Во втором часу состоялось ежемесячное заседание Гравюрного отделения. Перед заседанием говорил с Г. С. Верейским. Он сообщил, что у Ф. Ф. Нотгафта возник проект устроить поездку Бориса Мих<айловича> Кустодиева за границу, к Рене Ивановне (в Швейцарию); в семье Кустодиевых это произвело чрезвычайное волнение, принимая во внимание горячее желание Б. М. съездить за границу. Говорили о А. И. Кравченко; оказывается, он был участником «Мира искусства» и Товарищества (в качестве живописца). Он волжанин, есть его ксилографии, виды Волги (воспроизведены в последнем № «Жар-птицы»), по словам Г. С., недурны, но нетипичны. Он учился в Моск<овском> учил<ище> жив<описи> и ваяния, был в Италии и Индии и там исполнил ряд работ. В гравюре — ученик Павлова (в «Жар-птице» есть статья о нем)[952].

Заседание, против ожидания, вышло довольно оживленным. В будущую среду решено заслушать доклады Г. С. Верейского: «О Ливенсе и Кастильоне» и Л. Н. Угловой «Об одном портрете, не описанном у Ровинского». И еще в проекте Б. К. Веселовского «О собрании Кобенцля» и «О Crayons français» Эрмитажа (происходят из того же собрания Кобенцля). Б<орису> Кон<стантиновичу> удалось установить происхождение нескольких эрм<итажных> картин из этого собрания, напр<имер> т<ак> наз<ываемый> портрет Яна Собеского Рембрандта, 2 Остаде (зим<ний> пейзаж). Мы просили написать Б. К. об этом для сборника[953].

Еще он сделает сообщение о рисунке, изображающем празднество, устроенное Екатериной II для Генриха Прусского, о котором она упоминает в своих записках и переписке[954].

Е. Г. Лисенков сообщил об интересной сюите гравюр (13 л<истов>) — без титула, художн<ик> Dürfeld, очаровательно раскрашенных (вероятно, в ХIХ в. акварелью). Это виды Питера и Москвы. У Е<вгения> Гр<игорьевича> возникает ряд вопросов о Dürfeld’e и его работах. По Thieme-Becker’у, он родился в 1775 г., в 1790 г. приехал в Россию. Ни в «Ст<арых> годах», ни в статье Соловьева, на которые ссылается Th-B, он не нашел сведений. Затем Th-B говорит о награвированных Dürfeld’ом «6 видах Москвы» (в альбомах больше), а о петербургских видах не упоминает. И наконец, костюмы на этих гравюрах не павловского, а екатерининского времени 1760–1770-х годов, что противоречит данным Th—B о приезде Dürfeld’а в 1790 г. С. П. <Яремич> высказывает предположение, что он мог фигуры взять с других гравюр, картин или рисунков. Ев<гений> Гр<игорьевич> назвал его гравюры по очарованию быта «предвозвестниками Кустодиева»[955].

Стоит эта сюита 12 милл<оинов> руб.

Степ<ан> Петр<ович> <Яремич> сообщил о появившемся редчайшем альбоме гравюр Пальмквиста, издан всего в 100 экз. (сейчас их появилось 2 экз.)[956]. Стоимость 15 милл<ионов> руб.

Заходил в Русский музей, где видел Д. И. <Митрохина>, Б. Г. Крыжановского и В. К. Лукомского, который обещал еще прислать листы работы Нарбута.

Общее собрание в доме.

Получил письмо от А. А. Сидорова из Москвы — прислал мне свой ксилографический ex libris для А. Ларионова (оккультная библиотека). Вкус композиции невысок, а главное — полное непонимание материала и инструмента, получается вместо деревяшки — цинкография![957]

Расточает мне похвалы за мои статьи, приглашает сотрудничать в «Печати и революции»[958] и предлагает быть почетным научным сотрудником музея при Московском университете. Он собирает рисунки соврем <енных> русских художников и просил моего содействия; хотел бы приобрести Нарбута (sic!)[959]…

Я заканчивал гравюру, начатую вчера, и печатал ее, думаю, что 7-е état уже удовлетворительно.

В Летнем саду утром сделал рисунок при солнечном освещении.

Был в Русском музее. И в музее и в Эрмитаже выдают аванс (задним числом!) за июнь по 12 милл<ионов> на персону, но все 100 и 50 мил<лионов> бумажками с разменом — беда! Затем был в Эрмитаже, а оттуда прошел к Кустодиевым. Бедному Б. М. все плохо, болезнь возвращается, бессонница, третьего дня был жар (39°), возобновились боли в руках, спине и т. д. Застал его за портретом какого-то лысого господина на фоне финского пейзажа[960], прочел ему статью о Передвижной, которая ему понравилась[961].

Недавно у Б. М. был Петров-Водкин, который с «соболезнованием» говорил о том, что выставка «М<ира> и<скусства>» «совсем не имеет успеха ни у критиков, ни в публике (?!)». Б. М. очень раздосадован бесцеремонностью К. С. <Петрова-Водкина>, лезущего на «М<ир> ис<кусст>ва» (который все же дает ему «марку»), а затем цинично смешивающего с грязью своих сотоварищей. К самому Б. М. он относится как бы покровительственно, с сожалением, что, конечно, мол, ты, бедненький, сидишь в своем кресле, ничего не видишь; отстал от века! Твой, мол, портрет Шаляпина слаб, это «литература», пожалуй, лучше «ломки дома»[962], но тоже «литература». Б. М. решительно протестует против того, что у него литература или сюжетность; нет — у него рассказ. Рассказ Б. М. понимает очень широко и глубоко. Рассказ — это то, что чувствует художник, рассказывать могут каждым мазком, каждой формой, рисунком. Рассказ в понимании Б. М. граничит с моим пониманием «композиции». Сюжет — это не то, это Богданов-Бельский! Без капли творчества и живописи.

По словам Б. М., Анненков участвует на Выставке новых течений[963], давши подписку (!) не выставлять больше на «Мире искусства».

За обедом между Б. М. и Мих<аилом> Мих<айловичем> возник спор о подоплеке художественного творчества. Мих<аил> Мих <айлович> отстаивал «инженерскую» точку зрения, что в конечном итоге художниками руководит, как и всеми, стремление «продать картину», получить за нее известный жизненный эквивалент. Б. М. отстаивал совсем другую точку зрения — главным стимулом творчества подлинного художника является внутренняя неумолимая потребность творить. Продажа — это уже явление побочное, вторичное, так сказать; берется редкий случай — заказной портрет, портрет неинтересного лица; и вот Б. М. говорит, что даже в этом случае только на мгновение у него является досада, а затем говорит какой-то внутренний голос долга; он говорит: «Я должен» — т. е. я должен беспристрастно относиться к миру, ибо он весь прекрасен и интересен — для художника не может быть, не должно быть неважного, недостойного. И он начинает работать, воодушевление им овладевает, и мимолетное чувство неохоты, досады проходит, заказа — не чувствуется, его нет, а есть художественная задача.

В этих взглядах вылился весь благородный облик Бориса Михайловича.

(Б. М.): «Под старость у каждого человека пробиваются наружу, в самом его облике, его атавистические черты, лежащие глубоко в его натуре, так, напрмер, аристократ Лев Толстой к старости принял облик русского землепашца. Ст<епан> Петр<ович> Яремич все больше и больше становится чумаком-хохлом; Бенуа сильнее и сильнее смахивает на еврея, а я сам (Б. М.), вероятно, скоро буду совсем походить на какого-нибудь своего предка-дьячка…» На будущей неделе Б. М., вероятно, уедет в Сестрорецк — в санаторий.

Он подарил мне свой портрет, исполненный Георг<ием> Семеновичем (литография)[964].

Днем никуда не пошел, а награвировал свой opus 4 — «Куся читает в кресле» со своего рисунка; отпечатал 1<-е> état и еще поработал; а затем пошел на заседание О<бщест>ва любителей художественной книги. Прочел Д<митрию> Исидоровичу письмо А. А. Сидорова[965]. Он просил ему сообщить, что ничего против него не имеет и «всегда с живейшим интересом следит за его статьями». Сиверс принес мне несколько издател<ьских> знаков и графические украшения Конашевича; Савонько дал мне ex libris раб<оты> худ. Н. Дмитревского (Вологда)[966]. Я. М. Каплан достал членам О<бщест>ва и мне в том числе книгу Die Ostereier, Carlsruhe, 1835, с 6 литографиями, названными Kupfern (sic!)[967].

В. К. Охочинский передал мне № 5–6 «Среди коллекционеров».

В буд<ущую> пятницу, 14.VII, в Доме литераторов Галактионов делает доклад о выставке в Венеции, где Госиздат и вообще русские издания имели потрясающий эффект[968]. Секрет, оказывается, в том, что все те издания для масс, которые мы видим на «подтирочной» бумаге, ужасающе напечатанными, были оттиснуты на лучших сортах бумаги верже, ватмана, меловой! (sic!)

По инициативе нашего президиума образован Комитет выставки детских книг, в который входят Рейнбот, Бенуа, Добужинский, Митрохин и Воинов (первое заседание во вторник в 8 ч. вечера)[969].

Через две недели мой доклад об «элементах книги».

Дома все больны — Куся, Тама и Вадя…

Утром заходил в Русский музей в тщетной надежде получить 12 «лимонов» «аванса» за июнь (!). Д. И. Митрохин получил письмо от Арнштама из Берлина, где он сообщает массу интересных подробностей о берлинской жизни, проходящей «под знаком» всего русского. (Обещал мне дать письмо для извлечения некоторых сведений.)

Пошел в Эрмитаж. Говорил с Л. Н. Угловой о Уэле[970] и статье Leo Zahn в Grapfische Kunste о Калло[971]. С Жоржем пошли к нему, и он был так мил, что отобрал мне комплект лучших оттисков своего альбома. Оттуда прошел в заседание комитета О<бщест>ва поощрения художеств, где решался вопрос о распределении аукционов среди устроителей, решено применить наш старый и испытанный принцип: divide et impera!^{86}

Вечером наскреб старой типографской краски и отпечатал свои деревяшки — оттиски получились прекрасные — небо и земля по сравнению со старыми, сделанными масляной краской из тюбика.

Читал книгу Иошио Маркино «Мое детство» — одна из прекраснейших книг, читанных мною за последнее время. Полна аромата примитивной и чистой души человека, не испорченного цивилизацией.

Провел дома. Писал статью для «Среди коллекционеров»[972], написал письмо А. А. Сидорову. Гравировал ор. 5 «Шахматисты» (Вадя и Жоржик Голубев). Читал Иошио Маркино «Мое детство».

Ходили с Кусиком за пайком; жаркий день. На обратном пути осмотрели в Русском музее «нашу» квартиру in spe^{87}. Дома я работал над гравюрой «Шахматисты», напечатал последовательно 2, 3 и 4 états (5-е état еще не печатал).

Получил письмо от Б. М. Кустодиева, в пятницу едет в Сестрорецк и просит достать деньги от Ив<ана> Мих<айловича> <Степанова> за раскраску литографии «Купцы» (в альбоме)[973] — 25 «лимонов». Но ужас в том, что Степанов и Чернягин уехали в Москву… Л. Н. Углова дала сводку о своем докладе о Уэле.

Закончил чтение «Мое детство» Иошио Маркино.

Куся с Тамой поехали в Саблино… да не уехали, т. к. опоздали на утренний поезд. Был в Русском музее. Беседовал с Д<митрием> Ис<идоровичем> <Митрохиным>, который сообщил мне некоторые сведения о Г. И. Нарбуте. Ранние его работы относятся приблизительно к 1904 году; он усердно еще в Черниг<овской> губ. копировал Билибина, и его ранние работы носят характер «мозаичного стиля». Приехав в СПб., поселился у Би-либина, копировал его и работал в его стиле. Г-жа Чемберс-Билибина рассказывает, что, в то время как Билибин пьянствовал и лентяйничал, Г. И. упорно и много работал, «тянул свои линии». Скоро издательства стали его работы предпочитать билибинским и заваливать его своими заказами, много работал он для Красного Креста (напр<имер>, «Герб Москвы» — совершен<но> в духе Билибина[974]). В том же билибинско-мозаичном стиле исполнена им, напр<имер>, иллюстрация к украшениям к сказке «Горшеня» (1906)[975]. Затем — переходное время, увлечение дюреровской гравюрой, «тянет линию через всю композицию». В сказке «Деревянный орел»[976] (которую, кстати, Нарбут впоследствии очень не любил, избегал даже ее показывать!) «вливается железная строгость дюреров-ской ксилографии». Наступает период билибинско-дюреровский (все его периоды длились приблизительно около 2 лет каждый). Все эти искания приблизительно к 1912 году Нарбут бросает и вырабатывает свой стиль. Решающим влиянием было увлечение работами гр. Ф. Толстого, Набгольца и Лангера (виньетки). В сферу этих влияний врывается стиль народного лубка, фарфора (игрушки, сказки Кнебеля etc.[977]) и кустарной игрушки.

В 1914 г. Нарбут много работает по геральдическому искусству. Вообще весь œuvre Нарбута крайне разносторонен. Нарбут геральдист — это нечто кристаллическое, Нарбут — сказочник, виньеточный художник книги par exellence, Нарбут — аллегорист (Великая Война)[978]. Нарбут — силуэтист и т. д., до бесконечности (напр<имер>, мастер шрифта!)…

В. К. Лукомский прислал таблицу геральдических цветов, исполненных Нарбутом (круги). Я списал статью Ф. Е<рнста> в № 1 «Cбирника секцii мастецтв», Киiв, 1921. (Некролог Нарбута.)[979]

Начали расстановку мебели на выставке (я и Н. Е. Лансере). В четв<ерг> на 2 часа назначено экстр<енное> заседание совета Худож<ественного> отдела по вопросу об открытии выставки.

В 8 час. вечера в Русском музее состоялось 1-е заседание комитета по устройству выставки детских книг (О<бщество> л<юбителей> х<удожественной> к<ниги>)[980], куда я отправился с П. Е. Рейнботом; мы и еще М. В. Добужинский разобрали весь материал, имеющийся налицо, причем оказалось:

Русских книг 36. Из них — ХIХ в. к 10-м годам 1 книга, 20-х годов — 1; 50-х — 6; 60-х годов — 15; 70-е — 7 и 80-е — 3. Кроме того, без даты приблизительно отнесенная нами к 30-м годам — 1, к 50-м — 1 и 7-м — 1.

Иностран<ные> книги — 48. Из них:

Франц<ия> Герм<ания> Англ<ия>

ХIХ в. 1810 гг. — 1 —

20 гг. 3 — 1

30 гг. 2 2 —

40 гг. 5 1 —

50 гг. 2 3–1 амер.

60 гг. 2–1 рус. — польск.

70 гг. 1 5 —

80 гг. — 1 (?) —

Конец ХIХ

и нач. ХХ в. — 3 7 1 япон.

1 дат.

20 16 8 4 = 48

П. Е. <Рейнбот> предлагает привлечь материал со стороны (Губар, к которому перешла богатейшая библиотека Синягина)[981].

Заходил к П. И. <Нерадовскому>— просит меня сделать небольшой доклад о Нарбуте при открытии выставки.

Получил письмо от Н. И. Шестопалова.

Начал писать о Г. И. Нарбуте для «Среди коллекционеров»[982].

Утром зашел в магазин «ворован<ных> книг»[983] — купил 3 детские книги и сборник газетных вырезок по искусству 1890–900 гг. В Эрмитаже было собрание гравюрного отделения. Л. Н. Углова поделилась некоторыми данными о молодом австрийском ученом Leo Zahn, авторе статьи о рисунках J. Callot в «Graphische Kunst» 1918 г. Он был в Эрмитаже в 1914 г. перед самой войной и занимался рисунками Калло, все их снял. Л. Н. для характеристики его «глаза» привела пример, подтвердив его увражем. Ему был показан Recueill, посвященный генеалогии австрийских императоров начиная с ХIV века, дивные гравюры, раскрашенные, с позолотой червонным золотом. Лео Цан принял их за рисунки[984].

Г. С. Верейский поделился с нами библиографическими сведениями о статьях в майском № (Heft VIII) Kunst und Kunstler. Нового они ничего не дают, но некоторые интересные сведения в них имеются. Все статьи посвящены вопросам современной графики. 1-я статья Max Friedlander «Der Holzschnitt in Gegenwart und Zukunft»[985]. Фридлендер очень талантливо разбирается в современном состоянии ксилографии. Со времени изобретения Bewic’a ксилография начала было разрабатывать самостоятельный стиль гравюры на дереве, но затем, благодаря развитию Паннемакеровского способа, начинает царствовать вредный дуализм: гравюра становится по преимуществу репродукционной и теряет свою физиономию; стремление наиболее точно передать оригинал затушевывает индивидуальные и коренные свойства материала, и гравюра на дереве теряет свои характерные черты, обезличивается[986]. Развитие фотомеханических способов убивает значение ксилографии как репродукционного способа, но вместе с тем освобождает ее от вредного дуализма. Выдвигаются новые самостоятельные задачи для ксилографии, основное ее свойство то, что белая линия должна давать форму, цвет etc.

Указывая на современных peintre-graveur’ов ксилографов Мунка, Барлаха, Кирхнера и др., Фридлендер утверждает, что будущее принадлежит гравюре, настало время отказа от фотомеханики, за которой остается роль воспроизведения в тех случаях, где требуется условная фотографическая точность (тоже, в сущности, искажающая отношения!). Наряду с фотомеханикой должна развиваться ксилография как средство украшения книги, самостоятельный метод изобразительного искусства, даже интерпретации чужих оригиналов, которая может дать больше для понимания образца, чем фотография.

2-я статья Gustav Pauli «Die Radierung» — основное положение о том, что центральная и высшая точка офорта — Рембрандт: кто бы ни занимался офортом, он не может пройти мимо его работ. Указывая на то, что офорт является наиболее интимным выражением в искусстве, он считает, что сейчас, в эпоху «коллективизма», он отходит как бы на второй план, но он верит, что скоро придет новое возрождение искусства офорта[987].

Статья Curt Glaser’a о литографии дает обзор литогр<афических> работ разной техники[988].

Интересна статья Emil Waldmann «Sammler moderner graphik»[989]. В ней он проводит интересную параллель между старым типом коллекционера и новым. Прежние коллекционеры преследовали полноту материала, новые ставят задачу — собирание лучшего. Старые собрания постепенно отмирали, войдя в состав музейных коллекций. Известная полнота собрания психологически исчерпывала их смысл; дальше не оставалось ничего собирать и естественно возникало желание передать свое собрание в музей.

Идеал музейного собирательства, по мнению Waldmann’a, — соединить 2 принципа коллекционирования — старый и новый, т. е. достигать полноты при подборе лучшего. Большую роль в изменении психологии современного собирателя сыграл экономический кризис — нет тех несметных богатств, которые питали старых коллекционеров, средства сделались скромными, и собирательство рафинировалось.

В заключение W. сравнивает графику с камерной музыкой и выражает опасение, что, попав в музеи, такие собрания лучшего в музее будут «звучать» иначе.

Интересно мнение Purmann’a об офорте, рассматривая его также как G. Pauli, как самый интимный вид графики, он утверждает, что старые офортисты никогда не печатали своих офортов с полями, а на небольших клочках бумаги[990].

Затем, в этом же №, содержатся сведения о том, что недавно в берлинском «Kupferstichkabinett» была устроена выставка литографий. Был сделан превосходный подбор всех разновидностей литографской техники и лучших образцов литографий. Выставке сопутствовала небольшая книжечка Фридлендера, которую автор заметки называет «ein Kleines Meisterwerk». К ней приложено 18 илл<юстраций> (изд<ательство> Bruno Cassirer. B., preis 35 mark)[991].

Имеется объявление о похищении из Национальной галереи 4-х рисунков Клингера и приводятся инвентарные записи, любопытные как пример инвентарного каталога Берлинского музея. Для примера приведу одно такое описание:

1) «Esse homo» bez. Max Klinger, auf Papier mit Feder gezeichnet 382: 264 mm. In der Mitte des Bildes auf einem Podium, velcher uber die Kopfe des Volkes erhöht ist, kniet Jesus von mehreren Kriegsknechten umgeben.

2) «Kreuzigung Christi» bez. Max Klinger 1878 auf Papier mit Feder und Tusche gezeichnet 381: 265 mm. Jesus wird von Kriegesknechten an ein hohes T-förmiges Krenz gezogen und zwar mittels Stricken welche dem Heiland um die Handgelenke geschlungen Sind. Um das Kreiz ist viel Volk versammelt[992].

Рассматривали наши альбомы с наклеенными на них меццотинто, которые покрылись плесенью, по-видимому нового происхождения[993]. В Эрмитаж доставлены чудные барбизонцы, Бронзино и пр. из собр. П. П. Дурново[994].

Купил себе H. Bouchot «Le livre» (2 мил<лиона> р.)[995].

Был у Кустодиевых, застал Б. М. веселым и бодрым; пишет по заказу Александринки декорации к неоконченной пьесе Алексея Толстого из жизни Новгорода ХIII века, вчера вечером начал, а при мне закончил, довольно большой заказ маслом — Новгород, церковь Федора Стратилата — вечер[996].

Мило болтали, я читал из Алексея Толстого его шутки и сатиры, чесался нос, и примета оправдалась — действительно за обедом пришлось пить вино. Очень развеселились и расшутились. По окончании обеда бедный Б. М. ждал сеанса заканчивать портрет Слонимского (я видел его прошлый раз) на фоне финского пейзажа, очень ему этого не хотелось, он не любит переходить в один и тот же день от «масла к маслу».

Б. М. говорит, что любит заказы, это его как-то поднимает, значит, в нем кто-то нуждается и это дает ему стимул к работе.

Куся и Тама ездили в Саблино.

В Русском музее закончили работу по выставке Нарбута (расставили мебель и проч.). Затем состоялось кошмарное по тягучести, нудности etc. заседание Художественного отдела. Центром, в сущности, был вопрос об открытии выставки Нарбута, но его отодвинули на запятки, бездарно скомкали. Почему-то долго медлили начинать, и Ал<ександр> Ник<олаевич> сострил, что настроение похоже на предпанихидное шептание около тела «дорогого покойника». Затем приступили к самой панихиде, у всех участников голоса тихие-тихие, жужжание и шелест, убаюкивающий, но не очень сладко. Я, Бенуа, Яремич и Митрохин не выдержали этой мороки и стали «рассматривать картинки». Надо было 2 битых часа пробубнить какую-то «текущую» чепуху, с тем чтобы довести «почетных» гостей (Бенуа и Стипа) до явно выраженных поползновений уйти, — тогда-то перешли к выставке, поговорили наскоро, запрягли меня и Д. И. <Митрохина> произносить речи на «открытом заседании» во вторник 18.VII и затем перешли в помещения выставки. (Между прочим, выставка всем очень понравилась.) Я удрал с Ал<ександром> Ник<олаевичем> и Cтипом; Ал<ександр> Никол<аевич> Б<енуа> — в ужасе; выставка Нарбута для него окончательно стерта кошмаром заседания.

Решение покинуть музей во мне крепло окончательно.

Вечером закончил статью о Нарбуте для «Среди коллекционеров» (она же мне послужит материалом для моего доклада в музее).

Во время заседания в музее я совсем обессилел от шелеста тихоструйных речей и стал сначала выражать нетерпение, а затем откровенно зевать и дремать. Увидев это, Алек<сандр> Никол<аевич> Бенуа ущипнул меня за руку, шепнув просьбу сделать то же и с ним, если понадобится, но состояние мое было столь сонное, что я убоялся ущипнуть вместо него соседку свою слева (Лютер).

Бурный день для меня. Утром в Эрмитаже рассказал Алек<сандр> Н<иколаевич> Бенуа и С. Н. Тройницкому о моем partie de plaisir^{88} в Русском музее и о своем непреклонном решении уйти оттуда. Написал прошение об отставке. С<ергею> Н<иколаеви>чу и А<лександру> Н<иколаеви>чу мой рассказ был что сказка Шахерезады. Мои мотивы ухода: ужасный «микроб» Русского музея, невыносимый для моей души; пугающая перспектива потонуть в тине неискренности, формалистики и бесконечных рогаток для живой, творческой работы; создать впоследствии необходимость проститься с милым Эрмитажем и сознание, что совмещать при нормальных условиях хранительские должности в двух музеях немыслимо. Но главное, то невозможное моральное положение, в которое я поставлен в связи с увольнением г-жи Акимовой. Истинная подоплека вскрылась совершенно случайно. Я был избран, как меня уверил П. И. Нерадовский, на должность пом<ощника> хранителя З-го отделения (гравюры). На первом же заседании совета, где мне пришлось участвовать в качестве его члена, производились перевыборы научных сотрудников; отрицательные отзывы Д. И. <Митрохина> и П. И. об Акимовой предрешили результат голосования, Акимова оказалась забаллотированной и, т<аким> обр<азом>, была вынуждена оставить службу в музее совершенно не по желанию (оказывается, ни Д. И. <Митрохин>, ни П. И. <Нерадовский> ничем ей не показали, что ее работа неудовлетворительна). И вот спустя некоторое время, когда я получал жалованье, оказалось, что мне причитается половина, другая — Акимовой (!!?). На мои просьбы разъяснить сию загадку мне был дан очень ясный ответ: должности помощника хранителя нет (она «сокращена» была недавно, как незамещенная) и меня зачислили «формально» на должность научного сотрудника (т. е. вместо Акимовой), и хотя я числюсь номинально пом<ощником> хранителя с 1 июня, «бюджетно» и штатно я — научный сотрудник с 16.VI. (почему и получаю жалованье лишь со времени ухода Акимовой).

Итак: я был избран на несуществующую должность (!!); для моего закрепления надо было уволить кого-нибудь — и жертвой этого пала Акимова. Но хуже всего то положение, в которое попал я, ничего не зная о том. Я в качестве члена совета (будучи фальшивым пом<ощником> хранителя) принимал участие в голосовании, результатом коего было увольнение А. из музея для очищения вакансии мне же самому!! Оставаться после этого в Музее — значило бы потерять свое лицо! Мог ли я остаться?!

Получил америк<анскую> посылку (1/2) от какого-то благодетеля. А. Н. Бенуа он прислал 5 посылок для распределения, по его усмотрению, между 10 художниками. В их число А. Н. включил и меня. Для нас была это большая радость.

Вечером был на заседании О<бщест>ва любителей книги. М. В. <Добужинский> принес свои рисунка к «Леску» Кузмина, сделанные совершенно оригинальным, им изобретенным способом. Грунтует белилами картон, покрывает тушью и затем гравирует иглой, процарапывая до белого. Эффект изумительный, не говоря о чудесных композициях. Ф. Ф. Нотгафт подарил мне именной экз. только что вышедшего в свет «Штопальщика» Лескова (изд. «Аквилон»). Прелестная книжка.

Я наконец разрубил гордиев узел с музеем. Сначала поговорил по душам с Д. И. Митрохиным (на него мое решение уйти произвело впечатление грома средь ясного неба), а когда все разошлись — имел длинный разговор с П. И. <Нерадовским>, отклонив его попытку свести все к… квартире; что, мол, для меня они выселят хранителя Этнографического отдела (еще одна жертва, кроме Акимовой), которая для меня явится вполне пригодной. (Миленькие способы, циничные до грации!) Я в длинной речи изложил свои мотивы ухода; высказал все начистоту. Его попытка «объяснить» инцидент с Акимовой только подтвердила правильность тех фактов, которые всплыли чисто канцелярским путем. Я даже ему сказал откровенно о невыносимости для меня «микроба» Русского музея. Расстались мирно, и я даже согласился, дабы не делать всего этого слишком демонстративно, прочесть доклад на открытии выставки Нарбута (sic!).

Но с сегодняшнего дня я не считаю уже себя служащим отделения гравюры Русского музея!

Так кончилась моя недолгая там служба.

Был в Эрмитаже, в Русском музее и в засед<ании> Комитета О<бщест>ва поощрения художеств. С Дм<итрием> Исидоровичем прикрепляли №№ к экспонатам выставки.

Говорил с Ив<аном> Мих<айловичем> о монографии о Б<орисе> Мих<айловиче> Кустодиеве. Я выяснил ему свою точку зрения, что не могу смотреть на эту работу как на халтуру — слишком для этого я люблю и самого Б. М. и его искусство; а между тем работа над монографией меня не обеспечивает и приходится прибегать к определенной халтуре, к писанию злободневных статей наспех в журналы, etc. Он вполне, по-видимому, со мной согласился.

Прокорректировал свою статью о Нарбуте (переписанную М. М. Крашенинниковой) и писал «Письмо из Петербурга» (окончание) для «Среди коллекционеров».

Отправил письмо Б. М. Кустодиеву.

В ночь на сегодня дежурил в Эрмитаже с Дж. А. Шмидтом. Утром в Доме ученых получил «золотое обеспечение» (44,5 миллиона), получил с Кусей паек и продукты из отд<ела> снабжения и пошли домой. Закончил статью для «Среди коллекционеров» и переписали вместе с Кусиком.

Сегодня — торжество открытия выставки Нарбута в Русском музее. Д<митрий> Ис<идорович> и я произнесли речи. Кажется, с внешней стороны я произнес вполне удачно, ну а что до внутренней — судить не мне. Прочел, в сущности, свою статью для «Среди коллекционеров» с некоторыми пропусками, дабы не затягивать заседания и не утомлять слушателей…

Перед заседанием мне представились — какой-то милый молодой человек и московский профессор (оба москвичи; фамилии ни того ни другого не расслышал). Молодой человек привез мне письмо от А. И. Кравченко, свою книжку и ряд ксилографических оттисков. Письмо чрезвычайно милое, — по моей просьбе А. И. сообщает свое curriculum vitae очень сжато, но толково и интересно. Гравюры на дереве восхитительны, в гравюре он самоучка, но, м. б., поэтому-то они так свежи!

Получение этого письма и гравюр доставило мне большое, большое счастье; надо будет ему поскорее ответить и послать свои оттиски.

Вечером был на заседании в Доме ученых.

Вечером к нам приходила В. М. Струкгова, которая была только что в Москве, видела Веру и Зою.

Купил книжку Оскара Шпенглера (автора знаменитого «Заката Европы» («Пессимизм?» 250 тыс. руб.).

С. В. Чехонин на выставке Нарбута прочел мне и С. П. Яремичу выдержку из письма Г. И. Нарбута, полученного им еще в 19-м году. Ему (Нарбуту) кажется, что прошла уже целая вечность с его отъезда из СПб., зовет в Киев своих друзей. Пишет, что жить становится все тяжелее и тяжелее и положительно теряешься, что делать, чтобы поддержать «пузо». Видно, что уже в 1919 г. ему приходилось очень тяжело и он весьма нуждался.

С. В. Чехонин рассказывал, что в Киеве издавался рукописный сатирический журнал, где участвовал В. Л. Модзалевский и др. (нечто вроде Кузьмы Пруткова), и Нарбут сделал для него множество рисунков.

Говорил с Александром Н. Бенуа о гравюрах Кравченко; они ему очень нравятся, и он жаждет иметь его книжку (ex libris). Я ему уступил свой дублет в обмен за какую-нибудь вещь самого Ал<ександра> Ник<олаеви>ча. Пошли с ним вместе во 2-ю зап<асную> половину, где устраивается выставка французов, намечается чудесно. Масса гобеленов. Условились с Алекс<андром> Ник<олаевичем>, что наше отделение заберет из Карт<инной> галереи все гравюры и рисунки, переданные из Музейного фонда.

Печатал свои ксилографии для Кравченко и написал ему письмо. Получил письмо, очень милое, от Б. М. Кустодиева — зовет меня приехать к нему.

Фамилии того профессора и молодого человека, с которыми я вчера познакомился, — Денике (проф<ессор> ист<ории> искусств, кажется в Казани) и Венедиктов или Бенедиктов.

Носил в Эрмитаж показывать ксилографии А. И. Кравченко. Все (Бенуа, Яремич, Нотгафт, Г. С. Верейский) пришли от них в восторг — Алекс<андр> Никол<аевич> просил меня передать А. И. его восторг художника перед работами, находит его декоративное чутье и рисунок совершенно отличными. С. П. присоединился к А<лександру> Н<иколаеви>чу, он назвал его: «Хороший человек!» — что в его устах, я заметил, лучшая похвала художнику.

Ф. Ф. просил меня предложить А. И. Кравченко иллюстрировать какого-нибудь классика (русского), небольшую повесть, своими ксилографиями. Советовал мне попросить у него теперь же его «библиографию».

Ф. Ф. сделал и мне очень лестное, зажегшее меня предложение, также иллюстрировать какого-нибудь классика тоже ксилографиями; т. к. я еду в Саблино, то подал мысль иллюстрировать какой-нибудь рассказ из «Записок охотника» Тургенева (Ф. Ф. думал Гоголя!). В Саблине я порисую и награвирую.

Вернувшись домой, я тотчас написал 2-е письмо А. И. Кравченко. Видел Киру Кустодиева и рассчитываю в понедельник съездить в Сестрорецк к Борису Михайловичу.

Степан Петрович Яремич подарил мне журнал «Le Rire» за несколько лет с иллюстрациями Леандра, Стейнлена, Валлотона etc.

Куся и дети уехали в Саблино. Вадя и Тама, вселедствие возни с багажом, принуждены была задержаться до вечернего поезда в 10 ч. 30 мин.

Заходил Я. М. Каплан, показывал рисунки В. Маковского, Репина и Врубеля (фальшь невероятная) и Deutsche Kalender 1850 с ксилографиями.

В Эрмитаже я, Г. С. <Верейский>, Мих<аил> Вас<ильевич> <Доброклонский> и Евг<ений> Гр<игорьевич> <Лисенков> переносили в нашу кладовую гравюры и рисунки, передаваемые нам из карт<инной> галереи. Предстоит дальнейшая колоссальная работа по принятию гравюр и рисунков. Ходил на устраиваемую выставку во II запасной половине Зимнего дворца — с Ал<ександром> Н<иколаевичем> Бенуа. Н. А. Сидоров привез картины Горчаковых и Олив (есть Лонги, Гварди) и рисунки Муз<ейного> фонда (Тьеполо!).

В 3 часа было заседание гравюрн<ого> отделения — сначала текущие дела, затем доклад С. М. Зарудного (1-я часть) о новой биографии Зеннефельдера, написанной Вагнером. Доклад очень интересный. Между прочим, принцип травления камня (en relief) восходит к ХVI, ХV и даже (!) к ХIV веку (надгробные плиты). С. М. указал на бедность истории литографии, только «Buchot a Pennel» (1913? Небольшая книжка). Неподражаем был при докладе Стип! Когда С. М. указывал, что нет никаких данных о наследственности, т. е. сведений о талантах деда и родителей З<еннефельде>ра, что, по его мнению, «крайне важно», то Ст<епан> Петр<ович> спокойно заметил: «Родители были просто дураки». Затем, когда С. М. указал, что недоброжелатели Зеннефельдера пытались оспаривать за ним заслугу изобретения литографии, приписывая ее некоему Шмидту, который, однако, сам будучи «вполне доволен своей судьбой и счастливым», отказался письменно от приписываемой ему чести, С. П. спросил: «А почему он был доволен? Вероятно, при помощи литографии делал фальшивые бумажки?!» (sic!).

С. М. далеко не закончил своего доклада и продолжит его во вторник 25.VII. (Один из друзей С<ергея> М<итрофанови>ча назвал литографию «английской гравюрой (mezzotinto) для бедняков».)

Д. И. сообщил, что через два дня после открытия выставки Нарбута приехала его вдова Вера Павловна; на выставке в ней воскресли воспоминания и она плакала… Возмущена статьей Лукомского, его наглой болтовней, враньем и хлестаковщиной…

Вечером было заседание О<бщест>ва любителей худ<ожественной> книги. Были выборы новых членов: Верейский, Левинсон-Лессинг и Н. Э. Радлов. Кандидатура В. К. Лукомского была снята предложившим ее В. К. Охочинским (по предложению президиума). Произошел несколько неловкий инцидент. Я доложил о положении вопроса о Выставке детских книг.

Рождение Куси, моей милой «стукнуло» 41 год; а для меня она по-прежнему молода и душой и телом!

В Эрмитаже переносили гравюры и рисунки из кладовых карт. галереи в гравюрную кладовую в Ламотовском павильоне.

Был наконец у мамы; бедная старуха такая одинокая, грустит по всем, по бедной нашей Оле… Ежинька нашла старые детские дневники. Они — когда ей было 8–12 лет. Я прочел вслух… Боже! Какие далекие, невозвратные дни; наши общие детские радости и печали и золотое детство!..

От мамы прошел к Г. С. Верейскому, который уезжает в среду к семье в Смоленскую губернию. Он мне рассказывал про свое посещение выставки новых течений; возмущен (лучше сказать — поражен) удручающей пустотой всей стряпни этих новаторов (??). Ничего нового, убивающая всякую мысль об искусстве бессмыслица и нивелировка, говорить о мастерстве, о «хорошо» и «плохо», «талантливо» и «бездарно» нельзя, весь вопрос, например, в том только, кто быстрее сделает, потому что закрасить доску ровно одной краской может и малярный подмастерье и гений, — разница будет разве в сроке (один тише, другой скорее) — но результаты будут совершенно одинаковы и в том и в другом случае. Татлин выставил старый этюд натурщицы в духе Пикассо и «контррельеф», построенный из веревок и железа, а также ровно закрашенные доски. Тырса — старые свои рисунки. Присутствие на выставке работ Львова — необъяснимо. С какого бока он принадлежит к левым — непонятно. У Татлина вывешены какие-то идиотские «лозунги» его «искусства». Ученики Матюшина бездарнейшие сладкие «разводы» радужных цветов. Анненков загубил чудесный материал — толстый стальной болт, изломанный в виде молнии и кончающийся прикрепленным к нему маятником; затем выставил какую-то комбинацию пружин от матраца и т. д. Г. С. слышал, что его коллеги упрекают за то, что он «не сам это делал», а заказал слесарю (sic!). Единственно, что понравилось Г. С., — это рисунки (inbricure’ы) В. Лебедева. В них есть острота и чувство жизни.

Непременно надо мне сходить до отъезда в деревню.

Пришел Ф. Ф. <Нотгафт>. За чаем Г<еоргий> Сем<енович> рассказывал про свое участие в вооруженном восстании в 1905 г. в Харькове. Он вспоминал декабрьский вечер 1905 г. У него очень болела нога. Объединение всех социалистических фракций решило поднять вооруженное восстание на одном из крупнейших заводов. Верх взяло мнение большевиков о необходимости вооруженного восстания, и хотя фракция меньшевиков, к которой принадлежал Г. С., не разделяла этого мнения, но из товарищеской солидарности подчинилась общему решению. Г. С. надо было в определенные часы обойти свой отряд и созвать на завод. Он помнит, что очень скверно себя чувствовал (болела нога); надо было закончить бабушке рисунок для вышивки; наскоро закончив эту работу, он сказал дома, что ему надо уйти, т. к. его могут каждую минуту арестовать на дому, — и ушел. Поздно ночью они собрались. Перед тем еще было одно научно-марксистское собрание, на котором один из его самых ярких товарищей делал доклад. Он, как истинный марксист, считал, что, хотя бы гремели пушки, горели здания, прежде всего наука, и за час-два до восстания читал свой доклад. Cобрались на заводе; настроение напряженное. Было решено сфабриковать телеграмму из Москвы, что там победила Революция… Все встали по постам с бомбами, и Г. С. тоже у какого-то забора, где был возможен прорыв. У него была бомба самого примитивного и небезопасного устройства. Надо было поджечь фитиль; следить, чтобы он догорел до известного предела, и тогда бросать, если не дожечь — то попусту пропадет; если пропустить момент — рискуешь сам быть разнесенным в клочья… Подошли войска. Темная морозная ночь, дуговые фонари на заводе… Какой-то отчаянный оратор-большевик забрался на вышку и оттуда держал речь войскам. Страх, что его «снимут» оттуда. Объявили, что если не сдадутся, то по заводу будет открыта артиллерийская пальба. Возникли колебания. Противники восстания, и в том числе Г. С., у которого отчаянно болела нога, что усугубляло угнетенное состояние его духа, ре-шили не сопротивляться и сдались. Позже сдались и остальные; часть разбежались… I и II партии перепутали и смешали вместе, почему нельзя было разобраться, кто в какой партии был; кроме того, была посторонняя публика и рабочие, не причастные к восстанию. Затем Г. С. после ареста удрал за границу, где его жизнь была тяжелая, и материальные условия, и неопределенность положения, и угнетенное состояние духа — все это расшатало его нервную систему. С родины дошел слух, что приговор по Харьковскому восстанию для оставшихся был очень мягкий; тогда Г. С. среди прочих вернулся домой, где, конечно, был схвачен и просидел в тюрьме 4 месяца; весной 1907 года был Военный суд. Волнения, тюрьма и неопределенность грядущего еще больше расстроили его нервы. А тут еще адвокаты прибавили — на вопрос, что их может ожидать, — ответили приблизительно так: Военный суд — лотерея, или освобождает совсем, или 4 года каторги… Повели на суд с конвоем. Приговор был легкий, а Г. С., как несовершеннолетнего в момент восстания, освободили. Да и остальным военный губернатор сократил наказание до минимума, положив резолюцию, что покарать следовало бы за восстание строго, но т. к. уже ранее было сделано снисхождение, а он не желает, чтобы у него были козлы отпущения, то и прощает их.

Все эти волнения сказались очень тяжелой формой неврастении на Г. С., он долго лечился и водолечением, и другими средствами.

В 12 ч. 30 мин. поехал в Сестрорецк к Кустодиеву. Поезд шел кошмарно, я приехал в 5-м часу! В вагоне, кажется, я один был русский, остальные — «благословенная нация». На вокзале меня встретила Юл<ия> Евст<афьевна> и Ирина (Кирилл, оказывается, ехал в том же поезде, но в 11-м вагоне (пропорция русских и евреев была та же!). Б. М. очень обрадовался моему приезду. Он, бедный, все плохо себя чувствует (последствие колита, <нрзб> мочевого пузыря и даже появления крови в моче) и какие-то ужасные «удары» в голову, после которых появляется испарина и полная разбитость. Говорит, что единственное спасение — работа, показывал мне еще два эскиза маслом для «Посадника» Алексея Толстого (для Александринки — «У Софийского собора» и «В палатах посадника»). Писать будут Кока Бенуа и Кира. Эскизы очень хороши. Начал раскрашивать экземпляр «Штопальщика» — подарок Ф. Ф. Нотгафту ко дню рождения. Поехали на море… Боже, как хорошо. Облака, далекий дождь, Кронштадт, открытое море и финское побережье… Волна воспоминаний о чудной летней жизни… Рисунок волн на песке… Слезы, подступающие к горлу!.. Б. М. продрог на ветру. Уехали домой. Ночевали с Кирой на даче, где остановилась Юл<ия> Евстафьевна, а она уехала в город, уговорив меня и Киру остаться до завтрашнего вечера…

Утром гуляли с Кирой на Сестре-реке. Выпил кофе с булками <за> 2 м<иллиона> р<ублей>. Заходили в чудную разрушенную виллу с мраморными каминами, лестницей и колоннами; все разбито, засрано. Прокатили Б. М. в парк к реке. Грелись на солнышке. Б. М. грел себя, оперированное место вдоль шеи и спины — глубокий рубец с веточками вроде елочки; у 4-х позвонков у него удалены остистые отростки…

Пообедали. Б. М. окончил раскраску «Штопальщика» — вышло восхитительно. Я отвезу его Ф<едору> Ф<едорови>чу. Потом поехали на море. Я соблазнился и выкупался. Вода теплая-теплая, вспомнился Гунгербург, нырял навстречу волнам, наслаждение. Ну и нравы на пляже. Женщины и мужчины в костюмах Адама и Евы — тут же, в двух шагах, и нисколько не стесняются. Только мало оправдывающей наготу красоты. Несколько (2–3) девушки только были красивы, а то больше висящие животы и груди — довольно неаппетитно! Золотых колец, серег, бриллиантов и драгоц<енных> камней масса. И все евреи и еврейки. И немудрено: в гостинице (пансионате) плата 15 мил<лионов> р. в сутки за человека, а они живут целыми семьями. Уж где нам, дуракам, чай пить!..

В Сестрорецке видел А. Б. Лаховского. Он был в Пскове и написал много этюдов. Б<орис> Мих<айлович>, которому он их показывал, очень их хвалит, за «серьезность» живописи, хороший выбор мотивов и отсутствие всякого кривлянья. Непременно надо будет посмотреть. А. Б. хотел меня видеть, чтобы поговорить об устройстве какой-то выставки.

В 8 часов мы с Кирой уехали из Сестрорецка. Боже, как грызутся и вообще капризничают Кустодиевы-младшие. Это какой-то сплошной кошмар!..

Приехав домой, нашел записку от Алексея Петровича Эйсснера, заходившего ко мне в мое отсутствие. Пишет, что вернулся с юга, много пережил и хотел бы очень повидать меня.

Я прочел О. Левертина «Рококо» («Унив<ерсальная> биб<лиотека>», № 269), прелестный мастер; и роман С. Кживошевского «Пани Юлия» («Унив<ерсальная> биб<лиотека>», №№ 1087–1088) — удивительно польская стряпня…

Утром в Эрмитаже. Жорж Верейский купил en bloc за 25 миллионов руб. у Б. К. Веселовского серию гравюр (Гойен, Бот, Эвердинген, Сванефельд etc.). Купила вся наша компания: Г. С. <Верейский>, я, Е. Г. <Лисенков> и Мих<аил> Вас<ильевич> <Доброклонский> — Жорж взял себе только 2-х Гойенов (!) да еще прибавил в свой альбом 1 Рооса и 2-х Берхемʼов — удивительный человек! Уж такая у него натура… Страстный и увлекающийся, когда захочет что-нибудь достать, «коллекционный номер», то готов все отдать, и выходит всегда сказка про мужика, нашедшего кусок золота с конскую голову, что свелось к потерянной иголке… Так, недавно он купил совместно с Е<вгением> Гр<игорьевичем> и его приятелем Кожиным пачку гравюр. Выбрал себе одну ксилографию Дюрера, затем она ему показалась «поздним оттиском», он переменил ее у Кожина на другую, «прибавив» несколько чудесных своих kleinmeister’ов, и, наконец, получил, но, получив, увидел, что и это не старый оттиск, тогда он его… подарил Б. М. Кустодиеву.

В субботу, когда я у него был, он и мне сделал очередной подарок — ксилографию немецкую ХV в.

Получил жалованье за июль (часть) (32 340 000 р.). Пришлось менять 50 «лимонов», выданных мне вместе с Е. Г. Лисенковым. Пошли с ним в книжный магазин Кугеля (б. магазин Фейка на Невском), где я купил словарь литографированных портретов Адарюкова и Обольянинова буквально за гроши (3 милл<иона> р.), он стоил в продаже 25 р. (считая миллион — 50 к., мне следовало бы заплатить 50 милл<ионов> р.!) К тому же и экземпляр неразрезанный!

Я пока что получил 3-х Both’ов, 2-х Swanewelt’ов, 1-го Goyen’a и 1 Ewerdingen’a (от Б. К. Веселовского).

Жорж завтра уезжает к семье.

Был в Доме ученых по делам Эрмитажа. В Эрмитаже получил грав<юры> Ван-Удена, 1 — Бота и портрет Гойена (гелиогравюра) от Б. К. Веселовского. Купил книги «Гравюры Павлова» (4 мил<лиона> р.), Уэллса «Россия во мгле» (500 т<ысяч> р.) и Вёльфлина «Истолкование искусства» (1 м<иллион> р.). Поехал к маме. Там видел Ксенушку, которая много работает над своей книгой о Светике. С юга ей привезли макеты Светика для театра и какой-то сборник со статьей о творчестве Светика. Ее любовь и преданность творчеству Светика трогательны до крайности.

Утром получил письмо от проф. Сидорова и 1-е письмо от моей Куси. Ждет меня.

Сидоров сообщает мне о том, что я — научный сотрудник Музея изящных искусств при Московском университете, и посылает уже кучу разных поручений.

Прочел Уэллса «Россия во мгле» и Вёльфлина «Истолкование искусства».

Получил паек.

Александр Н<иколаевич> Бенуа через Стипа прислал мне на выбор свои рисунки и акварели, из них надо было выбрать две; признаться, задача трудная; я взял два рисунка тушью Версаль 1906 и 1914 гг., но там еще были чудесные эскизы к «Юлию Цезарю», костюм к Мольеру, фонтаны в Версале (акв.), обложка книги и пр. Я все же остановился пока на двух именно рисунках в надежде потом получить и какую-нибудь акварель-гуашь.

Случайно у себя на столе нашел завалившееся пятистишие (чье?). Привожу его:

В Доме ученых встретил Юлию Евстафьевну; она очень встревожена состоянием здоровья Б<ориса> Мих<айловича>. Что-то с ним творится серьезное… Он часто жалуется, что ему очень худо, что он не может держать головы… Не раз у него прорывается фраза «Это — начало конца!» Страшно и подумать об этом, но действительно мое последнее впечатление было очень и очень безрадостное!..

Юл<ия> Евст<афьевна> предлагала, даже настаивала на созыве консилиума. Б. М. этому решительно воспротивился, говоря, что и «сам сумеет умереть, без врачей». Плохо, что у Б. М. какое-то внутреннее непротивление судьбе, смерти… мне это очень не нравится!..

В Доме ученых встретил Мих<аила> Павл<овича> Бобышева, который пригласил меня принять участие во вновь организуемой выставке. Там участвует он, Рылов, Бобровский, Лаховский (который меня тоже приглашал, когда мы с ним встретились в Сестрорецке) и мн<ого?> друг<их?>. По-видимому, «задачи» и принципы, как в большинстве случаев, неясны; говорилось что-то о беспартийности (?!) и чисто живописных (?!) задачах и т. д. и т. д.

Вечером поехал к Д. И. Митрохину, у которого посидел часок-другой. Смотрел книги. Хорошо бы достать мне «Manuels d’histoire de l’art. La gravure par Léon Rosenthal» Paris, Renouard — H. Laurens, editeur, 1909. Интересный текст и много хорошо подобранных иллюстраций.

Затем направились вместе с Д. И. к В. К. Охочинскому, который читал нам план своей статьи о выставке Нарбута; мы внесли кой-какие поправки и дополнения. В. К. показывал только что вышедшую книжку Дульского о русских сатирических журналах 1905 г. (Казань).

Между прочим, М. И. вспоминал, что Нарбут, в бытность свою в Мюнхене, писал сюда, что Th. Heine целиком слямзил рисунок М. В. Добужинского из № 2 «Жупела» — «Улица после атаки».

Говорил о глупой истории с выборами В. К. Лукомского в О<бщест>во друзей книги (см. 21.VII). В. К. жаловался, что его вклеил в эту историю П. И. Нерадовский. Все члены, не понимая, в чем тут дело, неодумевают, пристают с вопросами. В. К-чу пришлось все рассказать Лукомскому.

Вечером читал Барбье Д’Оревильи «Дьявольские маски».

В Доме ученых прикрепился на паек. Получил свидетельство об отпуске и приготовился к отбытию. Получил письмо от Куси, все ждет меня.

Уехал в Саблино и пробыл там до среды 16 августа (на 3–4 августа приезжал в СПб. на ночное дежурство в Эрмитаже; дежурил с Е. Г. Лисенковым). Все это время — две недели с небольшим хвостиком — пролетело как сон; я, положительно, не выпускал из рук кистей или карандаша; сделал 41 рисунок в альбоме и 10 этюдов маслом. Какое наслаждение (испытанное за последние 4 года впервые!) забыть все на свете и отдаться работе в искусстве. Правда, многое в моей работе меня не удовлетворяет — хотелось бы сделать иначе, лучше… но кое-что и удалось, какие-то намеки на новые находки приемов, манеры… В тот приезд в СПб. посетил выставку в Доме ученых, устроенную группой художников (Сорабис), получающих академический паек. Выставка мизерная и, пожалуй, халтурная — «на тобi небоже, що менi негоже»!..

август

Встал рано утром; Куся проводила меня на вокзал, и я вернулся в Питер.

В Эрмитаже нашли, что я поправился, загорел… В разговоре с Ст<епаном> Ар<темьевичем> Гамаловым-Чураевым и Е. Г. Лисенковым сказал, что я все время работал, но работа эта — мой отдых и отрада; сказал, что не умею сидеть без работы ни одной минуты. На это Ст<епан> Арт<емьевич> заметил, что это, пожалуй, характерно вообще для художников и, сослался на пример И. К. Айвазовского, которого он знал лично. Как-то, года за 2 до его кончины, Ст<епану> Арт<емьевичу>, еще кой-кому и И. К. Айвазовскому пришлось быть где-то для подписи духовного завещания (чуть ли не самого Айвазовского). Когда все собрались, И. К. спросил, что поделывали, — на это каждый ответил, что вот, мол, были на уроках (Ст<епан> А<ртемьевич> был учитель и инспектор Феодосийской гимназии) и т. д. «А я за это утро сделал 12 картин!» — говорит Айвазовский и показывает 12 маленьких, исполненных с его обычным мастерством картинок. На изумленный вопрос Ст<епана> Арт<емьевича> о такой невероятной быстроте и продуктивности И. К. объяснил: «Скоро еду в СПб., по дороге надо будет заехать в Харьков, показаться доктору и пр., и так как никто с меня принципиально не берет денег, то приходится расплачиваться картинами!»

Работал Айвазовский изумительно быстро. Ст<епану> Арт<емьевичу> пришлось несколько раз присутствовать при его работе. Вообще Айвазовский терпеть не мог, когда смотрели, как он работает, но Гамалову-Чураеву позволил. С. А. старался уловить процесс работы, но это было положительно немыслимо — так быстро и виртуозно он работал; «…вот появился флаг на корабле, но когда он его сделал и как, хоть убей, не заметил». Чего Айвазовский никогда не делал при посторонних, так это неба на своих картинах — в нем был центр его замыслов, и только тогда, когда уже небо было закончено, И. К. в виде исключения допускал чье-либо присутствие при своей работе.

С<тепан> А<ртемьеви>ч часто виделся с Айвазовским и играл с ним в карты по вечерам в доме его племянницы, г-жи Мазуровой. В день смерти Айвазовского он видел его в последний раз и играл с ним в карты. В этот день С. А. получил приглашение от Мазуровой с сообщением, что будет дядя. «А я знал, что надо было тогда быть особенно точным и быть на месте в 7 ч. вечера. Без ¼ 7 я уже был у Мазуровых, но и И. К. запоздал на этот раз, что с ним никогда не случалось. Наконец пришел бодрый, оживленный, и первой его фразой было: „А как хороша еще г-жа Данилевская“» (вдова одного крупного феодосийского чиновника). «Помилуйте, — говорит С. А., — она уже стара!» «Нет. Нет. Она очень интересная дама!» Оказывается, что И. К. днем был в своем имении и, идя пешком (жил по-провинциальному, довольно далеко от Мазуровых), встретил г-жу Д. и прогулялся с нею, почему и опоздал. Играли до 12 ч. (позже Айвазовский не засиживался за картами), а затем ужинали. И. К., вопреки своему обыкновению, совсем не ел и все говорил, рассказывал, что сегодня устроил в имении у себя двое качелей (вертящиеся и простые) — пока для людей, «а потом и для нас сделаю». Затем разговор перешел на тему, которая его волновала последнее время — беспутное поведение и пьянство его зятя-моряка (родств. Станюковича). Племянница все его успокаивала, но старик очень разволновался. «Дядя, да вы кушайте, ведь я специально для вас сделала шашлык» (повар у М. был изумительный, и шашлык в тот день был из «невышибных» барашков). Скоро И. К. стал прощаться, в передней С. А. подал ему пальто, тот пристально посмотрел на него и поблагодарил. Вниз по лестнице спустилась с И. К. его племянница и посадила на извозчика.

Наутро С. А. получил записку от М<азуро>вой о внезапной смерти дяди, он умер один, дома не было даже его жены, а только мальчик-слуга. Смерть последовала от кровоизлияния в мозг.

Вспоминая про Айваз<овского>, С. А. еще рассказал, что их партнером была некая г-жа Алесянаки (армянка, но не знавшая по-армянски). И. К. постоянно с ней ссорился и пикировался, пользуясь ее незнанием армянского языка. Он иногда говорил С<тепану> А<ртемьеви>чу по-армянски: «Что вы смотрите! Обыграйте ее хорошенько, она богатая и скупая!»

С. А. вспоминает об Айвазовском как благодетеле Феодосии. Ему, например, Феодосия обязана тем, что там был сделан порт. Уже было решено устроить порт в Севастополе, стараниями всесильного тогда Витте проект был утвержден, и только благодаря хлопотам А<йвазовско>го Александр III приказал пересмотреть проект и порт был устроен в Феодосии. Феодосию он снабдил водой из своего имения, хотя вода очень была нужна ему самому для орошения и за нее ему платили большие суммы местные фермеры.

Виделся с Ф. Ф. Нотгафтом. От Г. С. он получил письмо — только что очень беспокоился его молчанием. Но теперь отпала необходимость в посылке телеграммы. Пишет, что чувствует себя усталым, но работает все время. Спит днем. Это и видно, говорит Ф. Ф., — письмо пометил 4 июля (вместо 4 августа).

Борис Мих<айлович> чувствует себя очень плохо, у него, очевидно, малярия, температура поднимается около 2-х часов ночи чуть не до 40 и ночью тоже. Ю. Е. беспокоится — хотят, чтобы я приехал скорее, чтобы двинул монографию, «чтобы Б. М. увидел ее еще при своей жизни!!» (sic!). C’est trop!

С. П. Яремич все тот же, получил разрешение рисовать на «стогны Петрограда» и… начал вид из окна своей квартиры. Но, желая «поставить массы», все смывает ранее сделанное и начинает снова…

Я получил 2 повестки на американские посылки: одну на адрес Рус<ского> музея, а другую — на Эрмитаж (пополам с Замирайло).

Ст<епан> Петр<ович> рассказывал мне про очень интересный доклад Эрнста (киевского) об украинском периоде деятельности Г. И. Нарбута. В пятницу 18 августа 4 ½ ч. в грав<юрном> отд<елении> Русского музея будут 2 интересных доклада М. В. Добужинского «Воспоминания о Г. И. Нарбуте» и С. В. Чехонина «Вспоминая о жизни и деятельности Г. И. Нарбута в Петербурге».

Утром в Эрмитаже Ф. Ф. Нотгафт передал мне свое письмо как секретаря вновь образовавшегося в Петербурге общества художников «Мир искусства», с извещением такого содержания: «О<бщест>во художников „Мир искусства“, желая видеть Вас в своем составе, избрало Вас на состояв-шемся сегодня (16 августа 1922 г.) общем собрании членов Общества действительным членом Общества». Далее он просит прислать Комитету письменное заявление о моем согласии на вступление в число членов Общества.

Такое внимание и, действительно, высокая честь меня очень взволновали, и я тут же официально известил Ф<едора> Ф<едорови>ча о своем согласии, отметив, что это избрание тронуло меня до глубины души и явилось в полном смысле радостной неожиданностью. «Я весьма скромно оцениваю свои силы и достигнутые мною до сих пор результаты, почему, признаться, чувствую себя до некоторой степени смущенным столь высокой честью, оказанной мне группою художников, несомненно являющихся высшими представителями современного русского искусства. С другой стороны, факт избрания меня в члены „Мира искусства“, как я чувствую, дает мне новый стимул для обострения энергии в художественной работе».

В гравюрном отделении обычные, милые causerie. В центре которого, конечно, Стип и затем подошедший Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа.

По поводу роковых опечаток Стип вспоминает, что в одной официальной или официозной газете при описании коронационного торжества не то Алекс<андра> III, не то Николая II было напечатано: «Его В<еличест>во возложил на Ея Вел<ичество> Гос<ударыню> Имп<ераторскую> ворону». Конечно, нагоняй и затем в следующем номере исправление «досадной опечатки», что, мол, следует читать — «Гос <ударь> возложил на Ея Имп<ераторское> Вел<ичество> Государыню корову»…

Алекс<андр> Ник<олаевич> заговорил об отъезде нашего милого Саши Зилоти за границу (сегодня на Штетин). Стали гадать, в кого он влюбится за границей, в телефонную барышню или в кельнершу. Ал<ександр> Н<иколаевич> говорит, что в 13-м ряду балетоманов растерянность и паника. Уехал наш милый специалист по реставрации и канадскому бальзаму, и Ал<ександр> Ник<олаевич> предлагает привлечь вместо него П<етра> Кл<авдиевича> Степанова.

Стипу почему-то не давал все покоя Джемс Шмидт. То статуи в Павловске во время дождя напоминали ему своею каплею под носом сего почтенного Kunstgelehrter’a, тем самым превращаясь в каких-то северных божеств, ибо, по Стипу, капля под носом — несомненный символ дождя и плодородия.

Шмидт уехал в Гатчину. Вчера он беседовал со Ст<епаном> Петровичем на ту тему, что, мол, конечно, и ему надо отдохнуть после 5 лет непрерывной работы, но, главное, увезти Элеонору Максимилиановну на покой, ей так вредно таскать тяжести, что губительно для ее больного сердца.

И вот вчера вечером, случайно взглянув в окно, он видит следующую трогательную картину — идет Шмидт, брыкая своей «ахиллесовой пяткой», с изумительным «по красоте» указующим вперед и вверх жестом, и за ним, изнемогая под бременем какой-то тачки, нагруженной продуктами, бочонками, надрывается… Элеонора Максимилиановна!..

В. А. Головань, Е. Г. Лисенков и я ходили в Зимний дворец в Музейный фонд отбирать гравюры, литографии и книги…

Получил письмо от А. И. Кравченко, уехал в Саблино, где провел три дня; работал с наслаждением, сделав 6 этюдов маслом.

Вернулся 21-го вечером и узнал от встревоженной Марфуши, что в ночь с 19-го на 20-е в задней комнате возник пожар (как я обследовал — от перегоревшего провода). Только благодаря находчивости и нерастерянности М<арфуши> он был прекращен. Прогорел пол в 2-х местах, сгорело грязное белье и кой-какой мусор.

Днем в Эрмитаже. Перед заседанием в Кубу зашел в Клуб ученых и просмотрел №№ журнала «La revue de l’art ancien et moderne» за текущий год (т. ХLI, №№ 232 и след.). В № 232 — статья Pierre Gusman «La seconde exposition de la société de la gravure sur bois originale» (выст<авка> в Pavillon de Marsan, приложена гравюра «Barques vénetiennes par F. L. Schmied» ibid. Статья Andre Maurel «Les dessins italiens du musée Condé» (a Chantilly) — между прочим, рисунок школы Леонардо да Винчи «La Joconde nue» (см. эрмитажный экземпляр).

Ibid. Léonce Bénèdit «Sur une gravure de Ch Cottet».

В № 233 fevr. 1922 — Clément-Janin «Les litographies de Charles Guérin» — упоминается о сюите в 31 лист к Fêtes galates в духе Eisen’a; сейчас он работает над иллюстрациями к «Voyages égoïste» de m-me Colette; приложен один лист, легкий очаровательный, к «Fêtes galantes».

В № 235 avril 1922 — статья Louis Demonts «Trois albums de dessins, donnés par Léon Bonnat au Musée du Louvre» (продолжение в след. №).

Ibid. — Claude Catroux «Les Grandes ventes: Collections de m-me la Marquise de Ganay (Peinture et dessins)» Ватто.

Ibid — «Les Hespérides du P. Ferrari et Nicolas Poussin» (с репрод<укциями>).

Статья Pierre Gusman «Le peintre a la forme» et la gravure sur bois moderne (с прилож<ением> репродук<ции> ксилогр<афии> R. Hermann-Paul: «Aux prés»).

Ф. Ф. Нотгафт сообщил, что завтра Кустодиевы перебираются из Сестрорецка в город, к большому восторгу Бор<иса> Мих<айлови>ча; действительно, бедному было там тоскливо, и, очевидно, он не отдохнул.

С. Р. Эрнст сообщил, что приехал Абрамов и привез уже готовую, но еще не сброшюрованную книгу о Д. И. Митрохине. С. Р. говорит, что издано великолепно. A propos, моя книга якобы выходит одновременно на нескольких языках — интересно, заплатили ли мне за право ее издания в переводах.

После заседания в Кубу я пошел навестить больного Альфр<еда> Ник<олаевича> Кубе, у него же был еще и Вл<адимир> А<лександрович> Головань. Чудно превели вечер в интересной беседе о сущности стиля. Утверждение В. А. о том, что всякая стилизация порождает стиль, было нами поколеблено; мы доказали, что всякий стиль есть продукт стилизации, но не всякая стилизация порождает стиль.

Из других интересных положений (мы говорили о стиле ХIХ в. и стиле moderne в частности) следует упомянуть то, что когда мы судим о стилях прошлых эпох, то для нас явно все общее, объединяющее и труднее уловить индивидуальные отличия, в стиле (искусстве), близком к нам, наоборот, ясно видны индивидуальные особенности и ускользают (неуловимы) общие черты, основные линии стиля.

Истинный знаток старого искусства тот, кто хорошо чувствует индивидуальные черты в произведениях искусства (стиль отдельного мастера и даже периодов его личного развития).

Судить о «стиле» ХIХ века мы не можем — нужна перспектива, «отход».

От уехавшего Саши Зилоти я получил в подарок его растворитель для масляных красок.

Утром получил в ARA 2 (две) посылки (одну пополам с В. Д. Замирайло). Посылка оказалась присланной Д. И. Толстым. Затем был а Эрмитаже, оттуда прошел к Малявиным, виделся с Марусей. Лето в Витебске они провели очень хорошо, сейчас приехали проведать Питер, и, м. б., она снова вернется в Александринку, но еще не наверно, а С. А. останется в Витебске.

Прошелся по Невскому и Литейному, смотрел новые книги. Вышли: И. С. Тургенев — «Помещик», с иллюстрациями В. М. Конашевича, изд. «А. С. К.», Б. Виппер «Проблема развития натюрморта», П. Дульский «Графика в сатирических журналах 1905–1906 гг.».

Искусство и народ (с илл<юстрациями> Петрова-Водкина).

«Стрелец», № 3.

Вечером было заседание правления дома.

Вернулся из Москвы С. Н. Тройницкий и сегодня уезжает в деревню отдохнуть. Заходил в Эрмитаж Э. Ф. Голлербах — пригласил меня и Е. Г. Лисенкова участвовать в новом художественном журнале «Аргонавты» (ред. коллегия: он, Митрохин и Н. Е. Лансере). Я взялся для 1-го № написать о ксилографиях А. И. Кравченко и об изданиях «Аквилона».

В газете «Красной» прочел о предполагающемся в скором времени выходе в свет журнала «Мастер» (под ред. М. В. Добужинского, Н. Э. Радлова и Н. Н. Пунина), а Ф. Ф. Нотгафт слышал о возникающем журнале Дома искусств (как феникс из пепла) под названием «Диск». Не тот же ли это «Мастер»?

Был разговор о кризисе издательства Эрмитажа; нет средств на изготовление таблиц для 2-го сборника. Ф. Ф. Нотгафт дал Ф. Ф. Гессу ряд очень ценных соображений относительно упорядочения дела продаж эрмитажных изданий, на что можно было бы развить издательскую часть.

Уехал в Саблино и чудесно провел там последние дни; у нас гостила А. О. Палечек.

Переехали в город.

Был в Эрмитаже. Познакомился с Федором Людвигов<ичем> Эрнстом; он просматривал аквар<ельный> альбом А. Иванова. Я получил письмо от Д. И. Толстого, очень милое — тоскует по Эрмитажу, любимому делу, по сотрудникам. Ф. Ф. Нотгафт сообщил грустные вести о Борисе Мих<айловиче> Кустодиеве — он чувствует себя очень плохо — похудел и страдает. Ф. Ф., между прочим, сообщил, что художники за границей очень бедствуют. Борис Григорьев, положительно, голодает, и в пользу него в Париже была устроена подписка. В таком же положении С. Ю. Судейкин, Гончарова, Ларионов. Шухаеву помогает какой-то меценат из Лондона. Кризис в Европе ужасный… Никаких постановок, etc.! Еще сравнительно прилично существуют Алекс<андр> Яковлев и Сорин, имеющие заказы… Бакст тоже живет не густо.

Видел К. Н. Кареева, который сообщил, что приехали старики Кареевы с внучатами, а Жорж с Е. Н. застряли на Лихославле и будут завтра утром. Ф. Ф. показывал мне новые иллюстрации к «Кавказскому пленнику» Пушкина для изд<ания> «Аквилона». Очень недурны — стиль Митрохина, положительно, кристаллизуется во вполне оригинальные формы.

М. В. Добужинский уехал в Москву. Ф. Ф. избран почетным научным сотрудником Русского музея (по отделу гравюр и рисунков).

Сегодня обнаружили с Кусей, что Ваня <Мухин?> ограбил нас. Грустный финал нашей совместной жизни в тяжелые годы, когда мы делили с ним пополам и горе и радость!..

сентябрь

Был утром в Русском музее, беседовал с П. И. Нерадовским относительно скульптур, переданных в Русский музей вдовой скульптора Позена (ей до сих пор не дано ответа).

В Эрмитаже Ф. Л. Эрнст подал заявление о передаче в музей старого Киева акварели Grothe (1850-х годов), находящейся на хранении в Эрмитаже. М. Д. Философов обещал благоприятное разрешение этой просьбы.

Вели обычную беседу — говорили о людях талантливых, одаренных, которые в жизни блещут, но не оставляют реальных следов для потомства (напр<имер>, Станкевич). Я говорил, что есть люди, которые из своей личности делают художественное произведение. Ст<епан> Петр<ович>, между прочим, назвал В. А. Серова — Сальери — человек он был очень способный и талантливый, но страшно завистливый, другие таланты его раздражали, вызывали мучительную зависть…

Приехал Жорж, которого я мельком видел. Условились, что я зайду к Ф. Ф. Нотгафту, куда он принесет свои летние работы.

Наскоро пообедав, поехал к Нотгафту и смотрел работы Жоржа Верейского. Великолепны его рисунки карандашом. Чудесно ему удались рисунки деревенского базара; акварели стали технически значительно выше.

Вместе с Ф. Ф. прошли в Русский музей на заседание О<бщест>ва любителей художественной книги. Там все накинулись на меня со всякими делами — началась обычная городская горячка и «беличье колесо».

Я получил письмо от И. И. Лазаревского. Он мою статью о Нарбуте поместит в книгу «Венок Нарбуту», сам обещает приехать около 5–8 сентября.

Вечером к нам приехала мама и заходила Ксенушка, показывала фотографические отпечатки со Светикиной композиции «Св. София» и рисунка «Разбитое зеркало».

Был в Эрмитаже, показывал свои рисунки товарищам по отделению, по-видимому, понравились. Жорж приносил свои работы и показывал их Степану Петровичу. Говорили о том, что когда после долгого перерыва попадаешь на природу, и в особенности в новые места, и начинаешь работать с натуры, то, обыкновенно, теряешься в выборе мотивов, робеешь и не улавливаешь характер местности. Нужен известный промежуток времени, чтобы «всосаться» в окружающее и начать схватывать его суть, синтезировать… Это замечают на себе Ст<епан> П<етрович>, Жорж и я. Жорж сказал, что Бор<ис> Мих<айлович>, наоборот, ценит выше всего первое впечатление, которое сильнее всего западает в душу, и наиболее удачные произведения (с натуры) у него выходят сделанные в начале. Стип говорит, что есть такие люди с острым глазом, которые обладают такой остротой взгляда, но они большая редкость. В большинстве же случаев для успеха и совершенства этюдов с натуры нужно «вживание».

Награвировал на дереве свой рисунок «Ковка лошади». Весь день провел дома.

Утром сделал отпечаток 1<-e> état новой гравюры. Из Эрмитажа прошел к Б. М. Кустодиеву. Он очень плохо выглядит, тепература все время возвышенная; доктора приписывают это пролежням и 2-м нарывам на «сиденье». Рассматривали подаренную мне Ф. Ф. Нотгафтом только что вышедшую в «Аквилоне» книгу «Три рассказа» Анри де Ренье с рисунками Д. Д. Бушена. Б. М. очень ее не одобрил — находит подражания слишком беззастенчивыми, а сами рисунки пустыми и просто плохо нарисованными. Действительно, прототипы: Алек<сандр> Бенуа, Сомов, Лансере (и даже Добужинский) слишком ярко чувствуются, и притом, по словам Б<ориса> М<ихайлови>ча, все это «хуже оригиналов», а следовательно, никому не нужно. Рассматривали мастерские рисунки пером H. Kley. Лето в Сестрорецке Б. М. провел очень плачевно. С натуры совсем не работал, тамошняя природа и антураж его удручали. Сейчас взялся за роспись ресторана-кабаре «Не грусти» где-то на Троицкой. Надо изобразить «нечто веселое», изобильное — груды яств и т. д. Кира с Кокой Бенуа работают сейчас над декорациями к «Посаднику» по эскизам Б<ориса> М<ихайлови>ча. Местные maitre’ы вроде Шильдкнехта вставляют им палки в колеса.

Ирина Б. К. была сегодня у Ю. М. Юрьева, у которого будет учиться драматическому искусству.

Говорили с Б. М. о нашей книге. Между прочим, вспоминал он о том, что в детстве у них была любимая гладильная доска, которая им служила то трапецией, то канатом (впечатления цирка) и т. д.

Б. М. хочет продавать свою усадьбу «Хутор» в Костромской губернии какому-то агроному, обратившемуся к нему с письмом по этому вопросу.

В Эрмитаже занимался рисунками Калло. Заходил в Русский музей повидаться с Д. И. Митрохиным. Ученый секретарь Н. П. Черепнин стал меня убеждать взять обратно свое прошение об отставке — разъяснил все недоразумения, и я решил, уйдя из Академии, принять место помощника хранителя Р<усского> м<узея>. Зашел к П. И. Нерадовскому, где был Д. И. Митрохин, и сообщил им эту новость, по-видимому, к их удовольствию.

Заходил с Д. И. в магазин Севпечати (б. «Вечернее время»), где я купил себе № 1 «Печать и революция» и «Импрессионизм и экспрессионизм в Германии» Оскара Вайцеля.

Получил письмо от А. А. Сидорова — просит приобрести для Музея из<образительного> иск<усства> рисунок В. Д. Замирайло.

Жорж Верейский был вчера у Кустодиева, который очень плохо себя чувствует. Были доктора; сегодня ему делают операцию нарывов и потому его уложили в постель.

Д. И. Митрохин очень метко назвал (определил) Д. Д. Бушена как Geschmakkünstler’a, т. е. такого, достоинства произведений которого определяются не внутренним процессом развития, а тем, что он имеет вкус и окружен хорошими образцами.

Жорж сообщил мне, что давно уже, года чуть ли не 4 тому назад, Б. М. Кустодиев подарил ему кусок полотна для живописи; полотно это пролежало у него, и он не заглядывал в пакет, теперь он развернул его и обнаружил начатый Б. М. портрет архитектора Щусева. Ему пришла мысль отдать этот портрет мне в обмен на кусок полотна, на что я, конечно, с удовольствием согласился.

Жорж подарил мне отрывок одного № «Искусства и художественной промышленности» с ксилографией В. В. Матэ «Толстой в рабочем кабинете».

Я первый раз был на очередной среде в «Мире искусства» (у Ф. Ф. Нотгафта). Были: Жорж, Браз, А. П. Остроумова-Лебедева, Кругликова, Нерадовский, Митрохин, Замирайло, Чехонин, Гауш, Лансере Е. Е., Н. Э. Радлов и я. Зашел разговор о выставке, которую наметили устроить на Пасхе в помещении О<бщест>ва поощрения художеств.

Радлов сообщил об очередном скандале в Академии художеств, на почве приемно-испытательной комиссии. Тырса, основываясь на чьих-то директивах, «отводит» избранных членов и назначает по своему усмотрению.

Завязался интересный разговор о графике и живописи. Большинство стало на определении графики как «книжной графики», а сам посебе этот термин влечет за собой огромную путаницу.

На обратном пути П. И. Нерадовский затащил меня в музей и показал мне новую окраску зал музея и вкратце наметил принципы развески. Раскраска очень удачна в общем, а о развеске, пока ее нет, судить трудновато, — как будто выходит гладко.

Эрмитажная сенсация. Одна из вальдгауеровских амазонок — Николаева (египтолог) вчера взяла приз на скачках в Коломягах (sic!).

Было заседание Гравюрного отделения. С. П. Яремичем внесено очень важное предложение составить путеводитель по Гравюрному отделению. Образована комиссия для выработки плана этого издания, куда вошли Жорж Верейский, Е. Г. Лисенков, М. В. Доброклонский и я. По мысли С<тепана> П<етрови>ча, это должна быть краткая история гравюры (со включением и русской) и литографии размеров листов в 8 с 40 репродукциями.

После заседания — обычные разговоры. Как всегда, колоритен Стип. Речь зашла о гуашах Blarenberg’a: «Воля ваша — они плохи. Дрянь! Мы можем говорить об этом откровенно, т. к. нет верховного начальства, Алекс<андра> Бенуа». Разругал исполнение неба. Но зато в некоторых частях нашел мастерство неподражаемое и совершенное. Указал на снасти судов, где и прямые и кривые линии проведены от руки с изумительной легкостью и непогрешимостью. К слову, перешли к вопросу о линейке (Анненков) — никогда линия прямая, проведенная по линейке, не может сравниться с такой же, сделанной свободной рукой. Всегда первая суха, мертва, а вторая полна жизни. Борис Конст<антинович> <Веселовский> вспомнил своего академического друга Фединьку Чагина (архитектора), который никогда не делал своих чертежей по линейке; он пользовался ею, но всегда вел лишь около линейки. Ни одного чертежа им не сделано путем черчения с линейкой (прикосновением), а он, между прочим, получил 1-ю премию за свой чертеж Миланского собора.

Ф. Ф. Нотгафт приносил показать только что исполненные у Голике и Вильборг оттиски фотолитографий с акварелей Ал<ександра> Ник<олаевича> Бенуа (Версаль) для альбома, издаваемого «Аквилоном». Вышло превосходно.

Мне надо было разменять 100 «лимонов» (жалов<анье> и «золот<ой> дождь»), и я побрел по книжным магазинам, накупил на сумму свыше 20 м<иллионов> р. Между прочим, купил Rosenthal — «La Gravure», Крес <нрзб> Tiepolo, J. F. Millet (Les grands artistes); Вибера «Научные сведения по живописи», Mauve (илл<юстрации>), Подмосковное (с обл<ожкой> А. И. Кравченко), «Самарканд и Ташкент» худ<ожника> А. Нюренберга, Бакушинского «Художественное творчество и воспитание».

Один из руководителей издательства «Мысль» — Лев Владимирович Вольфсон пригласил меня принять участие в издательстве в качестве заведующего художественной частью и просил зайти для переговоров в редакцию.

С Ф. Ф. Нотгафтом говорили о моих иллюстрациях в «Запискам охотника» Тургенева.

Вольфсон сообщил мне, что изд<ательст>ву «Мысль» Чечулин сдал рукопись свою о Дюрéре (ударение моего собеседника!).

Получил паек в Доме ученых. Получил от Жоржа холст с начатым Б. М. Кустодиевым портретом архитектора Щусева.

На заседание О<бщест>ва любителей художеств<енной> книги не попал. Читал «Записки охотника».

В Эрмитаже в 12 часов принимал участие в комиссии по выработке плана и пр<очего?> путеводителя по эрмитажному собранию гравюр. Работали 2 ½ часа и пришли ко многим интересным выводам, которые я вечером дома изложил в журнале нашего заседания. Прошелся с Жоржем Верейским; он собирается завтра приступить к работе масл<яными> красками этюда из окна своей квартиры на Вас<ильевском> остр<ове>. Я купил себе «Записки охотника»; встретился с Е. С. Михайловым, от которого узнал, что приехал Ив<ан> Ив<анович> Лазаревский.

Заходил В. К. Охочинский, принесший мне № 7/8 «Среди коллекционеров» и пригласивший меня к себе завтра к 7 часам; будет И. И. Лазаревский.

Приходил Жорж Верейский, которого я снабдил мастихином, палитрой и кистями. Показывал ему мои летние этюды, которые ему очень понравились.

Ввиду болезни жены нашего управдома Петрова я временно вступил в исполнение его обязанностей.

Вечером приходил сын П. П. Барышникова и приносил литографии (костюмы), среди них довольно много листов Gavarni (travestissements)^{89}, Deveria и др.

Погода испортилась: серо, дождь и уныние! Дежурил в Картинной галерее Эрмитажа. Вечером был у В. К. Охочинского, где познакомился с только что приехавшим Ив. Ив. Лазаревским (издателем «Среди коллекционеров»). Он выразил мне свою благодарность за участие в журнале, доброе к нему отношение и т. д., долго и с чувством жал и тряс мою руку. Он имеет очень упитанный вид нэпмана и «буржуя». Показывал только что вышедшую книгу «Государственный фарфоровый завод» (текст Э. Ф. Голлербаха). Издана книга роскошно, с трехцветками (правда, очень неважными), присутствующие их критиковали сильно. Но Ив<ан> Ив<анович> разъяснил причины этой неудовлетворительности. Она, конечно, в страшном падении техники, отсутствии материалов и пр. Так, например, во всей Москве нельзя было сыскать ни клочка резины, необходимой для этого способа. Помог «счастливый» случай — лопнула внутренняя шина у велосипеда его сына. Это подало ему (Ив<ану> Ив<ановичу>) мысль использовать ее для трехцветок. Сказано — сделано, но резина оказалась грубой, тогда ее почистили шкуркой, погладили, и только благодаря этому удалось «соорудить» трехцветки.

За чаем завязался общий разговор собравшихся сотрудников с Ив<аном> Ив<ановичем> Лаз<аревски>м о журнале. Общий голос был сочувственный. Было выражено пожелание, чтобы был расширен отдел информации о заграничных художественных и научно-художественных журналах и книгах, коих мы, бедные петербуржцы, совсем не видим. В остальном мы все просили не суживать программы журнала, считая сложившийся его тип очень удачным и удовлетворяющим запросы читателя.

С. В. Чехонин принес свой рисунок издательского знака «Среди коллекционеров» — знак очень удачный, но в тексте, как и на последней (неудачной) обложке журнала, выделено слово «среди». Ив<ан> Ив<анович> сообщил, что с будущего № журнал получает новую и на этот раз постоянную (?!) обложку, очень удачно и красиво скомпонованную совсем молодым, никому не известным художником … Он же сделал для журнала еще одну виньетку, и тоже очень красивую, по словам Ив<ана> Ив<ановича>, работает он в стиле Нарбута. Забавно будет посмотреть.

Жорж сегодня начал картину масляными красками. Ф. Ф. Нотгафт видел сегодня Б. М. Кустодиева. Операция прошла удачно, но чувствует он себя плохо, т. к. ему предписано лежать в постели, а иногда у него сильно болит рука.

Ив<ан> Ив<анович> рассказывал о строгостях цензуры. Так, не пропущена статья П. П. Вейнера об изданиях «Аквилона», потому что он там отстаивает желательность, с его точки зрения, издания классиков… по старой орфографии. Статья Адарюкова о Лихачеве как исследователе истории русского дворянства возвращена редакции перечеркнутой с надписью цензора: «Ни к чему!»

Ив<ан> Ив<анович> просил меня написать ему к среде-четвергу дополнение к письму моему для № 9 и передать при свидании у Жоржа В<ерейского>, где он будет смотреть его летние работы. В одном из ближайших №№ журнала будет портрет К. А. Сомова, литографированный Г. С. Верейским. Ив<ан> Ив<анович> просил меня написать текст о Сомове-коллеционере.

Рассматривали сборник гравюр на дереве и литографий «Москва — конгрессу III Интернационала». Они исполнены группой художников Строгановского училища, и среди них есть очень недурные листы, как по замыслу, так и по техническому выражению.

По словам А. А. Сидорова (переданным Лазаревским), в Москве музейные деятели, писатели по искусству, — искусствоведы (?!), а в Питере — искусстволюбы.

Суеверие Вл<адислава> Кр<ескентьевича> Лукомского. Сидим — беседуем. Входит Ев<гений> Сер<геевич> Михайлов, и вдруг слышится радостный шепот с облегченным вздохом: «14 человек, 14 человек…» Оказывается, он подсчитал сидящих за столом, и их оказалось до прихода Е. С. М<ихайлова> — 13 человек. Это его, по-видимому, угнетало.

В Эрмитаже в 12 часов было заседание Галерейного совещания с участием П. К. Степанова. Речь шла о реставрации знаментитого «Вакха» Караваджо. Петр Клавдиевич отметил наиболее ответственные места картины (для реставрации), изложил вкратце принципы предлагаемого способа. После очистки от зашпаклевок картина покрывается демаровым лаком. Затем, на выпадах делается покрытие лаковыми красками локальным тоном (светлее окружающего) и затем сверх этого производятся записи акварелью на вишневом клею. Преимущества этого способа — легкость удаления записей: акв<арельный> слой водой, лаковый чистым скипидаром. Возникли некоторые вопросы и прения, в которых при особом мнении остался Л. П. Альбрехт (возражал против вишневого клея). Решено не откладывать реставрации, произвести ее теперь же, так как дальше «держать под спудом» эту замечательную картину в таком руинообразном виде нельзя.

Б. К. Веселовский, Жорж и я говорили о юсуповском собрании. Б<орис> Конст<антинович> упоминал о чудесных Грезах из этого собрания (дети Юсупова), говорил, что у Юсупова были письма самого Греза по поводу этих портретов, удостоверяющих их аутентичность. Интересно, сохранились ли они?!

Из Эрмитажа прошли в ОПХ, получил от Ив<ана> Мих<айловича> «Каталог эрмитажной выставки примитивов» и посетил Выставку Общины художников, которая меня неожиданно очень порадовала. Много есть положительного. В центре Филонов и Френц. Отличный отдел графики и фарфора. Имел продолжительный разговор «по душам» с Тихоном Пав<ловичем> Чернышевым. Изливал мне свои сетования на «критиков», между прочим, на П. Ростовцева, который расхвалил картины Бродского, Воинова (мои) и Замирайло, каковых нет на выставке (sic!). (Дал мне черновик своей статьи в «Посл<едних> новостях».) Тихон Павл<ович> лелеет мысль устроить «помпезную» выставку, где были бы представлены все течения, и затем двинуть ее за границу. Грозит мне присутствие еще на одном заседании по вопросу о создании такой выставки.

Встретил Вл<адимира> К<онстантиновича> Охочинского. Прошлись с ним по магазинам, разговорились с ним о «гранях» и «сезонных» окрасках некоторых лиц, в том числе художников. Вот несколько таких штрихов.

Вспоминали С. Ю. Судейкина, который в 1912 г. говорил, что если бы при нем «вешали революционеров», он улыбался бы, а в 1917 г., после переворота, стал говорить, что мы — народ земли, нам не нужны ядра и штыки etc. … На него напал панический страх, почти мания преследования (причина тому — его фамилия). Он лежал в госпитале и просил его не навещать, когда к нему пришла его жена, он выругался и изрек: «Даже умереть спокойно не дадут!»

Г. И. Нарбут, рисовавший гербы, патриотические эмблемы, после переворота ходил и руководил сбиванием и снятием орлов с аптек и т. д. (от М. В. Д<обужинского>). Его брат, Влад<имир> Нарбут, перенесший разгром б. усадьбы, когда все мужчины были убиты, а он сам, получив 14 штыковых ран, скрылся, — ныне в Харькове сделался комм<унистом> и проповедует крайние положения.

С. В. Чехонин тоже проповедовал, что надо все музеи раздать народу, что, мол, он лучше сохранит, чем музеи, а если и уничтожит «старое», то мы (?!) создадим новые, уже вечные ценности… а когда Белуха, увидев у него чудесную батенинскую чашку, всю склеенную из осколков, спросил, почему она в таком виде, то он, послав нелестные эпитеты рабочим фарф<орового> завода, сказал, что ее разбили они, да еще не вернули блюдца (он давал чашку на завод для образца). На вопрос, как же примирить его теорию с действительностью, С. В. ответил, что «это исключение».

Был в Эрмитаже, в Русском музее и в Доме ученых. Вечером присутствовал на заседании уполномоченных в Доме ученых. Начал писать статью о 5-й выставке Общины художников для «Среди коллекционеров».

В Эрмитаже состоялось 2-е заседание по изданию Путеводителя по отделению гравюр. Жорж рассказывал, что вчера в семейном кругу Ел<ена> Ник<олаевна> прочла вслух статью Голлербаха в «Среди коллекционеров» о Жорже. Сенсация полная, так как к достоинствам искусства Жоржа Кареевы относятся с недоверием и скептицизмом. Константин — тот разинул рот и не закрывал его до конца чтения, а потом спросил, о каком это альбоме идет речь (он даже этого не знал); а Ник<олай> Ив<анович> спросил: «Почему здесь не говорится о других (?) картинах?» Одним словом, эффект был полный.

С. М. Зарудный изрек замечательный приговор о рисунках Д. Д. Бушена к Анри де Ренье: «Вы хорошо смотрели рисунки Бушена? На них очень тонко и точно подчеркнуты некоторые „детали“, говорящие о поле изображенных лиц (мальчики), а лица всюду странным образом напоминают А. С. Боткину?!» Я высказал предположение, что лица он срисовал с Таси Боткиной, а «детали» со своих собственных «деталей»!

Вместе с Жоржем заходили к Ф. Ф. Нотгафту (собрание членов «Мира искусства» пришлось пропустить). Жорж получил от Ф. Ф. в подарок только что присланную из заграницы книжку Friedländer’a «Die Litographie».

Затем проехали в Жоржу, где я познакомился с его сыновьями. Милые ребята. Пообедали, затем Жорж показывал много своих рисунков самого раннего времени, начиная с 1902 года. Некоторые из них очень широко и свободно исполнены. Есть рисунки заграничные (Вена и др.), хотя их очень немного. Это был период упадка сил, неуверенности в себе, в своем призвании. Таков, например, портрет его дяди, читающего у окна гостиницы: он освещен из комнаты, а улица тонет во мраке. Подписывался он тогда М. Г. (т. е. Георгий Марков) — его тогдашний эмигрантский псевдоним по фальшивому паспорту. Интересен рисунок, портрет его бабушки, сделанный им в один из самых мрачных периодов, когда он страдал неврастенией, совсем забросил работу. А тут он как-то пришел от доктора ободренный, с приливом энергии и сделал очень неплохой портрет бабушки в профиль. Ел<ена> Ник<олаевна> показала ее коллекцию семейных рисунков Жоржа с нее и детей, среди них есть очень хорошие. Масса зарисовок Орика, когда ему было несколько дней-недель.

Пришел И. И. Лазаревский, которому Жорж показывал свои летние работы. Ив<ан> Ив<анович> говорит, что он поражен и ничего подобного не ожидал. Ив<ан> Ив<анович> очень много рассказывал о своей «одиссее», как 24 дня он ожидал смерти и пр.

Ал<ексей> Ил<ьич> Кравченко живет сейчас в б<ывшем> Юсуповском имении Архангельское. Устроился там очень просто. Отрекомендовался коменданту и получил две дивные комнаты во дворце. Видел, как по парку там гуляет <нрзб> наш Иван Т. <нрзб>; два лакея впереди и 2 позади.

Орик Верейский, не задумываясь долго, нарисовал мне портрет мой и Жоржа. Жорж подарил мне альбом A. Rethel «Auch ein Totentanz».

В Доме ученых встретил Юлию Евстафьевну с Ириной. Она сообщила мне, что здоровье Бориса Михайловича лучше. Заживление ран после операции, на которое доктор полагал 3 недели, уже почти закончилось (в 1½ недели). Все-таки могучая натура у Бориса Михайловича.

Борис Константинович Веселовский продал мне т. 1 «Oeuvre Charlet».

Получил от скульптора Троупянского почетный билет на 1-ю Выс-тавку скульптуры в Академии художеств (вернисаж в воскресенье). С устройством выставки проделана титаническая работа. Отмечается отсутствие скульптур Матвеева и Шервуда. Опять личные и партийно-художественные раздоры! Чернышев мне рассказал недавно о таком же постыдном бегстве от общего дела Александра Маковского.

Закончил статью о Выставке Общества для «Среди коллекционеров». Эти дни после монографии о Corot читаю монографию о J. F. Millet.

От П. П. Барышникова получил литографии Gavarni, Deveria etc.

Неудачно ходил в АRA и не получил посылки. Погода отчаянная.

Сдал уезжающему сегодня в Москву И. И. Лазаревскому статью о выставке Общины (в черновике). Дежурил ночью в Эрмитаже.

Читал биографию J. F. Millet. Вечером в семейном кругу читал «Свистулькина» Д. В. Григоровича.

Был на вернисаже 1-й Выставки скульптуры в Академии художеств, где познакомился со скульпторами Манизером и Ивановым (представил Троупянский). Описанию выставки посвящу особую статью в «Среди коллекционеров».

Подготовил рисунок для гравюры «Сапожник».

Заходил в Русский музей, занес Д. И. Митрохину мои гравюры для передачи Т. П. Чернышеву для выставки Общины х-в в Народном доме. Просмотрел часть ксилографий В. В. Матэ (репродукции). Видел Э. Ф. Голлербаха, который просил на этой неделе к концу доставить статьи для «Аргонавтов».

В Эрмитаже беседовал с С. П. Яремичем о путеводителе, он назначил заседание на четверг 21-го в 1 ч. дня. С. П. затащил меня к С. Н. Т<ройницкому>, где он хозяйничает по-холостяцки, т. к. С. Н. в Москве, а М<арфа> Андр<еевна> в деревне. Показывал свое новое приобретение на 100 млн р. — эскиз К. Брюллова к портрету 2-х вел<иких> княжон на балконе (оригинал в Русском музее). Видел его летние работы акварелью «Нева на Биржу от Иорданского подъезда» и «Из окна Тройницких на крепость» (обе не закончены). Чудесные вещи по блеску акварельной техники. Еще наброски акварелью (женские фигурки) тоже очаровательные.

Для «Среди коллекционеров» Ст<епан> П<етрович> хочет написать статью об Александре Иванове.

В Русском музее просмотрел гравюры В. В. Матэ. Собрание довольно мизерное, далеко не исчерпывающее В. В. Матэ как гравера. Как курьез отмечу, что в указателе (карт<очный> каталог) многие персонажи значатся под скромным и безобидным называнием «Портрет неизвестного», тогда как на самом деле изображены весьма небезызвестные лица, напр. Третьяков, Беляев, мать Гоголя etc.

Было заседание, благодаренье богу! довольно краткое. 24 сентября предположено открытие 1-го отделения Карт<инной> галереи (т. е. иконный отдел).

Заболел С. В. Чехонин (восп<аление> слепой кишки — растрясло в автомобиле при поездке на Фарфоровый завод), Ф. Ф. Гесс — сыпняк и у В. М. Конашевича брюшной тиф.

Вечером закончил резьбу по дереву гравюры моей «Сапожник» и отпечатал.

Утром ко мне приходил художник Влад<имир> Ник<олаевич> Левитский с предложением от издательства «Творчество» (Абрамов) принять участие в журнале «Русское искусство», котрый будет издаваться чуть ли не на 4-х языках (!). Я отклонил участие в отделе хроники и информации, направив к Е. Г. Лисенкову, но взял на себя статьи по общим вопросам. Для начала согласился написать статьи о новых течениях в иллюстрации, обязавшись приготовить ее к концу будущей недели. (Получил аванс 25 мил<лионов> р. Гонорар за лист — 100 мил<лионов> р.) Вл<адимир> Ник<олаевич> рассказывал мне, как ему приходилось много работать в Уфе, куда он был послан Наркомпросом. Там ему приходилось исполнять множество амплуа и быть начальством самому себе. Распоряжаться миллиардными кредитами, но с ответственностью за каждую копейку, участвовать во множестве заседаний (иногда по 2–3 раза в день!) и т. д.

По дороге в Эрмитаж заходил в книжные магазины, купил издание «Революционная Москва — III Конгрессу Комм<унистического> интернационала», а в магазине Дома искусств гравюру Bellange «Три св. девы». Видел новые книги с ксило- и линогравюрами: Графика, вып. 1, М., 1922, Издание графических мастерских Пролеткульта; пьесу Григорьева «Одуванчики» (изд<ательство> «Поморье». М., 1922). В Эрмитаже узнал, что завтра в 12 часов представители Отд<еления> охраны будут смотреть собрание гравюр Орлова.

Разговаривал с Е. Г. Лисенковым о журнале «Русское искусство», он согласен писать хронику. Для «Мысли» предлагает уже готовую свою работу о Флаксмане.

Вместе со Ст<епаном> Петр<овичем> Яремичем пошли к Ф. Ф. Нотгафту. По дороге встретились с приехавшим из Москвы М. В. Добужинским. Москва — шумная, грязная и пьяная — вино в каждом доме, пьют изрядно. М. В. не отдохнул, но зато поработал. Много портретировал (среди артистов Художественного театра и других).

Пришел В. Д. Замирайло. Недавно сделал для кого-то «эротическую» акварель — не решился даже передать ее содержание, назвав ее «хирургической операцией»(?!). Затем пришел Машков, с которым М. В. и Ф. Ф. удалились для беседы по вопросу о присоединении москвичей к петербургской группе «Мира искусства». Явились Д. И. Митрохин, К. А. Сомов, П. И. Нерадовский и О. Э. Браз. Браз пишет сейчас свой автопортрет в рост (почти закончил); я сообщил К. А. Сомову о желании И. И. Лазаревского иметь при портрете Г. С. Верейского статью о нем как о коллекционере; но К. А. отклонил эту идею, находя ее не «ко времени». Эта статья могла бы зафиксировать самым нежелательным образом его как коллекционера, со всеми последствиями (налогами, регистрациями и проч.); советовал мне изъять у Бродского мою статью, которую я ему дал в прошлом году для предполагаемого журнала «Искусство» и так и не увидевшую света (а она ему очень в свое время понравилась). П. И. Нерадовский сказал, что декрет о налоге на собрания худож<ественных> произведений не коснется художников, т. к. в их владении они будут рассматриваться как подсобный материал для их искусства (?).

Ф. Ф. Нотгафт сообщил, что на улицах расклеены широковещательные афиши об открывающемся трактире «Ягодка» на Троицкой улице, помещение коего расписано по эскизам и под наблюдением Б. М. Кустодиева (!). (Идя домой, я сам видел этот плакат с большим чайником, напечатан красной краской, причем имя Б. М. Кустодиева напечатано крупным шрифтом.)

К. А. Сомов недоволен своим портретом, сделанным Г. С. Верейским для «Среди коллекционеров», и наиболее удачными считает два из его альбома литографий — маленький и профильный. Считает, что когда Жорж делает скоро, в один-два сеанса, то у него выходит всегда гораздо удачнее.

Вскоре мы все перешли в гостиную, где обычно происходят заседания «Мира искусства». В качестве гостя присутствовал Илья Машков. Он сейчас живет у Шимановского в Москве, написал его портрет. Очень враждебно настроен против «левых», говорит, что все теории пережеваны и изжиты, Кончаловский работает над реалистическими пейзажами.

Тон его по отношению к «Миру искусства» — заискивающий; прощаясь с Ф. Ф. он сказал, что, м<ожет> б<ыть>, уезжая, он пришлет с посыльным свое заявление о желании вступить в члены «Мира искусства». Оказывается, что москвичи жаждут воссоединения с питерской группой (Нестеров, Ульянов, Юон и др.).

Пришло 5 посылок АRA в адрес «М<ира> и<скусства>». Были сделаны несколько предложений (Замирайло) — сжечь их! Отдать Ф. Ф. Н. для наших заседаний, отдать неполучавшим и наиболее нуждающимся. Решено: предоставить их во всяком случае Н. Е. Лансере, З. Е. Серебряковой, Белкину и вдове Арбенина (очень нуждающейся).

К. А. Сомову надо было что-то сообщить наедине В. Д. Замирайло. Тот вдруг изрек: «М. б., на иностранном диалекте, которого я не понимаю?!»

Ф. Ф. принес посмотреть изд<ание> Неймана, посвященное экспрессионизму, Шагалу и Ко, бездарщина определенная.

По уходе Машкова мы просили М. В. Добужинского поделиться с нами своими московскими впечатлениями и художественными сплетнями, что он и сделал. М. В. видел И. Э. Грабаря в качестве отца семейства, у него родилась 1-я дочь Ольга. И. Э., склоняющийся над колыбелькой, — фигура в достаточной мере комическая. П. И. Нерадовский впомнил при этом, как Грабарь, приехавший с женой в СПб. вскоре после женитьбы, в компании отправился осматривать Гатчинский дворец. Пришлось ехать на извозчике ему, П. И. и его жене. Жена Грабаря сидела у него на коленях, и он наотмашь шлепал ее по заднице, приговаривая: «Эх, хорошо! Какой я был дурак, что так долго был противником женитьбы и баб. Эх, хорошо!» (и снова шлепок!).

Затем М. В. рассказал про Малявина. Малявин в прошлом году во-зымел мысль поехать со своей выставкой за границу, виделся и говорил с Лениным, которому очень понравился. (Вы ведь знаете, говорил Грабарь, что Малявин — мужичок!) М<алявин> заручился бумажкой от Совнаркома о выдаче ему его картин из музеев и частных собраний. С этой бумажкой он явился в Третьяковскую галерею с требованием выдать ему его произведения как из самой галереи, так и из переданных на хранение. Грабарь ему категорически и энергично отказал, написав мотивированную бумагу в Совнарком, где развивал слудующие доводы. Лишение (хотя бы на время) музеев картин одного художника вовсе не в интересах масс зрителей и посетителей музеев и, во всяком случае, не в духе времени. Что же касается выдач из частных коллекций, то Г. предвидит возможность судебных процессов за границей, вплоть до изъятия картин их собственниками. Это возымело свое действие, и разрешение было взято обратно.

Затем М. В. рассказывал про невероятно чудовищную постановку «Кармен» (кажется, у Зимина). Декорации футуристические, костюмы фантастические. Масса красного цвета, который, кстати, совсем не характерен для Испании, страсти, которую скорее надо назвать неким медицинским термином (бешенство матки), хоть отбавляй. «Это не Испания, не Мексика, а что-то еще более южное». Особенно отличалась Кармен (Захарова) — невероятно «страстные» взгляды, волнение бедрами и т. д. Оркестр тоже оригинальный, очень мало инструментов, зато чрезвычайно мощный турецкий барабан, покрывающий всё.

О. Э. Браз метко заметил — это «Гвадалквивир на Арбате».

В Москве вообще курьезов не обобраться. Так, например, публика берет билеты на «Оливера Кромвеля» и спрашивает: «А как это по-русски?» Кстати, М. В. сообщил, что в Москве Машкова недолюбливают (очень против).

(Когда был разговор про Шагала, то Машков рассказал, что Ш. пользуется огромным успехом, устраивается 15 его выставок в разных городах, под его портретами подписывается berühmteste russischer Maler^{90}, за свои рисунки он берет 1500 фунтов стерлингов (?!) и пр. Уезжая отсюда, покупают картины Шагала в качестве «валюты» и т. д.)

Ф. Ф. сказал, что Машков очень успокоился известием, что Анненков не состоит членом «Мира искусства», причины такой антипатии вскрываются очень легко. Анненков — конкурент Машкова у Шимановского, которого они «обрабатывают» с 2-х флангов.

Говорили про московские кабаре, затем перешли на Н. Н. Евреинова. У О. Э. Браза вырвалось случайно неподражаемое bon mot: «Это тот самый Мейерхольд, который…»

У Ф. Ф. я видел новую книжку о графике Сергея Грузенберга с предисловием А. А. Сидорова.

П. И. <Нерадовский>сообщил, что вышла новая книга Н. Н. Пунина «О современном плакате».

Замечательный человек Борис Михайлович. П. И. Нерадовский навестил его вчера. После операции он еще принужден лежать в постели, но на днях ему пришлось-таки сесть в кресло, чтобы сделать гримы для «Посадника» (кстати, в эту пятницу премьера в Александринке), и в какие-нибудь 3–4 часа он закончил их.

Д. И. Митрохин рассказывал, что Н. Н. Евреинов только что закончил на днях и выпускает в свет книжку «Портретисты». В ней он пишет о художниках, писавших и рисовавших его портреты, проводя мысль, что, работая над портретами, художник, в сущности, рисует всегда самого себя. В книжке много очень интимных подробностей. Так, например, М. В. <Добужинский> говорит, что, мол, он подлец (ласково, конечно!), поместил самые позорные факты из его биографии, т. е. чиновничью службу в Мин<истерстве> путей сообщения, где он служил вместе с Н. Н. Евреиновым. Он поименовывает всех полностью, например начальника отделения и пр.

О. Э. Браз в это воскресенье был на выставке Г. И. Нарбута и поражен величием его искусства, его замечательным вымыслом и техникой. Н<арбут> все время шел вперед, и как бы ни был он разнообразен, всегда видно его лицо. Браз, не зная его лично и, во всяком случае, встречая его лишь мимолетно, приписывает достоинства его искусства его прекрасной душе. Чехонин по сравнению с ним анемичен и «малокровен».

Начал статью о гравере Кравченко для «Аргонавтов».

В Эрмитаже начали проверку собрания гравюр из собрания Орлова.

Вместе с Жоржем прошли к Ф. Ф. Нотгафту. В Эрм<итаже> Ф. Ф. показывал 2 рисунка Черкесова для детской книги, к которой он же пишет текст. Еще одну детскую книжку Ф. Ф. заказал Радакову.

Ст<епан> Петрович серьезно работает акварелью, но ему все не везет: то уберут камни с набережной, то разроют яму — и акварель остатется незаконченной.

Вечером писал статью о А. И. Кравченко.

Приходили Н. А. Сидоров с Серебряковым. Говорили о мене квартирами. Ему приходится уезжать из Русского музея, а мне въезжать туда. Завтра условились смотреть его квартиру.

Заходил в Русский музей с Кусей смотреть квартиру (№ 4), а затем имел разговор с П. И. Нерадовским и Н. П. Черепниным.

В Эрмитаже узнал страшную весть (от К. В. Тревер, встретив ее на улице), что умер Ф. Ф. Гесс. Его смерть потрясла глубоко всех нас. Молодой (всего 27 лет), талантливый, с живым умом, всегда приветливый, чудный товарищ, казалось, жизнь улыбалась ему, только что сдал весной магистерский экзамен, многое уже сделал в науке, и вдруг все прервалось так чудовищно — нелепо! А как жаль его жену и двух премилых малюток!

В половине 7-го был на 1-м заседании отделении гравюры и рисунков в Русском музее. Забавен был Д. И. Митрохин в несвойственной ему роли председателя. Решался вопрос о дальнейших выставках графиков «М<ира> и<скусства>». К январю решено устроить выставку книжной графики Бенуа, Бакста и Сомова (старших графиков «Мира искусства»). Е. Е. Лансере решили выделить в отдельную выставку, затем намечена книжная графика Добужинского, Билибина, Остроумовой-Лебедевой (как гравера на дереве), Митрохина, Чехонина, Чемберса и затем художников, работавших в книге более случайно, но давших интересные достижения, как, например, Яремича, Замирайло, Рериха, Кустодиева. Против устройства выставки Анисфельда и Стеллецкого возражал Д. И.: первый, не заботясь особенно о требованиях книжной графики, пересаживал в книгу свои театрально-декоративные мотивы, а второй — иконописные рисунки.

Возник вопрос о том, не откажется ли Бенуа от устройства своей выставки. Но решено его уговорить, представив ему весь план; без его работ нарушится все построение. А. Н. <Бенуа> признался, что его удручают ужасно его произведения, когда он их видит в музеях: такое тягостное чувство овладело им при посещении Третьяковской галереи. Он боится увидеть себя собранного воедино, хотя это иногда и кажется забавным. А между прочим, в интимном кругу, среди друзей он далеко не прочь извлекать свои папки, рассматривать свои прежние работы, делиться впечатлениями и пр.

Затем возник вопрос, что понимать под термином «книжная графика». Здесь Д. И. сел на своего любимого конька. Он желал бы сузить понятие книжной графики такого рода работами, которые рассчитаны на воспроизведение в цинковом клише, возможно с добавлением 2–3 красок. Иллюстрации, вроде акварелей Лансере к «Хаджи Мурату», он совершенно исключает. Ф. Ф. Нотгафт предложил вопрос о том, куда же отнести тогда сказки, изданные Кнебелем. Ответ — к книжной графике, потому что это случайно, что они исполнены литографским способом, а принцип тот же — черный «скелет», а затем условная раскраска.

На этих выставках предположено, кроме книжного материала (репродукций), выставлять также всякого рода подготовительные рисунки, варианты и пр., чтобы ввести зрителя в «лабораторию» художника книги.

Далее Д. И. Митрохин произнес апологию цинковому клише, обрисовав его генеалогию, имеющую почетных предков — ксилографию, вообще выпуклую печать, ксилографические книги XV в., Альды etc. Мы не можем игнорировать современные методы печати, а именно цинковое клише вполне заменило ксилографию. Нельзя же считать несколько книжек, выпущенных в Москве с деревянными гравюрами, за серьезную попытку убить цинк; в этом звучит некий снобизм. Ведь цинковое клише представляет чудесные возможности, и быстроту, и дешевизну в одно и тоже время!

П. И. Нерадовский внес предложение продолжить в отд<елении> гравюр традиции Е. Е. Рейтерна — собирать первые, пробные оттиски работ современных граверов.

Из музея я поспешил на панихиду по Гессу на 16-ю линию в Александровскую больницу. Народу было много — часовня не могла всех вместить. Тяжкое настроение, тяжкие мысли…

Жорж затащил меня к себе. Просматривали монографию о Моне, которым он сейчас особенно увлекается в связи с работой над своим этюдом маслом, из окна. (Показывал мне, сделано много; он работает на красном подмалевке.) Он продал Глекелю 6 своих летних работ (3 акварели — мост, большую дорогу, мельницу), по 60 миллионов за каждую, т. е. на 360 000 000 р., и очень доволен, т. к. очень нуждается сейчас в деньгах. В сущности, он страшно продешевил!

Утром в Эрмитаже беседовали с Прилежаевой. Тема: о колоссальной гибели произведений искусства.

Она привела несколько примеров. Ей в первый день ее работы в от-деле охраны пришлось быть в Выборгском совдепе и спросить, нет ли чего-нибудь ценного в художественном и историческом отношении. Ей ответили, что ничего нет. Но случайно она обратила внимание на кучу мусора и вытащила оттуда Лейб-кампанскую грамоту с печатью и подписью Елизаветы — чудесной сохранности.

В Доме В. Пашкова (известного главы секты), где помещается парткомитет, ничего почти не осталось, но чудом уцелела библиотека и архив по пашковскому движению. На даче Дурново на Полюстрове, захваченной анархистами, положительно ничего не сохранилось…

В Эрмитаже продолжали работу по проверке собрания гравюр Орлова. Вечером читал детям Д. В. Григоровича «Петербургское шарманщики» и «Соседка». Потом пошли с Кусей в концерт-кабаре в нашем доме. Картина незабываемая, особенно хорош был наш управдом Петров в смокинге и в брюках «клош», целующий «ручки» у дам… Недурен был и вальс.

В 3 часа состоялся вынос тела Ф. Ф. Гесса, народу на выносе было очень много. Погребение состоялось на Волковом лютеранском кладбище.

Ходил в Дом ученых хлопотать о пособии и пайке для вдовы Ф. Ф. Гесса. Исполнял секретарские обязанности в Совете. С. Н. Тройницкий, между прочим, сообщил, что Эрмитажу, м. б., удастся что-нибудь получить от Гохрана, например веер с единственным известным изображением вида дворца Екатерины II в Пелле.

Получил хорошее письмо от Оли. Было заседание Галерейного совещания по вопросу о требовании поляков выдать картины Фрагонара «Поцелуй украдкой» и «Автопортрет» А. ван Гельдера. Образована комиссия по подысканию «эквивалентных» произведений из эрмитажного фонда или из дворцов-музеев.

В Эрмитаже продолжал работу по регистрации коллекции Орлова. Жорж сообщил мне, что М. В. Добужинский был у Кустодиева и говорит, что он все еще лежит и, по-видимому, утомляется очень от посещений, а мне все-таки грустно, что та сутолока и толчея, в которой я верчусь, препятствует мне навестить его.

Был в заседании Художественного отдела Русского музея. Рассматривалось, между прочим, ходатайство А. А. Коровина о выдаче ему части его собрания. Объяснительная записка, составленная А. П. Ивановым, подверглась большой критике, и постановлено ее проредактировать вновь и кое-что изменить.

В музее был Абрамов (издатель из Москвы) и В. Н. Левитский. Абрамов щегольнул совсем уже готовым, но еще не сброшюрованным экземпляром моей книги о Д. И. Митрохине. Издана она действительно роскошно, прекрасная бумага, масса иллюстраций — одним словом, конфетка. Показывал также материалы (трехцветки) для журнала «Русское искусство» и для ряда монографий о русских художниках. Абрамов возобновляет также журнальчик (еженедельный) «Москва» и для 1-го номера очень просил меня уступить ему мою статью о А. И. Кравченко, т. к. в этом номере идут его ксилографии. Между прочим, он мне показывал большую, его же, незаконченную гравюру, которую он работает в Архангельском. Это — шедевр по композиции и по технике выполнения! Я обещал сдать ему эту статью к четвергу (4 часа). Статью о современной иллюстрации я тоже обещал двинуть по возможности скорее. Только бы свалить с плеч навалившийся на меня хлам всяких заседаний, беготни, протоколов, etc., etc.

Вечером был в заседании Кубу, а придя домой, закончил статью о Кравченко-гравере для «Москвы».

В Русском музее познакомился с художником Марком Кирнарским, учеником Е. И. Нарбута, он показывал свои работы, очень совершенные; в них сильно чувствуется «дух» Нарбута. Кирнарский принес довольно много работ Е. И. Нарбута, сделанных им в Киеве. Как они, так и работы Кирнарского определяют какой-то новый и яркий аспект украинского стиля. Кирнарский хочет заняться ксилографией, но он в панике от цен на ксилографические доски (говорят — 1 милл<ион> р. за кв<адратный> дюйм!). К. намерен остаться в Питере, т. к. условия работы и существования в Киеве очень плачевны по сравнению с нашими.

В Эрмитаже снова продолжали работу по регистрации собрания гравюр Орлова (проверили 5 ящиков). Ф. Ф. Нотгафт получил письмо от А. И. Кравченко с перечислением условий издания «Аквилоном» гоголевского «Портрета». В первый момент у Ф. Ф. стали дыбом немногочисленные волосы, но затем он успокоился, когда посмотрел на дату. Дело в том, что, переводя на язык цифр (с золота на бумажки) гонорарные детали, Ф. Ф. получил чудовищную цифру в 3 миллиарда рублей. Оказы-вается, письмо, привезенное Ф. Ф. Абрамовым, было написано, кажется, 9 сентября, а тогда курс золота был ниже вдвое, если не более, чем сейчас, и тогда требования художника вовсе уж не так чрезмерны.

Еще Ф. Ф. получил письмо от Алянского из Берлина. А. удручен зрелищем гниения русской эмиграции. Книги не идут. Эмигранты по вечерам… танцуют в кафе, «чтобы не прослыть дикарями». Если берлинцы танцуют много, то эмигранты вдвое. Танцует и наш «маститый» Андрей Белый и особенно затанцевал с тех пор, как его жена развелась с ним и вышла замуж за Кусикова, которого здесь, в Берлине, называют поэтом … Алянский считает, что посмотреть на все это любопытно, но жить в этой атмосфере кошмарно. Мечтает поскорее вернуться в Россию.

Жорж вчера поздно засиделся у Добужинского, где был художник Радаков, увлекший всех своими рассказами. Рассказчик он увлекательный, бывалый. Говорил про Италию, Париж, про годы своего там учения. В мастерской художника^{91} работало много русских, так как из них один Радаков умел изъясняться по-русски, то он и пользовался им как толмачом. Учитель был внушительного вида и вполне, конечно, «европейского» склада, в жакете, с большой холеной бородой, etc. Как-то раз подходит он к какому-то русскому, энергично махающему по рисунку углем, растирающему, подчеркивающему и т. д., он просит Радакова сказать увлекшемуся «гению», что это плохо, что так, мол, он никогда не научится рисовать. Радаков, смягчая несколько форму, передает слова мэтра. На это наш соотечественник огрызается, что, мол, «эти французы ничего не смыслят в искусстве!». И вот несколько лет спустя Радакову на выставке в «Аполлоне» показывают художника, автора выставленных работ. И что же, он видит этого «гордого» русского. Он оказывается Кузьмой Петровым-Водкиным.

Другой случай. В мастерской Герена также Радаков толмачествует. Подходят к холсту «русского Рембрандта» — Беляшина. Мазня отчаянная. Герен потрясен и просит передать, что, вероятно, молодой человек не видел никогда моих работ и если желает, то он приглашает его к себе посмотреть. Беляшин не менее гордо, чем Кузьма, отвечает: «Пусть лучше он ко мне придет и поучится!»

По словам М. В. Добужинского, Радаков живет настоящим Робинзоном. Жена его, француженка, живет у какой-то старушки с тремя кошками, уютом и тишиной, а он где-то на бивуаках. Днем жена приходит к нему, кормит его и пр., а затем рано удаляется, так как старушка ложится рано.

Когда Радаков приехал из Пскова, то прямо с вокзала проехал в театр, где ему надо было что-то ставить.

Вчера Добужинский на Невском давал милостыню нищей старушке и вдруг слышит за собой знакомый бас: «Да хранит вас Бог, добрый барин!» Оглядывается — Радаков; затащил к себе.

В Эрмитаж заходил А. И. Кудрявцев, очень приглашал меня на сегодняшнее заседание группы художников, устраивающих выставку в Аничковском дворце. Срок подачи картин — 10 октября.

Пошел на собрание «Мира искусства» у Ф. Ф. Нотгафта. Спутником моим до Невского был А. А. Ильин. Говорит, что у них в литографии работает М. В. Добужинский, работает на камне виды Петербурга (разрушающегося), по-видимому, с большим увлечением. Много пропускает, но если придет, то не вставая сделает рисунка два сразу.

Собрание было немноголюдное — П. И. Нерадовский, Д. И. Митрохин, Н. Е. Лансере, А. П. Остроумова-Лебедева, Е. С. Кругликова, М. В. Добужинский и я. Ф. Ф. занял нас «юмористикой» — предисловием и статьей Г. Лукомского к каталогу выставки L’art russe в Париже. Французский язык — изумительный, к тому же книга печатана «Геликоном» в Берлине. Давно мы так не хохотали.

М. В. рассказывал про кабаре Пронина в Москве, «прожекты» его, печку в виде фонтана, треугольную комнату, комнату «ночных безумцев» с портретами Гофмана и других, про лампы не на потолке, а на полу (проект в шутку М. В., от которого Пронин пришел в восторг как <от> гениального).

Говорили про московского издателя Солом<она> Абр<амовича> Абрамова, находящегося сейчас здесь. Д. И. Митрохин видел всю его «карьеру» — отдавал должное его уменью приспособиться в самое тяжелое время. Так, в 1918–1919 гг., когда все пухли и мерли от голода, он, как чадолюбивый отец, сумел уговорить А. В. Луначарского дать ему под Москвой ферму. Там он собрал детей «выдающихся способностей к рисованию», уговорил Фалилеева обучать этих детей, сделал из этого «бум-бум» и, конечно, всадил туда и свою семью, благополучно миновав самое тяжелое время. Теперь правительство отказалось субсидировать приют, и все эти дети оказались подброшенными Абрамову, на что он жалуется, но не унывает. Вообще, он оптимист и верит в то, что все образуется.

Всех авторов и художников А. встречает стереотипной фразой — я сам поэт и друг всех поэтов и художников. Вначале он, по словам Д. И. М<итрохина>, читал свои стихи и читал очень плохо. Теперь, по-видимому, эта опасность уже миновала, и он стал значительно солиднее и деловитее, и вместе с тем у него выработались и другие методы разговора.

Е. С. Кругликова показывала свои силуэты писателей. Как всегда, очень и очень слабо, но она нисколько не унывает, жарит по памяти, а иногда и по воображению (?!).

Д. И. жаловался на то, что устал от графики (это он-то!). Ему тяжко разделывать все тонкости. Хотелось бы делать больше композиций, замыслов, а для их реализации иметь своего преданного и умелого гравера-ксилографа. (Только не меня, пожалуйста, дорогой мой, скажу я!)

Д. И. обратил наше внимание на то, что, по словам Кирнарского, Нарбут очень мечтал последнее время заняться ксилографией. Это, по-видимому, совпадает со словами М. В. Добужинского о Нарбуте в его докладе. Между тем С. В. Чехонин отвергает возможность для Нарбута заняться гравюрой (?).

Жуткое впечатление на меня произвел вчера А. Ф. Гауш, которого я пропустил, перечисляя всех бывших на дружеской беседе «Мира искусства». Обворованный, в залатанных брюках своего сына, в сапогах, заштопанных нитками, с изможденным лицом, он произвел на меня впечатление «конченого» человека. Теперь он должен ехать за границу, куда получил разрешение выехать, и питает какие-то надежды на возрождение. Мы рисовали ему картины гниения русской эмиграции, ее распада, отсутствия будущности, но ему, видимо, жаль было расстаться со своей мечтой о воскресении. Говорил, что он многое может делать, что у него есть руки и голова, что он переменил пять карьер (был в отделе охраны памятников, преподавал музыку и хоровое пение, преподавал прикладное искусство (кустарное) в техникуме, предложено ему Школьником работать декорации в театре, и все-таки не сумел «приспособиться».

Был в Эрмитаже, откуда прошел к 4 ч. к Абрамову, с которым имел разговор об участии своем в журналах «Москва» и «Русское искусство», — обещал статьи и хронику (для «Москвы»). Сдал ему свою статью для № 1 «Москвы» об А. И. Кравченко, получив гонорар (50 млн руб.). У Абрамова встретился с М. А. Кузминым — просили Солом<она> Абр<амови>ча компенсации за издание нашей монографии о Митрохине еще на 3-х языках хотя бы предоставлением по 1 экземпляру книги на каждом из этих языков. Обещал. С Вл<адимиром> Ник<олаевичем> Левитским заходил к Радлову, но он еще не вернулся из деревни. Пошутили с его старухой-прислугой, что, мол, во всех газетах пропечатано, что Н. Э. <Радлов> все не возвращается, несмотря на то что ежедневно его ждут кипящие щи. Впечатление огромное!

Вечером бурное заседание Правления дома и ревизия вахтера (растрата!).

В Эрмитаже закончили проверку и подсчет листов из собрания гравюр Орлова. Начал писать хронику для журнала «Москва».

Была Ксенушка, живется ей бедняжке тяжко; исполнив свою миссию к памяти Светика, она хочет удалиться в монастырь.

На первом заседании III отделения Русского музея возник принципиальный вопрос, что считать «книжной графикой» par excellence^{92}; по определению Д. И. Митрохина, это все то, что сделано в расчете на цинкографическое клише.

Вчера виделся с А. П. Эйсснером, страшно бедствует, потерял все, работы не может достать и распродает крохи ценностей (вроде валансьен и т. п.). Кольца своего не носит; из-за него на Украине его чуть не убила одна девушка. Но и комик же он! Н. Д. Флиттнер рассказала, что за бутафорский портрет Шамполиона для заседания в Академии наук он пожелал получить 200 золотых рублей по вольному курсу (что сейчас составляет 12 миллиардов рублей!!!), да еще н-ое количество руб. золотом… «за имя» (??!!), по усмотрению заказчиков. Дешево себя ценит! Пожалуй, так и сдохнет на воображаемых грудах золота!

Мы со Стипом нашли, что у него нос стал значительно меньше и, по словам С. П., его былое веселье как рукой сняло!

Вчера М. А. Кузмин сообщил мне, что в берлинской «Новой книге» есть статья Белкина о выставке «Мира искусства», где он очень сочувственно отзывается о моих работах.

В чужом пиру похмелье! Весь день просидел над выписками из домовой книги для перерегистрации граждан нашего дома.

октябрь

Весь день провел дома. Утром рисовал. У нас была мама. Прочел Майн Рида — «Оцеола — вождь семинолов» и «Охотник за тиграми».

Утром в Эрмитаже. Жорж Верейский закончил свой этюд маслом, вид из окна, и начал гравюру «В парке» на продольной доске набором инструментов по рецепту проф. Орлика. Заходил с ним к Ф. Ф. Нотгафту и смотрели серии немецких книжек о современных графиках и Rossica (Достоевский etc).

Написал хронику для Москвы и отвез ее В. Н. Левитскому.

Был в Русском музее. Говорил с Вл. Н. Левитским о технике иконописи. Он сообщил мне, что С. В. Чехонин сам делает великолепнейшие кисточки. В 2 часа было заседание Худож<ественного> отдела. Очень интересен был доклад Н. А. Околовича о его поездке в Новогород, о тех потрясающих разрушениях и гибели икон, которые произошли вследствие сырости (из-за отсутствия отопления) во многих новгородских церквах. Фрески Федора Стратилата бледнеют; по мнению Околовича, это объясняется очень мелким поверхностным шелушением верх<него> слоя краски.

Рассматривалось заявление Васильева о выдаче из Русского музея портрета Николая II работы Серова, изуродованного 26.Х.1918 и принесенного в музей учениками Школы поощрения художеств. В таком виде он вряд ли может быть помещен в восстанавливаемые ныне комнаты Николая в Зимнем дворце. А реставрация портрета невозможна — это уже не будет произведением В. А. Серова. То, что представляет из себя этот портрет, — совершеннейшая руина.

Вчера и сегодня прочел романы Вальтера Скотта «Без пощады» и «Белая перчатка».

Получил письмо от И. И. Лазаревского, просит доставить материал для № 10 «Среди коллекционеров» к 10 октября.

Утром купил 2 тома «Печать и революция». Вышла книга А. А. Сидорова «Искусство книги» (отдельный оттиск его статей в «Печать и революция»). Встретил Стипа и проводил его в экспертизную комиссию. По дороге он говорил со мной о путеводителе по Отд<елению> гравюр. Он высказывается в том смысле, что изложение удобнее вести по странам. Поручил мне передать Борису Мих<айловичу> Кустодиеву гравюру Тициана «Пейзаж с коровой». Я исполнился огромного внутреннего трепета и восторга, увидев ее. В результате чего Стип подарил мне ее, а Б<орису> Мих<айлови>чу поищет чего-нибудь другого. Итак, я обладатель чудного Тициана! Пошли с Г. С. <Верейским> на заседание «Мира искусства». Г. С. вынимал свои два оттиска той же гравюры, один более поздний, другой, подаренный ему Липгартом, современник моего. Все три производят совсем разное впечатление, причем мой оттиск издали даже живописнее всех, благодаря некоторым чернотам из-за жирной накатки красок.

Сначала пришли мы с Жоржем и В. Д. Замирайло. В. Д. сейчас работает над ксилографскими иллюстрациями к «Кармен» П. Мериме (для «Аквилона»). В. Д. взял книжку А. Ахматовой и, раскрыв ее, прочел in extenso^{93} одно стихотворение с «чахоточной грудью» и так «оригинально» расставил знаки препинания, что получился совсем специфический смысл. Негодовал на современных поэтов, видящих весь смысл любви только в акте.

Затем подошли Н. Е. Лансере, П. И. Нерадовский, В. П. Белкин, О. Э. Браз, А. П. Остроумова-Лебедева.

Ф. Ф. выложил серии полученных им из-за границы книг по искусству, которые все принялись с жадностью рассматривать. Большинство ими не «очаровалось». Общая черта всех новых — быть во что бы то ни стало не банальным, но именно это-то и сделало их всех чрезвычайно банальными. Лучше других офорты Meid’a, литографии Käthe Kollwitz и некоторые другие. В. Д. опять изрек несколько ценных истин, а именно насчет «оригинальности». Явился им Бодлер, и все стали ему подражать, т. е. подражать оригинальности, и получилась ерунда, хочется воспеть жаворонка, но просто воспеть — банально, и вот является жаворонок с сифилисом (!).

В. Д. зажигает трубку. Долгие мучения со спичками, а в это время М. Д<обужинский> вертится около. «Какой ветер от ваших фалд», — с досадой говорил В. Д., у которого угасла последняя надежда закурить трубку.

Интересен был разговор А. П. Остроумовой-Лебедевой с Г. С. Верейским о способе работы старых мастеров. Не знаю, удалось ли в конце концов разубедить А<нну> П<етров>ну в том, что старые ксилографы резали свои гравюры на продольных досках ножичками, а не штихелями! Сама Анна Петровна показала оттиски с 3-х своих ксилографий Павловска для задуманной ею целой серии их. Чудесные маленькие гравюрки.

Белкин выдал тайну молодости С. В. Чехонина. В годы его учения они жили с товарищем и у них были одни брюки, а им как-то нужно было идти в одно время. Выход все-таки был найден. С. В. раскрасил свои кальсоны акварелью в клетку, и положение было спасено. Чехонин имеет природное влечение ко всякому ремеслу. Так, например, он всегда сам себе шьет костюмы и пальто жене — то же и П. И. <Нерадовский>. Говорит, что он как-то сшил жене пальто, причем петли были обметаны с изумительной аккуратностью. Для этого он брал специальные уроки у портного. Также он шьет себе сапоги, делает изумительные кисточки для своих миниатюр и т. д.

В. П. Белкин вспоминал, что у В. Д., когда он жил в т<ак> наз<ываемом> «Нью-Йорке», была этажерка для книг его собственной постройки вышиною в 4 1/2 аршина (!) и очень узкая, которая весьма походила на гильотину. А В. Д. рассказал, как он боролся c покривившимися — поведенными стойками, сделанными из сырого дерева: выгибал их веревками и т. д. В. Д. З<амирайло> сам делал себе резцы для гравюры из зонтичных спиц (то же делают, по словам В. Н. Левитского, и московские граверы, напр<имер> Фаворский).

Съездив домой, поехал в Эрмитаж на ночное дежурство (с Н. П. Бауером).

После дежурства зашел в б. магазин Вольфа и поменял книгу, а затем заходил в Русский музей, где получил жалованье.

Вечером ходили с Петровым для перерегистрации в милицию, и затем я, Куся и дети работали по перерегистрации трудовых книжек.

Я прочел «на сон грядущий» Лескова «Шерамур».

Был в Эрмитаже. Виделся с Г. С. Верейским. Он сообщил, что Б. М. Кустодиев очень страдает, особенно по ночам у него болит правая рука, это приводит его в крайнее раздражение и на домашних, и на посторонних (в среду В. Д. Замирайло, между прочим, рассказывал, что когда он пришел к К<устодиевым>, то услышал раздраженный возглас Б<ориса> М<ихайлови>ча, когда его пошли спрашивать, может ли он принять его: «А подите вы все к чорту!» Тем не менее днем, когда ему становится легче, он все же работает над эскизами росписи трактира «Ягодка». Б. М. очень недоволен задержкой его монографии.

Г. С. рассказал, что в среду вечером, после уже окончания собрания «М<ира> и<скусства>», к Ф. Ф. пришел К. С. Петров-Водкин. Он на десятом небе: после^{94} лет супружеской жизни, на днях у него родилась дочь. Роды были очень серьезные, и был момент, когда речь шла о жизни не только ребенка, но и матери. Теперь опасность миновала, и радость сменила тревогу. К. С. только про это и говорит. Затем Г. С. его звал к себе (он хотел идти в кафе, чтобы не сидеть одному дома: жена еще в больнице). Там он снова говорил про свое событие, про жену и про дочь. Про последнюю он сказал, что она хитрая (sic!). Начинает плакать — значит мокрая. Шутил, что в течение года будет воспитывать в синем цвете, затем — в красном и, наконец, в желтом.

Оказывается, что, съездив в Москву, К. С. Петров-Водкин увлекся гравюрой, сделал несколько офортов и pointe-sèche, а также литографий. Он очень доволен этой работою, сейчас мечтает резать на линолеуме. В его увлечении сыграли большую роль москвичи и, между прочим, его ученик Колесников, убедившие его взяться за иглу и резец.

Рассматривали с Жоржем оттиски венецианских ксилографий и, между прочим, «Пейзаж с коровой» Тициана. Жорж совершенно верно заметил, что именно в венецианский дерев<янной> гравюре «качество» (чистота) отпечатка вовсе не зависит от степени изношенности доски. На этот счет есть совершенно объективные данные. Так, оттиск с доски, уже поврежденной червоточинами, сплошь и рядом бывает в печатном смысле гораздо чище и совершеннее, чем, несомненно, более ранний. (Так, например, дело стоит и с моим листом, полученным от Стипа.) При этом Жорж думает, что «неаккуратность» печати явно преднамеренная и основана на определенном расчете на более живописные впечатление или еще что-нибудь. Я советовал ему сделать об этом доклад в Отделении гравюр.

В Эрмитаже виделся с И. М. Степановым и Н. Н. Чернягиным, осадили меня правильной осадой на счет окончании монографии о Б. М. Кустодиеве; я был в повышенно-нервном состоянии, сетовал на свою судьбу, на то, что меня вообще одолели издатели «всех мастей», нарисовал им картину, что всюду являюсь старшим дворником, и на службах, и в доме (одна «перерегистрация» чего стоит, вчера с Кусей сидели до 2-х часов ночи!). С другой стороны, неудержимо влечет искусство — рисование и гравюра, для которого я бросил бы все свои писания… Невзирая на мои стенания и истерические выкрики, они все же взяли с меня слово, что я не буду откладывать «Кустодиева» в долгий ящик.

Придя домой, нашел на столе новый «вопль» — вопит И. И. Лазаревский через В. К. Охочинского о том, что я ничего не шлю. Вечером с Кусей съездили к Верейским. Жорж устроил новоселье своим гравюрам: только сегодня он перетащил свои гравюры от Ф. Ф. Н<отгафта>. Мы с ним рассматривали его собрание и привлекли к этому занятию наших жен.

Жорж подарил мне маленький офортик Uden’a и фот<ографический> снимок с рисунка К. П. Брюллова (для «Бахчисарайского фонтана»), находящийся в Русском музее.

Утром засед<ание> Правления дома, с которого меня вызвали, т. к. пришел Жорж (он тут поблизости, на Захарьевской ул., рисует портрет какой-то девочки). Еще раньше приходил В. Н. Левитский — снова издательское отчаяние. Я их, конечно, понимаю, но что же я сделаю? И каждый говорит: да плюньте вы на Х, на Y и на Z; наш журнал или наше издательство — «это вещь, а прочее все — гниль»; у нас культура и, бескорыстность, и идейность, а там — карман, нажива, эксплуатация (и все в этом роде).

К вечеру почувствовал себя плохо — жар, озноб. Слег в постель. Прочел Майн Рида «Смертельный выстрел».

Всю неделю провел в постели, т. к. «ломала инфлуэнца». Из своего положения все же извлек для себя и пользу, и громадное удовольствие, а именно: сделал целых 4 ксилографии на мотивы своих альбомных рисунков.

Утром был Ал<ександр> Ив<анович> Кудрявцев. Вот уж напирают на меня со всех сторон. В самом деле, будь у меня хоть капля самомнения, ей-богу, — я мог бы совсем испортиться и возгордиться. А в действительности ничего-то во мне нет: и лентяй я отъявленный, и ничего-то не делаю для того, чтобы развить свои дарования, а между прочим, меня осаждают и издатели, и устроители выставок. А. И. К<удрявцев> отобрал 18 произведний из старья. Говорит, что «хорошо», я по слабости воли (не умею отказать) дал, хотя чувствую, что на выставке этот подбор может меня только скомпрометировать.

Прочел «Очарованного странника» Н. Лескова, изумительное мастерство. Я положительно считаю Лескова одним из величайших русских писателей.

Награвировал «Прачку».

Была Ксенушка, подарила мне 2 снимка со «Св. Софии» и «На мотив Интернационала» (произвед<ения> Светика)… Милое существо Ксенушка, вся ее жизнь в памяти Светика, теперь вся поглощена писаниями о нем и религией.

Утром печатал «Прачку» (ор. 8, 1 états), затем сделал поправки и снова печатал (до 4-х états). Меня навещал Жорж, которому очень понравилась моя гравюра.

Вечером начал новую гравюру «Задворки».

Закончил гравировать «Задворки» (ор. 9) и печатал. Занимался с Вадей анатомией. Вечером подготовил рисунок для гравюры «Деревенский двор» (из альбома «Козловка», 1922 г.), (ор. 10).

Награвировал и отпечатал (1état) «Деревенского двора». У нас были супруги Верейские. Смотрели с Жоржем принесенную им книгу (принадл<ежит> Ал<ександру> Н<иколаевичу> Бенуа) R. Muter, «Die Meisters des Holzschnitt».

Жорж рассказывал о вчерашнем собрании «Мира искусства». М. В. Добужинский показывал свои новые литографии «Петербург». Жорж говорит, что они изумляют богатством и изобретательностью приемов. М. В., например, покрывает весь камень лит<ографской> краской, затем процарапывает рисунок, участки сцарапывает ножом (получается своеобразная зернистая поверхность), сверху прорисовывает. Этим и другими способами он достигает удивительных эффектов и живописности.

Конечно, «злоба дня» — рождение дочки у Петрова-Водкина, служила темою для дебатов. Говорят, что кроватка уже выкрашена в синий цвет. Теоретически ставился вопрос, а что, если появится через год снова «прибавление семейства», для нового нужен будет синий цвет, а первенца придется переводить на красный. Как повлияет это смешение цветов спектра?!!

Жорж снова спорил с Анной Петровной, что старые мастера работали ксилографии не штихелями, а ножичками и стамесочками совсем иного типа. Кажется, удалось поколебать ее заблуждение, внушенное ей Вас<илием> Вас<ильевичем> Матэ, что «она работает теми же инструментами, что и Дюрер». Ан<на> Петр<овна> опять говорила о каком-то Николо Николаи (?) (вместо Andrea Аndreani!!).

У Жоржа был Милашевский, удивлявшийся «трудолюбию» и многотерпению Жоржа, работающего над своей гравюрой. Когда Жорж ему сказал, что старые мастера в большинстве случаев давали только рисунки для деревянных гравюр, а выполняли их мастера-ксилографы, то Милашевский заявил: «Ну вот, я так и знал, что во мне живет душа великого мастера: сам бы я не стал вырезать, а отдал бы подмастерьям».

Печатал 2 и 3 états «Деревенского двора». Чувствовал себя плохо, почти весь день лежал и спал.

Заходил Г. С. Верейский, я весь день был в постели.

Встал с постели. Награвировал и отпечатал 1, 2 и 3 états «В сквере». Этой гравюрой недоволен, да и доска попалась дефектная — есть косые слои, не позволяющие вырезать как следует.

Вечером читал детям «Гуттаперчевого мальчика» Д. В. Григоровича.

Начал читать литературные воспоминания Д. В. Григоровича. До чего это увлекательно — читать такие воспоминания, где рассыпано столько любопытных жизненных черт и подробностей, рисующих живой облик и самого автора, и тех замечательных людей, с которыми он сталкивался.

Пришло письмо от Веры. Пишет, что у ней была Маруся Денисова. Она все хотела писать мне, но не в силах этого сделать. Горе их огромно. Она и Александра Ильинична живут в Сергиевом Посаде. Уже скоро ½ года, как умер Вас<илий> Ив<анович>. Он похоронен в 3-х верстах от дома. Последнее время он очень мучился: умер от водянки, докторов не было. Лечился сам, принимая всякую гадость. Характер у него очень изменился, был очень раздражительный. С Володей он вполне примирился. Болели глаза у В. И., так что стал даже плохо видеть. Никто почти его не посещал, он очень скучал, похудел страшно. Он не думал все же, что умирает, и ни с кем не прощался. Ваня служит в Москве рабочим в винном погребе, живет в Щукинском музее, где картины Вас<илия> Ивановича. Володя все хотел сделать выставку картин отца, но так и не собрался (узнаю Володю!). Ваня помогает матери и сестре, которые нигде не служат. Очень хотели бы переехать в Москву, но это невозможно из-за отсутствия помещения; скучают они, бедные, очень. Нюра, жена Володи, по словам Веры, все такая же отвратительная, жадная, у них уже двое детей. Уже с зимы Вас<илий> Иванович угасал понемногу.

Рисовал. Сделал два альбомных рисунка (Тама решает задачу и Тама в кухне).

Еще оставался дома. Весь день рисовал, сделал 21 рисунок в альбоме и, между прочим, ряд подготовительных рисунков для «Бежина луга» Тургенева. Здесь было трогательно участие, проявленное Вадей. Он так близко к сердцу принял мою работу, что сам вызвался мне позировать. Я его положительно замучил, но он все-таки не охладился к этому делу, даже уроки что-то не особенно сделал. Вечером, уже перед самым сном, ему пришла в голову удачная поза рассказывающего мальчика, и он еще раз мне пропозировал…

Вечером заходил Жорж Верейский. Передал мне, что Александр Ник<олаевич> Бенуа заговорил с ним сам о моих работах (он был на вернисаже в Аничковском дворце). Ему, оказывается, понравились мои этюды и букеты (особенно один, который он назвал прямо-таки отличным!). Вот уж никак не ожидал такого эффекта! Жорж оставил мне картуши для французской выставки Эрмитажа, которые вечером я и написал.

Днем я писал 2-ю главу о Кустодиеве.

Писал 2-ю главу о Б. М. Кустодиеве. Был Жорж Верейский. Он сегодня идет на собрание «Мира искусства», где снова будет спорить с Анной Петровной об инструментах Дюрера. Берет с собой книгу P. Husman’a. Неужели и это ее не убедит.

Да, трудно ей, бедной, отказаться от чести гравировать «теми же инструментами, которыми работал Дюрер», в чем ее на всю жизнь убедил Вас<илий> Вас<ильевич> Матэ. Вечером Г. С. идет к Петру Ивановичу Нерадовскому, чтобы позировать для портрета (для 2-й серии альбома современных художников).

У нас была мама. Вечером читал детям «Школу гостеприимства» Д. В. Григоровича.

Закрепил рисунки 17.Х. Написал письмо Борису Мих<айловичу> Кустодиеву.

Получил от Ст<епана> Петр<овича> Яремича записку с просьбой написать несколько картушей для выставки французов в Эрмитаже, что и исполнил.

Весь день себя довольно плохо чувствовал. Разбирал свои рисунки и во многом их переоценил. Среди них есть некоторые, безусловно, не без достоинства, особенно из 1918 г. в Митенской.

Вечером, когда все улеглись, сел писать о Кустодиеве, писал с увлечением и закончил 2-ю главу.

Подготовил материал для всех остальных глав моей книги о Кустодиеве (план).

Детям читал «Антона Горемыку» Д. В. Григоровича.

Читал Р. Мутера «История живописи», с начала до Джотто включительно (и дальше).

Сегодня в Эрмитаже состоялось торжественное и многолюдное открытие выставки французской живописи, на котором мне, по нездоровью, к сожалению, не пришлось присутствовать (о нем рассказал зашедший меня навестить Ник<олай> Алекс<андрович> Сидоров).

Читал Р. Мутера «История живописи», вып. 1.

Сделал несколько рисунков (Кусю, Вадю и Таму).

Выпал 1-й снег, t –2,5 R.

Первый раз после болезни пошел в Эрмитаж, где виделся со Стипом, Г. С. Верейским, С. М. Зарудным. Из Эрмитажа вместе с Г. С. прошли к Ф. Ф. Нотгафту, который по болезни сидит дома. Я получил от Ф. Ф. только что вышедшую книжку С. Р. Эрнста о З. Е. Серебряковой. Экземпляр «Золотого жука» с иллюстрациями Д. И. Митрохина, оказывается, взял для меня сам Д. И. Жорж сообщил мне о трагической гибели художника Грабовского, который бросился с Литейного моста и утонул, оттолкнув от себя спасательный круг, который ему кинули. Последнее время он очень бедствовал, и есть предположение, что он покончил с собой в припадке острого нервного расстройства. Г. С., лично знавший Грабовского, говорит, что он был чудный человек, в высшей степени скромный, деликатный. Г. С. работал с ним вместе в «трофейной комиссии». Получено также известие о смерти гравера Рундальцева.

Ел<ена> Ник<олаевна> Верейская переводит сейчас книгу Фридлендера о литографии, и Ф. Ф. предложил мне написать очерк об истории русской литографии, приблизительно в том же объеме.

Говорил с Г. С. о Добужинском, о замечательных его литографиях: виды Петербурга. Этот альбом, по словам Г. С., затмит все до сих пор вышедшие. М. В. применяет разные приемы, например счищает бритвой слой черной краски с камня, получается однородный серый тон, на котором чудесно «звучит» черный. Вообще, и здесь, как всегда, М. В. является упорно и успешно ищущим художником, углубляющим технические особенности своего мастерства. Практически настроенная, однако, его жена решительно протестует против литографий, а почему?.. Не остается оригиналов (!!).

Любопытны некоторые детали спора Г. С. Верейского с А. П. Остроумовой-Лебедевой об инструментах старых ксилографов. Доводы Г. С., подкрепленные справками из Husman’a, казалось, поколебали ее уверенность. По-видимому, ей все же было неприятно обнаружить, что, гравируя всю жизнь, она никогда не углубляла вопроса о технических средствах своего искусства, не испробовала все-таки всех возможностей самых примитивных инструментов. В пылу спора она изрекала такие, например, сентенции и максимы: «Главное в деревянной графике — это прикосновение стали (?!?) к дереву!», «В сущности, существует только два настоящих гравера по дереву — Лепер и… я!» (т. е. сама А. П. Остроумова).

По дороге беседовали с Г. С. Он мне, между прочим, сказал неизвестную мне подробность о болезни Б. М. Кустодиева. Первые симптомы болезни (в руках) он почувствовал, когда работал над пастельным портретом Р. И. Нотгафт (в 1909 году), но тогда совсем не обратил на это внимания.

Вечером читал Р. Мутера.

Утром был в Русском музее. П. И. Нерадовский показывал мне новую развеску. Получается очень хорошо. Параден зал Левицкого, но работы масса, особенно по уборке, напр., в зале Левицкого стоит оригинальная семейная группа «Нестор» Антокольского и за ним «Сон» Бернштейна.

Виделся с Д. И. Митрохиным, который передал мне «Золотого жука» По с его рисунками, сделав «трогательную» надпись. Потом с В. Ф. Левинсон-Лессингом прошел в Эрмитаж. Г. С. Верейский совсем огорчил меня, нарисовав картину вчерашнего визита к Борису Михайловичу. Чувствовал он себя исключительно плохо. Утром у него был какой-то припадок «вроде пляски св. Витта». Ю. Е. — в слезах, тяжело ей приходится: и дома не может оставить одного Б<ориса> М<ихайлови>ча, и дети палец о палец не пошевелят, чтобы ей помочь…

Б. М., когда пришел к нему Г. С., весь дрожал, за обедом ничего не ел, руки у него дрожали. У него были музыканты из Мариинского театра (Похитонов и др.), которые ему играли. Музыка отвлекала его от страданий. Часов в 7 он пошел в постель, страдая ужасно. Жоржу, между прочим, он сказал: «Ты не говори только никому, что я так болен, а то подумают еще, что я не могу работать!» А он все продолжает ежедневно работать (портрет Скрябина, по заказу, роспись для трактира «Ягодка»). Юл<ия> Евст<афьевна> сказала, что все-таки посещение друзей его очень ободряет, он жадно ищет сочувствия. И опять эта ужасная фраза о том, что желательно, чтобы монография вышла еще при его жизни…

У Г. С. было впечатление, что он был в квартире умирающего.

Вечером был в заседании Кубу. Придя домой, после обеда, прочел детям «Золотого жука» По.

Был в Эрмитаже. С Алек<сандром> Ник<олаевичем> Бенуа осматривал французскую выставку. Впечатление получил грандиозное.

Из Эрмитажа поехал к Кустодиевым. У Б. М. сегодня повышенная температура, свыше 39, и он очень страдает. Несмотря на эти страдания (нестерпимо болят руки, запястье, плечи, оперированное место и совершенная атония кишок), он все-таки просил прочесть ему то, что у меня написано. Тягостно было читать, видя его муки и при непрерывных сдерживаемых стонах. Но все же он в некоторых местах, видимо, был растроган и вставлял свои замечания. Вот некоторые из них, сделанные при соответствующих листах текста.

Там, где говорится у меня про его интерес к «Миру искусства» (журналу), он заметил: «Но выписывать не мог, так как финансов не было, иногда покупал отдельные номера, а на выставку тоже ходил до 12 часов по ученическим билетам бесплатно; забирались мы толпой, рано, ожидая открытия выставки».

Относительно своего знакомства с импрессионистами в академические годы Б. М. сказал, что он их мало видел. Дягилев не особенно-то знакомил с новейшими течениями. Все это приходило как-то постепенно, понемногу. Он не сразу показывал все, что делается художниками на Западе. Когда впервые он увидел картину Дега «Скачки», стоившую 40 000 руб., то ему с товарищами она показалась серой, неинтересной. Они не могли понять, за что даются и спрашиваются столь «сумасшедшие» деньги. Видел тогда же Б. М. отличные рисунки А. Менцеля, хороших немцев (напр<имер>, Диля).

Об отношении Репина к преподав<анию>. «Сначала Репин довольно много уделял внимания своим ученикам и мастерской, часто он сам рисовал вместе с нами. Только в конце, когда у него возникли нелады с Академией и он задумал покинуть ее, он забросил свою академическую мастерскую и учеников. Из Репина надо было извлекать, кто не умел сделать этого, тот ничего не получал. Я не умел и потому ничего и не получил. М. б., виной тому была моя молодость! А между тем у Репина было то, что меня привлекало, — это его фактура, но сам он это не ценил, не обращал на это внимания, т. к. владел этим, главное для него были сюжет, содержание, история…»

О Сурикове и Репине. У Сурикова Б. М. привлекало его отношение к типу и лицу. Он как бы настаивает на типе. Лица у Сурикова убеждают, они кажутся нам очень давно знакомыми (возьмите, например, в «Боярыне Морозовой»). В Сурикове было много того, к чему подошел бы модный сейчас, но тогда неизвестный термин, «экспрессионизм». В персонажах Сурикова всегда есть нечто индивидуальное и общерасовое, у Репина — случайное, неубедительное, и потому его картины — только иллюстрации на тему… В 1900 г. поездку в Костромскую губернию Б. М. совершил со Стеллецким и Мазиным.

О знакомстве с Юлией Евстафьевной. При чтении этого месте Б. М. оживился. Они (компания молодых художников) приехали в усадьбу Грек на отчаянной деревенской телеге (1 р. за весь день!). Ехали 12 верст по-чти шагом, завалившись в телегу, о лошадь обломали несколько кнутов. В усадьбе почти что напугались, думали, что разбойники приехали, пригласили их в заднюю комнату и выслали с ними беседовать Зою (сестру Ю. Е.) как самую храбрую.

Вспоминая классы Академии художеств, Б. М. поправил мою ошибку в тексте: «Все хвалил Творожников, любимым его словечком было „чемоданисто“!», но что оно означало для Б. М., так и осталось тайной. А Савинского все избегали.

Говорили с ним о последних художественных новостях. Весьма недоволен Б. М. монографией Эрнста о Серебряковой, его пустыми трескучими словами, кавычками у самых простых слов и каким-то нелепым кавалерством, выразившимся в курьезном факте — отсутствии указания на год ее рождения(!).

Иллюстрации Д. И. Митрохина к «Золотому жуку» показались довольно ничтожными.

Грустный разговор у нас был о детях, грубость которых к матери и отцу чудовищна. Мать, истинную страдалицу, они ругают самыми последними словами, помощи никакой… «Чувствуется, что в доме нет мужчины, — сказал Б. М., — ведь я — говорящее кресло, которое ни в грош не ставится: ладно, ворчи себе!»

Б. М. говорил о своей любви к вещам, в них для него огромная прелесть жизни, совсем наоборот, чем у его брата Мих<аила> Мих<айловича>.

Видел я его эскизы росписи трактира «Ягодка», очень остроумно и красиво. Боже, сколько у этого человека еще духовных сил и радости жизни и как ужасно слышать от него такие речи: «Несчастное животное, человек, зависящее от физических страданий, с которыми он не в силах бороться и которые его уничтожают. Чувствовать в себе жизнь, здоровую мысль и страдать, страдать непрерывно. Что может быть страшнее этого! Как кошмарно, под конец жизни, ощущать всю тяготу жизни и быть бессильным победить ее!»

Мне он, так же как Жоржу, сказал: «Уж вы, пожалуйста, не рассказывайте, что я так болен, а то подумают, что я не могу работать, и не будут больше мне заказывать (эта мысль, видимо, его ужасает!), будут говорить: вы знаете, как безнадежно болен художник Кустодиев. Пойдут по городу сплетни и слухи на этот счет…»

Какой кошмар видеть и слышать все это!

Вчера Борис Михайлович признался, что ему сейчас мучительно трудно работать тонкие вещи, потому что сильно дрожит рука, например, рисуя обложку для «Еженедельника Государственных театров», ему было очень трудно делать мелкие фигурки, глаза и пр. Между прочим, Б<орису> М<ихайлови>чу заказали эту обложку, т. к. обложка Головина действительно отвратительна по нелепости и безвкусию (Б. М. говорит, что сразу виден глупый человек). Обложка Б. М. будет употребляться в «торжественных случаях».

Б<орису> М<ихайлови>чу иногда впрыскивают морфий. Это, конечно, избавляет его на короткое время от страданий, но уничтожить их не может.

Утром помог Ирине Кустодиевой получить и доставить паек. Борису Михайловичу сегодня полегче.

Затем проехал в Русский музей, где вместе с Д. И. Митрохиным выбирал рисунки для галереи, которая в обновленном составе открывается 4 ноября. Большое впечатление на музейных произвели приглашения Эрмитажа на два новых вернисажа — Отделение серебра и церковных древностей. Мы с Д. И. отобрали рисунки Брюллова, Зарянко и Кипренского.

Д. И. сказал, что вчера на собрании «Мира искусства» было очень оживленно и интересно! М. В. Добужинский снова был в центре внимания, принеся новые свои иллюстрации, совершенно удивительные по мастерству и выдумке.

Д. И. рассказывал довольно красочно про последнее заседание реформированной Академии. Утверждена программа Петрова-Водкина, где он говорит что-то в предисловии о тлетворном влиянии итальянщины, погубившем нашего Александра Иванова и с которым он призывает бороться новую Академию. Далее говорится об отношении к цвету и натуре и т. д… Из угла слышится замечание Тырсы: «Это передвижничество!» Оно долетает до уха К<узьмы> С<ергееви>ча, и он весьма парламентарно выпаливает насчет передвижников: «Это надо еще пересмотреть! Во всяком случае, они сделали больше, чем какой-нибудь Тырса». Затем он воодушевился и заявил, что теперь на Западе научно доказано, что существуют три основные краски, кобальт, киноварь и неаполитанская желтая, и только такие идиоты, как… Браз, этого не понимают (sic!).

Между прочим, Петров-Водкин «великодушно» отказался от того, чтобы программа называлась «водкинской» — «славы ему не нужно», а предложил ее называть просто программой, утвержденной Московским отделом ВХУТЕМАС.

Б. М. Куст<одиев> опасается, что скоро появятся колоссальные головы (конечно, красные!) новорожденных младенцев.

Придя домой, нашел письмо от Алексея Ильича Кравченко, принесенное каким-то москвичом, не сказавшим своего имени. Я очень ему обрадовался, тем более что в нем оказались вложенными его последние гравюры (маленькие) для книги Гофмана («Повелитель блох»). Они, как всегда, очаровательны. А. И. провел последнюю половину лета в Архангельском и много работал маслом с натуры: слишком он обрадовался настоящим облакам, деревьям и т. д. Зовет меня в Москву и сам собирается приехать, связав свой приезд с выставкой «Мира искусства», на которой сам хотел бы выступить.

В этом заседании Совета Академии, о котором шла речь выше, оказывается, Петров-Водкин знакомил с деталями «своей программы».

Он восстает против того, что в картине не видно отношения художника к событию. Пример — картина И. Е. Репина. Грозный убивает сына, а где же Репин? Что же, он был здесь равнодушным зрителем убийства, смотрел, как Грозный ударил сына в висок, и спокойно писал? Нет, эта картина должна была быть исполнена точно испуганным, забившимся в угол зрителем или человеком, кидающимся на помощь страдающему… Художник как бы сам должен сидеть и двигаться в картине. Приводилась дальше мысль, что картина должна писаться, например, как бы бегущим человеком, т. е. передача чувства самого бегущего (как бы слияние субъекта и объекта), или, например, комната человека, лежащего в постели и т. д. Это-то и вызвало реплику Тырсы, что это скрытое передвижничество.

Г. С. говорит, что М. В. Добужинский боится, что его в качестве профессора живописного факультета заставят преподавать в духе этой ахинеи в синем, красном и желтом цветах и т. д., и хочет переходить на полиграфический факультет по кафедре литографии.

В Эрмитаже, по поручению С. Н. Тройницкого, нашел для Музея революции миниатюры портретов Радищева и Новикова. Затем с Кусей получили ак<адемический> паек и привезли его домой.

Вечером был на заседании О<бщест>ва любителей книги, где рассматривал чудесное издание «Societe d’edition des dessins de grandes maitres», принадлежащее П. П. Вейнеру, и Catalogues des ventes ét croquis G. de Saint Aubin’a на полях.

Рисовал.

Б. М. последний раз сказал, что кто-то из критиков назвал его пестроту «варварской». Б. М. протестует. «Во всяком случае, не нам, русским, называть пестроту варварской, пусть это делают европейцы. А я считаю пестроту, яркость, — сказал Б. М., — именно весьма типичной для русской жизни».

Был в Эрмитаже. Говорил с Ф. Ф. Нотгафтом о Б. М. Кустодиеве. Я передал ему мнение Б. М. о книге Эрнста «Серебрякова». Оказалось, что отсутствие в монографии года рождения З. Е. Серебряковой объясняется тем, что она сама просила его не показывать! (sic!) Вычеркнула. Ф. Ф. показывал мне оттиски из Liber studiorum^{95} Александра Н<иколаевича> Бенуа «Версаль», выходит очаровательно.

Из Эрмитажа прошел в ОПХ, где осмотрел выставку акварелей Андрея Оля «Петербург». Некоторые из них отличны. Много хорошего в смысле выбора мотивов и технического выполнения. Есть в манере что-то, напоминающее А. П. Остроумову-Лебедеву. Кой-где — чернота!

Заседание комитета не состоялось, пришел П. И. Нерадовский, познакомивший нас с интересным письмом Ильи Ефимовича Репина. Репин передает О-ву право издания его воспоминаний «на вечные времена», с тем чтобы, в случае если будут в дальнейшем доходы, то известный их процент уделялся его потомкам. Записки узурпаторским образом в первой части изданы Чуковским, который еще в бытность в Куоккала помогал И. Е. Репину в их составлении. Его задача была собрать разрозненные по разным периодическим изданиям воспоминания и статьи И. Е., расположить материал в хронологическим порядке и т. д. Теперь, по-видимому, судьба записок окончательно определилась и они попадут в издательство К<омите>та популяризации при РАИМК (сиречь Красного Креста, б<ывшая> Евген<иевская> община). Из письма В. И. Репиной видно, что в Куоккала, на даче Чуковского, среди хлама найдена та часть записок (корректурные листы), которая и будет прислана О<бщест>ву поощрения. Далее Репин пишет про свое имение «Пенаты». Он его устроил сам, при жизни Н. Б. Нордман-Северовой, он передал его ей во владение, т. к. Нордман «была бедной девушкой» и он боялся, что «Пенаты» у ней, после его смерти, будут отняты его наследниками. Когда умерла Нордман, то она оставила «Пенаты» Академии художеств для санатория для больных и бедных художников, а Репина сделала пожизненным их владельцем. Репин дал письма и 30 000 руб. Теперь Илья Ефимович в тревоге и недоумении. Академии художеств не существует (sic!) — в этом его уверил брат Нордман, живущий в Берлине. Он на этом основании заявляет себя наследником «Пенат», и Репин опасается, что его вышвырнут из его собственного угла. Так как по смыслу завещания «Пенаты» предназначены для санатория художников, то он думает передать их во владение О<бщест>ва поощрения художеств. Но как это сделать?! Затем Репин вспоминает о ряде стипендий, пожертвованных разными лицами в пользу бедных, больных и престарелых художников, и опять-таки считает, что наиболее целесообразным и логичным было бы передать на О<бщество> п<оощрения> худ<ожеств>. Но где эти капиталы? Далее рассказывает об истории с одним портретом (женским), который у него взял известный коллекционер Ермаков, увез за границу и продал, а на текущий счет Репина внес 1000 с чем-то «думскими» деньгами. Теперь они аннулированы, и Репин не имеет их на своем счету! При письме И. Е. приложено длиннейшее письмо его дочери Веры Ильиничны чуть ли не на 6 или более листах, несколько раз начинающееся и кончающееся подписями и приветствиями. Письмо содержит массу интересных фактов. Вот главнейшие из них, которые мне удалось запомнить. Жизнь в Куоккала — рай. Сейчас — осень, сад весь в золоте, много еще цветов. Продуктов много: есть овощи, мука, масло, яйца, молоко, мясо (конечно, не для И. Е.), так что Вера Ильинична восстановила свои силы, совсем было угасшие в Питере; прибавила в весе около 1 пуда. Жизнь в «Пенатах» оживленная. И. Е. Репин работает много, написал большую картину «Обед финских художников», большой и очень красивый портрет скрипачки Цецилии Ганзен на фоне артистической уборной Дворянского собрания, ряд портретов куоккальских и териокских барышень, картину «Христос является Марии Магдалине в Гефсиманском саду» и проч. Все это в октябре будет выставлено на выставке И. Е. Репина в Гельсингфорсе, в которой принимает участие и Юрий Репин, живущий там же, в Куоккала. Сам И. Е. с дочерью будут на эту выставку в Гельсингфорс. Недавно они устраивали концерт, в котором приняли участие сам И. Е. Репин (чтение) и Вера Ильинична; материальный успех — огромный. Очистилось что-то около 6000 марок для двух русских школ. В. И. тоже работает — она пишет всех, кто позирует Илье Ефимовичу. Илья Ефимович чувствует себя бодро, но этим летом доктор Циммерман запретил ему купаться в море, т. к. иногда у него от этого бывают головокружения. В. И. много пишет о куоккальской церкви, где «так приятно помолиться». Она и Илья Ефимович часто поют на клиросе вместе с хором местных барышень.

В. И. описывает свои именины этого года, которые она считает одними из самых веселых в своей жизни. Утром — обедня, затем брат прислал на большом белом подносе овощи из своего огорода: огромную желтую тыкву, красные помидоры, яйца (?!), цыплят (?!) и другие овощи… Все это образовало такой красивый натюрморт, что хотелось сесть и писать его. Затем был обильный и вкусный обед, после которого она вместе с отцом пошли в гости.

Сегодня в Эрмитаже открылось Отделение серебра (м<ежду> пр<очим>, открыта для обозрения рака св. Александра Невского). Я был дома, читал морские рассказы Чермного (Чермана). Рисовал илл<юстрации> для «Бежина луга».

Работал в Русском музее. Там — горячка: готовятся к открытию Карт. галереи в субботу 4 ноября. Передвигают статуи, развешивают картины, подбирают рамы, окантовывают рисунки, чинят витрины — «столпотворение вавилонское»! Мы с Д. И. Митрохиным просмотрели около 1500 рисунков «русского Энгра» князя Гагарина. Что за чудный мастер, много его работ отобрали для экспозиции. Просмотрели рисунки Петрова (ХVIII в.) — отличный рисовальщик, необычайный труженик, не подберу другого слова. Его рисунки au trait^{96} поистине китайский труд, тонкость и детализация изумительные.

Без меня ко мне заходил Г. С. Верейский. Он был у Бор<иса> Мих<айловича> — говорит, что как будто он духовно был в этот раз бодрее (м<ежду> пр<очим>, Б. М. нравится моя линогравюра — С. Т. Коненков).

Затем был В. К. Охочинский (также в мое отсутствие), принес мне № 9 «Среди коллекционеров» и просил зайти к нему в среду, сообщил, что я избран в кружок экслибристов.

Окончил III главу книги о Б. М. Кустодиеве и написал IV (окончил в 5 часов ночи).

У Тамочки есть аквариум с 7 карасями и голышом…

Счастливый день! Работал в Русском музее, узнал от Байкеева, который был в Эрмитаже, что Оля вернулась с каторги… Ни о чем думать не мог больше, а работы там масса. П. И. Нерадовский настаивает, чтобы к субботе были готовы хотя бы за ХVIII в. рисунки, а у нас, что называется, еще и «конь не валялся»!

В 5 часов поехал к Оле, трамвай не шел, а полз — хотелось колотить в шею вагоновожатого. От трама до дому бегом. Увидел, наконец, ее, милую. Выглядит хорошо. Говорили много, много. Дантов ад не может сравниться с ее страданиями! Бедная! Она освобождена по приговору вчистую, оправдана… Приговор от 16 сентября ей объявлен 27 окт<ября>, а 28<-го> она уже выехала из Архангельска в Петербург, приехала вчера, 30 октября!

Вернулся домой поздно.

ноябрь

Опять горячечная работа в Русском музее. Мы с Д. И. <Митрохиным> планировали комнату ХVIII в., подбирали материал и рамки, компоновали угол Росси. В разговоре (об акварели Алекс<андра> Бенуа «Версаль») Д. И. вспомнил Париж, 1906 год, выставку Societe des peintres al’eau, на которой участвовал и Александр Н. Бенуа (участвовали только избранные). Выставка была небольшая. На ее открытие отправились вместе Ал<ександр> Ник<олаевич>, С. П. Яремич и Д. И. Митрохин (это было, между прочим, первое знакомство Митрохина с Бенуа). Последний попросил у него карандаш и воскликнул: «Это не карандаш, а резец! А еще художник!» (Д. И. чаще всего пользуется карандашом № 3!) Бенуа был одет парадно, в новом цилиндре и фраке. Перед тем как садиться в омнибус, Ст<епан> П<етрович> сказал Алекс<андру> Ник<олаевичу>: «Chere maitre, вам никак нельзя лезть на империал!» (на котором принципиально катались С. П. и Д. И.). Бенуа усадили внутрь омнибуса, а сами залезли на верхотуру; так и поехали. При входе на выставку они были встречены Гастоном Латушем, который приветствовал Александра Нколаевича, а Ст<епан> Петр<ович> с Митрохиным стояли скромно в отдалении.

Вечером был у Охочинского, где состоялось собрание О<бщест>ва экслибристов под председательством Савонько. Деятельность О<бщест>ва развивается гораздо энергичнее, чем О<бщест>ва любителей художественной книги. Оно и понятно — у этих господ есть интерес чисто коллекционерский, возможность обмена.

Днем работал в Русском музее и присутствовал на заседании Объединенного совета. Ночью дежурил в Эрмитаже с А. П. Келлером и Н. А. Сидоровым. Беседовал в С. Н. Тройницким. Он мне показал фотографию с веера, на verso и recto^{97} коего изображен дворец в Пелле. Часть фасада и общий вид построек сзади. С. Н. предложил мне написать заметку об этом веере для сборника Эрмитажа. Вышел путеводитель по серебру в издании К<омите >та популяризации.

Разговаривал с Левинсоном-Лессингом. Он работает над книгой истории частных собраний и музеев. Сообщил мне еще один характерный штрих к исследовательской физиономии В. Я. Адарюкова. Им выпущена книга о творчестве А. П. Остроумовой-Лебедевой (не улегся еще шум скандала с его статьей в «Книге и революции» и вдруг — пожалуйста! Воображаю волнение А. П.?). В списке ее ксилографических работ, дополненном до последних дней, указаны ее произведения, бывшие на выставках Дома искусств и «Мира искусства», и В. Я. ничтоже сумняшеся включил все ее акварели в список гравюр на дереве (!) (sic!).

Как на пример высшей канцелярский вежливости не могу не указать на рассылку приглашений (в конвертах; это при нашей бедности!) всем служащим музея, в том числе самому Петру Ивановичу!

Получил письмо от И. И. Лазаревского, который, между прочим, пишет: «Телефонировал Грабарь и упрекал за то, что Вы обошли его картины молчанием, что были на выставке „Мира искусства“. Действительно, отчего Вы так обошлись со стариком? Как бы загладить „вину“, как Вы думаете?»

Что я думаю? Вещи И. Г<рабар>я были так безнадежно скучны и слабы, что, кроме той фразы, которой я упоминал о них в своей статье (кстати, сам Лазаревский из дипломатических, вероятно, соображений ее выкинул!), я ничего сказать не могу; помнится, я упомянул о «томительном ранжире», в котором разложены на холстах Грабаря бесчисленные груши…

Заходил Г. С. Верейский. Он сейчас читает Вазари «Жизнеописание художников» (по-французски, сверяя по итальянскому тексту). Главным образом сейчас он интересуется жизнеописанием граверов. Весьма любопытным оказывается то место, где Вазари говорит о «Диогене» Уго да Карпи. Он его приписывает Пармиджанино. Последующие исследователи, основываясь на имеющейся на гравюре подписи, отдают ее Уго да Карпи. Между тем этот лист, действительно, «выпадает» из oeuvre’a^{98} У. да Карпи (это утверждает и С. П. Яремич). С другой стороны, если его гравировал Пармиджанино, то ему в то время, судя по дате, было всего 19 лет. Г. С. высказывает сомнение, что он мог бы достичь в гравюре такого совершенства в столь юные годы. Предположить, что Уго да Карпи посвятил совсем молодому Пармиджанино столь импозантный лист, когда рафаэлевские композиции он гравировал в значительно меньших размерах, по мнению Г. С. В<ерейско>го, тоже было бы странно. Все это требует большого критического анализа. У Вазари Г. С. напал на очень интересное сведение, которое, во всяком случае, колеблет категорическое утверждение всех исследователей старой техники ксилографии о том, что граверы всегда пользовались исключительно ножиком для гравирования на продольных досках (предмет недавнего спора Г. С. с А. П. Остроумовой-Лебедевой). Вазари говорит об одной гравюре Луки Пенни, сделанной резцами, такими же как для гравюры на меди. Таким образом, и это обстоятельство, и свидетельство Вазари, м. б. бессознательно затушевываемое всеми историками, не позволяет уж так безапелляционно утверждать, что граверы по дереву работали только ножичками… Мы с Г. С. пришли к заключению, что, например, гравюра Лютцельбургера с Гольбейна столь тонка, что вряд ли во всех частях могла бы быть исполнена ножичком. И в самом деле, почему не предположить, что старые мастера не испробовали всех возможностей (технических) для выполнения своих работ, а потому и употребление резца для деревянной гравюры далеко не исключается.

Вечером я пошел в Русский музей. Там опять, конечно, столпотворение вавилонское перед открытием. Нижний этаж не удастся открыть — это совершенно ясно. Работали в зале Репина и Серова. (В последнем случилась катастрофа — упала переборка, не укрепленная к полу; к счастью, обошлось без жертв и гибели вещей.) Деятельное участие в работах принимал Ф. Ф. Нотгафт. Мы с Д. И. Митрохиным устраивали 2 зала рисунков (зал К. И. Росси и т<ак> н<азываемый> зеленый (б<ывший> кабинет управляющего музеем). Работал я до 1-го часу ночи.

Состоялось открытие Картинной галереи Художественного отдела Русского музея (мы были всей семьей; была Оля). В сущности, торжество совсем не вышло, т. к. публика проникла наверх и разбрелась по залам и предполагаемой речи директора не состоялось. Вообще организации было мало: у вешалок не было вовремя поставлено служителей, а потому не все рискнули вверить судьбе свои пальто и шапки, и часть была в пальто, другая — без. Нижний этаж (новейшая живопись от передвижников) не открылся, как выяснилось уже накануне. В общем, большинству новая развеска очень понравилась, да и действительно, честь и хвала П. И. Нерадовскому — план его весьма удачен. Были, конечно, некоторые возражения, но ведь без них не обойтись. Между прочим, Ф. Ф. Нотгафт сказал (особенно про нижний этаж), что это не музей, а выставка (? — большое значение частных собраний, напр<имер> коровинского). Были замечания об увлечении раскраской и ансамблями, а в общем, слышал больше сочувственных и даже восторженных отзывов.

(Ф. Ф. Нотгафт при распланировке произведний Б. М. Кустодиева, из-за недостатка места, удалил портрет Ю. Е. с собакой. Когда-то сам Б. М. настаивал на этом, но последнее время изменил свое мнение. Ф. Ф. все-таки поступился этим портретом, считая его слабым.)

Видел Г. С. Верейского. Он был у К. А. Сомова — он в дурном настроении. По дороге домой сделал ряд закупок разных вкусных вещей. Настроение праздничное.

Погода отчаянная, дождь, слякоть, ветер… Погода и зубная боль удержали меня от похода в Эрмитаж на открытие «Церковной выставки». Использовал день для гравирования — скомпоновал иллюстрации для «Бежина луга» Тургенева, награвировал и сделал пробные оттиски; при дальнейшей работе испортил гравюру. Так оставить нельзя, почему придется ее награвировать снова.

«Погасил» доску своего op. 12 «Бежин луг», отпечатав всего 6 оттисков (1 état — 3, 2 état — 3 и 3 état — 2 целых и 1 частичный).

Ко мне заходил В. Н. Левитский — торопит со статьей для «Русского искусства». Дети ходили в школу на спектакль, а мы с Кусей оставались одни, тишина. Говорили о ребятках. Вадя ходил на площадь Урицкого. Впервые видел фейерверк, произведший на него огромное впечатление, — оживленно его описывал.

5-я годовщина Октябрьской революции. Я снова перегравировал «Бежин луг» (У костра, op. 13). Работал с увлечением и подъемом. Композиция та же, только в обратную сторону (т. е. в прямую по отношению к эскизу), и отпечатал 5 различных состояний. У нас были Н. Н. Енгалычев и А. О. Палечек.

Был в Эрмитаже, показывал Г. С. мою гравюру (ор. 13). Он ее очень одобрил, нашел, что она — большой шаг вперед по найденности средств выражения мысли, сравнил ее с гравюрами Эльсгеймера. Подарил пробный оттиск ее (4 état) Ф. Ф. Нотгафту, также оставшемуся ею очень довольным. Он просит меня сделать еще одну такую же гравюру и две заставки, с тем чтобы выпустить «Бежин луг» отдельной книжкой. С. М. Зарудный был на выставке 16-ти в Аничковском дворце и очень одобряет мои пейзажи (в субботу Н. П. Сычев также наговорил мне комплиментов о моих этюдах, особенно о зеленом пейзаже Тюрисевя. Видел художника Квятковского, который приходил в Эрмитаж. Жорж показывал ему деревянные гравюры Доменико Далле Греке, Сколари, Йегера… Особенно мы любовались «Переходом через Чермное море» Д. д<алле> Греке. Смотреть на нее надо в некотором отдалении, ибо и по размерам и по технике она рассчитана на чисто декоративное впечатление.

Квятковский живет в Москве и сам гравирует, пользуясь указаниями Фаворского.

Недостаток и даже неимение торцовых досок заставляет москвичей гравировать на «продольных» досках. И вот уже поистине «голь на выдумки хитра»: так как продольных досок тоже нет, то граверы покупают… угольники и чертежные линейки грушевого дерева, наклеивают их на толстые доски и затем гравируют ножичками и стамесками.

Видел Олю и прошелся с нею до трамвая. Она сегодня выглядит несколько хуже — лицо отекло, чувствует слабость. Надо ей, бедной, отдохнуть. Проехал к Б. М. Кустодиеву, нашел его гораздо лучше, чем прошлый раз. Дух его гораздо бодрее, говорит об искусстве, а это значит, что ему гораздо лучше. Б. М. рассказывал мне, что третьего дня у него был М. В. Добужинский, приносивший ему показать свои последние работы, о которых я столько наслышан, но которых до сих пор еще не привелось мне видеть. Б. М. очень ими разочарован. Современного Питера он не передал, не дал его жути и ужаса. Нисколько не пугают его литографии. Все они очень по-добужински сделаны, очень приличны, «милы», именно милы. Как будто «все развалилось специально для Добужинского», самый выбор мотивов случаен и ничем не мотивирован, ничем не подчеркнута современность, связь с нею, что с таким же успехом могло быть и при Ник<олае> II и Николае I. Например, Нева от Университета с подъемным краном на первом плане. Кажется, что на рисунок А. П. Остроумовой-Лебедевой привезли этот кран, и вообще альбом М. В. Д<обужинского> можно, по мнению Б. М., назвать продолжением альбома Остроумовой. Или пушка у Арсенала с Окружным судом… Хорошо, очень аккуратно нарисованные, но ни одной фигуры, ну хоть бы в качестве противопоставления — пулемет и убегающие фигуры…

Или еще: памятник Петру, правда, красиво освещение, но где же наше время, где жуть его, его гримасы? Я (Б. М.) видел, например, мальчишек, катающихся от хвоста лошади вниз, да, это наша действительность, нелепая, некрасивая, может быть, но она была и есть, и художник должен ее отметить. А где она у Добужинского? Это все тот же пресловутый эстетизм, мешающий взять всю жизнь как она есть… Для художника не должно быть ничего безобразного, он должен принять жизнь, только тогда его искусство будет трогать зрителя и вообще иметь подлинную цену… Лучше других лист с Исаакием и обшарпанным столбом для реклам. Он светлый, но в нем есть какое-то предчувствие жути. Когда Б. М. высказал М<стиславу> В<алерианови>чу свое мнение о том, что его не пугает его Питер, то он, по-видимому, даже обиделся, т. к. именно имел в виду потрясти зрителя видом разрушения… Б. М. отметил, что Добужинский создавал чисто головные отвлеченные композиции городов-призраков, городов-кошмаров, но не сумел подглядеть кошмарного в живом реальном городе. Современная «угловатость» могла бы быть очень кстати здесь, но Д. ее совершенно не использовал: а она именно подошла бы к этому зрелищу разрушения; его же рисунки скорее робки, слабы по приему самому. Также не понравились Б. М. рисунки его к его книге итальянских воспоминаний, исполненные путем процарапывания по белому, загрунтованному черным картону… Рисунки слабые и ни к чему, после гораздо сильнейших его же работ просто пером на бумаге. Б. М. не понимает, к чему ему было прибегать к этим ухищрениям? О технике его литогра-фий Б. М. также отозвался не особенно одобрительно: напечатаны они хорошо, прямо с камня, но Добужинский словно нарочно отодвинул отсюда все возможности, предоставленные рисунком на камне. Все его ухищрения как будто именно направлены к тому, чтобы заставить камень работать в совсем другом направлении, а не в том, которое ему органически присуще.

Потом говорили с Б. М. вообще об искусстве, я ему рассказал последние новости. Он говорил о минутах слияния с природой, вспоминая ночи в Швейцарии, когда он спал с открытым окном при 10 градусах мороза, тепло укутанный в мех (он очень любит так спать — дышится легко). В окно видна цепь гор, залитых лунным светом, Dent du Midi и пр. Ярко горят звезды, и чувствуешь, как душа ширится, сливается с миром. А в городе? Мы все, словно св. Себастьан, пронизаны невидимыми стрелами, которые изранили все тело, сидят в нем, и не вытащишь их. Чувствуешь, что твоя жизнь затрагивает кого-то другого, интересы переплетаются, скрещиваются, и не выбраться из сети этих сплетений, сковывающих нас в условностях… Б. М. очень сейчас интересуется путешествиями Свена Гедина, Пржевальского, Нансена и др. Его влекут неведомые страны и люди, например китайцы, которые тоже переживают и страсти не менее дурные, чем мы, европейцы, но лица их спокойны, не отражают, как наши обезьяньи лики, всякого, даже мелкого волнения. Да и наши, скажем, мужички… не сразу ответит, подумает… А мы сразу все выпалим, а затем сообразим, что, мол, наболтали лишнее, ненужное…

Говорил Б. М. и про свою болезнь. Руки у него болят, и он очень за них тревожится, напр., пальцы — указательный и средний — не может приложить друг к другу; чувствительность рук ужасная, каждое прикосновение, жар или холод — болезненно на них отзывается. Лежит уже две недели, но ни одной мысли, никаких образов и проектов работ, это его тоже пугает; сможет ли творить? Вспоминает, когда лежал в клинике, тогда голова «лопалась» от идей картин, образы теснились один за другим, не поспевал их фиксировать. Процесс творчества шел как-то параллельно с восстановлением сил… Теперь совсем не то! Никаких порывов, нет уже больше сил терпеть… Вообще, Б. М. никак не может примириться с идеей предопределения, что так, мол, на роду написано! Нет, он вовсе не хочет «примириться» со своей участью и глубоко, всем существом протестует против нее.

Говорил о трудностях дальних путешествий (напр., в Крым, как советуют ему доктора). Ведь там, чтобы отдохнуть от пути и оправиться, надо пробыть минимум 4 месяца! Вспоминал лето в Конкале (1917 г.), когда он настолько оправился, что мог сам двигаться (левая нога совсем оправилась было, хотя оставалась нечувствительной). Особенно его подрезала весенняя болезнь и пребывание в Сестрорецке…

Еще из вчерашнего разговора с Борисом Михайловичем: характеризуя литографии М. В. Добужинского с их внутренней стороны, Б. М. отметил отсутствие в них духа современности, некоторых характерных черт, которые ясно и лаконично рисуют его сущность; как, например, его ночную темноту, сквозь которую пробиваются редкие снопы света из обывательских квартир (хорошо это обрисовал Е. Замятин, сравнивая дома Питера с кораблями в море). При этом Б. М. вспомнил рисунок своего ученика, еврея из Старой Руссы, который сделал совсем немного — именно изобразил густую тьму и откуда-то пробивающийся луч света, в который попали двое прохожих. Получилось удивительное, жуткое настроение — художник подсмотрел правду и сумел ее лаконично и ярко выразить.

Говоря о ближайших (?) перспективах искусства, Б. М. ставит прогноз о неминуемом возврате к романтизму. Романтизм в жизни и искусстве — это то, что ее возвышает. Я сказал, что, по-моему, в грядущем возрождении искусства возродится в просветленной форме и реализм.

Утром был в Эрмитаже и позанялся над рисунками Калло, а затем с Олей и Г. С. Верейским прошел на Французскую выставку (где я дежурил). Там были также Кира Кустодиев, Ел<ена> Ник<олаевна> Верейская с детьми и двумя барышнями-провинциалками. На выставке много беседовали со Ст<епаном> Петр<овичем> Яремичем. Он сделал несколько ценных замечаний о новой развеске в Русском музее. Иванова «Христос и Мария Магдалина», по его мнению, повешена в зале Иванова неудачно. Она выпадает из серии его этюдов и, кроме того, не имеет аналогию, как раньше, с «Тайной вечерей» Ге.

Вечером читал биографию Гаварни Eugéne Forgues (из серии «Les artistes Celébres»). Был на новоселье у В. Н. Вейнберг.

Днем был в Русском музее (там занятий еще нет, отдыхают от выставочной горячки), а затем прошел в Эрмитаж. Там просматривал тома V–VI Hirth’a «Das Culturgeschichtliches Bilderbuch». Вечером поехал на заседание О<бщест>ва любителей художественной книги, где чуть не замерз (у П. И. Нерадовского). Затем вместе с четой Нерадовских отправились к Н. Е. Добычиной на ее «художественное рожденье». Сегодня исполнилось 10 лет ее «художественной» деятельности. Собрание было огромное. Добычина постаралась, вся квартира заново отремонтирвана (окрашены стены в «веселые» тона — кубовый, желтый и т. д.) и развешаны ее коллекции (большая поза на музей, даже окраска похожа). Но как-то нет интимности, все слишком перегружено, не то музей, не то — аукционный антикварный зал!.. Вещи, правда, все первоклассные. Хозяйка верна себе — много рисовки, кривлянья… Со мной перекинулась парою слов… «Ну как В<севолод> В<ладимирович>? (С моей стороны комплименты…) А сколько я голодала, чтобы все это создать, чтобы был сегодняшний вечер торжественным и пышным. Верите ли, вчера не на что было купить картофеля?!»… «Ну что вы?» — «Да, да! Мне хотелось, чтобы сегодня зато было хорошо!»… «Сколько вы написали за 10 лет картин?» —!??! — «А я вот… все это…» (жест в сторону стен, на которых висят произведения Бенуа).

Народу было масса. Концерт; лукулловский ужин, даже и по прежним временам: закуски, фрукты, кулебяки, курник, рыбное, дичь, мороженое, вина etc, etc. Какие миллиарды все это стоило — страшно и подумать. Анненков показывал только что вышедшую книгу (в издательстве «Петрополис») «Портреты». Издано безупречно и роскошно, выпускная цена 60 милл<ионов> руб.

Говорил с Шапиро, который только что приехал из Москвы, где много работал (звал посетить его посмотреть его работы). Кока Бенуа (я видел его невесту) рассказывал, как академическое начальство отказывается его снова принять в Академию, ссылаясь на какие-то формальные и весьма неосновательные доводы. И в то же время принимают других совершенно свободно. Кока возмушен, как можно (особенно сейчас) кому бы то ни было запретить учиться. О. Э. Браз объясняет это очень просто — во главе Академии стал 2-й сын Ноя. Что же удивительного во всей этой истории? Просто хотят подчеркнуть — а ты сын Бенуа, ну так знай наших!

Ушел я домой в пятом часу… Оля же ушла еще до ужина, пользуясь тем, что у нее оказался попутчик С. Р. Эрнст.

Был в Эрмитаже, а затем в заседании О<бщест>ва поощрения художеств. Получил от издательства Ком<итета> попул<яризации> худож<ественных> изд<аний> 2 книги — путеводители по Эрмитажу Вальдгауера и С. Н. Тройницкого. На обратном пути заходил в кн. магазин «Мысли», где купил: Адарюкова — «Остроумова-Лебедева», А. Сидорова — «Искусство книги», Анциферова — «Душа Петербурга» и Эфроса — «Портрет Альтмана» (стоимость удовольствия — 29 милл<ионов> рублей!). Издатель «Мысли» Вольфсон просил меня зайти к нему для переговоров об издании художественных монографий по искусству.

Днем всею семьей ходили на выставку 16-ти художников в Аничковском дворце. Выставка, в общем, довольно ровная и небезынтересная. Гвоздем является Рылов, особенно его пейзаж «Островок». Свежо, сильно и колоритно. Есть нечто в этом пейзаже, напоминающее Крымова. Очень интересен П. А. Шиллинговский с его серией акварелей «Руины Революции» (sic!). Я их видел уже у В. А. Сахарова, но сейчас, когда они собраны вместе, они представляют очень внушительное зрелище. Во всяком случае, заслуга П. А. огромна; хотя его акварели несколько суховаты и однообразны, но они в целом фиксируют Питер революционного времени очень ярко… А. Б. Лаховский, в общем, несколько монотонен со своими пейзажами Пскова и Новгорода; в отдельности каждый из них хорош, но в массе они губят друг друга. Скучно! Да и по размеру они уже «трафареты». Мои картины, собранные вместе, ничего! Звучат. Я боялся, что получится страшная гадость. Заходил к нам Жорж Верейский, приглашал смотреть завтра библиотеку Гальнбека.

Вечером скомпоновал иллюстрацию к «Бежину лугу» (охотник с собакой). Мне позировал для наброска Вадя.

(Кончил читать биографии Gavarni.)

Ночью гравировал свой ор. 14 «Бежин луг» (охотник с собакой). Начал в 1 ч. 30 мин., и уже к 5 часам гравюра была закончена; работал с упоением и особенным трепетом.

Проспал службу, зато отпечатал ор. 14 (1 état). Нахожу, никаких поправок делать не следует, вырежу подпись, и это будет 2 état.

Заходил худ<ожник> Шапиро — звал к себе посмотреть его летние работы. Он сделал ряд рисунков углем — портретов еврейских деятелей искусства (20 рис.). Хочет их издать в СПб. В Москве ему предлагал один издатель их выпустить в свет, но он находит условия неподходящими — 150 руб. золотом за право издания рисунков в течение 5 лет.

Вечером заходил к И. А. Галленбеку , где вместе с Г. С. Верейским, К. А. Сомовым, Е. C. Михайловым и Г. В. Нашатырем смотрели его библиотеку (т. е. ту ее часть, которая содержит французскую иллюстр<ированную> книгу ХIХ века). Все выбрали себе интересующие их книги, но старик заломил невероятные цены, от 40 до 100 миллионов. Я выбрал себе очень интересный журнал La Correctionnelle 1840 с литографиями (ранними Gavarni — цена кусается — 80 миллион<ов>). Купил только Жорж за 50 мил<лионов> руб. книгу, где есть несколько ксилографий Домье.

Возвратясь домой, прошел в заседание Правления дома, где сдал свои дела — «ныне отпущаеши!!»…

Жорж сообщил мне, что он сегодня утром исполнил литограф<ированный> портрет Л. П. Карсавина, уезжающего завтра за границу.

Был в Русском музее, отбирали с Д. И. рисунки круга передвижников и вообще бытовиков (Соколова, Агина, Боклевского и др.). Затем было кошмарное заседание Совета Художественного отдела, затянувшееся на 3 ½ часа. Из музея проехал к маме (сегодня ее рожденье), где уже были все мои. Мило провели вечер в беседе.

Идя в Эрмитаж, встретил Н. Г. Платера, который сообщил о хорошей коллекции гравюр, продающихся по знакомым. В Эрмитаже Е. Г. Лисенков показывал принадлежащую его знакомому коллекцию японских гравюр. Я показывал мой ор. 14 (грав.) Г. С. Верейскому, А. Н. Бенуа, С. М. Зарудному и С. П. Яремичу — все они очень одобрили, но трое из них нашли (не сговариваясь) одно, что пейзаж «недостаточно русский».

Ночью дежурил в Эрмитаже вместе с Г. С. Верейским и А. П. Келлером. Сначала беседовали об «ученых дураках», по выражению Г. С., например о Д. В. Айналове. У каждого нашлась пара анекдотов. Хорош Айналов на экзамене. Так, например, спрашивает он одну слушательницу и показывает ей статую тираноубийц Гармодия и Аристогитона, та ему отвечает, что следует; он тычет пальцем на снимок и спрашивает, что они де-лают? Идут… Ничего подобного! Я вас спрашиваю, что они делают? Они идут… Нет! Что они делают?!! Молчание и недоумение. Они шагают, ш-а-г-а-ю-т!.. Или еще картинка. Показывает Айналов снимок с какой-то известной Мадонны. Ему выкладывается весь ассортимент сведений… Он опять говорит: нет, не то! Снова повторяется. Опять — не то! Наконец экзаменующийся уже начинает волноваться и настаивает на своем. Айналов упорствует в своем «не то!» и тычет пальцем в одно место снимка… Оказывается, надо было ответить… «это нога Мадонны».

А. П. в живых штрихах обрисовал совместное с Айналовым посещение Гатчинского дворца, где при осмотре знаменитый профессор наговорил кучу lapsus’ов. Вот некоторые: увидев в церкви люстру, подаренную Павлом I, он приписал ее… времени Петра I, причем оригинально охарактеризовал стиль эпохи Петра как время величайшей простоты линий и их строгости!.. В. К. Макаров показал ему запрестольный образ Христа на черном фоне, по выр<ажению> Ал<ексея> Павл<овича>, очень дородного, мясистого, и сказал, что есть предположение, которое надо проверить, что он принадлежит кисти Ван Дейка. Тогда Айналов, начав с ахов и вздохов, восклицаний «удивительно», «поразительно» etc., сказал буквально следующее: «Дайте, дайте я ближе посмотрю; интересно выяснить, что это — Губерт или Ян?» (sic!!!).

Г. С. Верейский, между прочим, рассказал об опечатке в каталоге, возмутившей Е. С. Кругликову, — против ее произведений вместо «игловой офорт» было напечатано «половой офорт»… В книге Адарюкова об Остроумовой на стр. 46 вместо Freulein Anne Ostroumoff напечатано: Sräulein Anna Ostroumoff.

Г. С. гравировал свой ор. 1-й, ему осталось совсем немного.

Сегодня, оказывается, годовщина издательства «Аквилон». Бушен, Эрнст и Боткина поднесли ему рисованный адрес. Я заходил днем к Ф. Ф. <Нотгафту>, но не застал его дома и оставил ему оттиски со своих гравюр ор. 13-й и 14-й.

Отдыхал после ночного дежурства в Эрмитаже. Просматривал Le diable a Paris (40–41 гг.).

Ходили с Кусей в Дом ученых, получили «золотое обеспечение» и паек. Я работал в Русском музее вместе с Д. И. Митрохиным, выбирали рисунки передвижников и др<угих> художников 2-й половины ХIХ века.

У нас была Оля; чудно провели время в дружеской беседе. Какой она прекрасный человек, с ясной душой, открытой ко всему хорошему!

По ее уходе награвировал маленькую виньетку (голову лошади с альбомного своего рисунка) opus 15 и отпечатал в 3 последовательных états.

Был в Русском музее, работал по устройству нижн<его> этажа Картинной галереи (выбор рисунков). В Эрмитаже состоялось заседание, посвященное вопросу об издании Путеводителя по отделению гравюр.

В 3 часа был на открытии Музея революции в Зимнем дворце. Перед открытием произнесли краткие речи П. Е. Щеголев, С. Ф. Ольденбург и М. В. Новорусский. Первый — об особом характере материала, обусловливающем самый характер музея, и о бедности материалов, второй — о том, что рядом с революционной деятельностью борцов за идеалы выявлена в музее их мирная культурная работа, и третий — представившийся как «музейный экспонат», о тех работах заключенных в Шлиссельбурге, которые попали в музей. Сам музей устроен довольно безвкусно, но материал интересный, безусловно, есть. Помещение дворца совсем не вяжется с экспонатами — хочется их видеть в очень простых светлых комнатах, а здесь дворцовая пышность сама по себе (и даже мешает!), а музей сам по себе.

Вечером награвировал opus 16-й (c альбомного рисунка «На Тосне») — пейзаж для заставки к «Бежину лугу».

С Кусей был нервный припадок. Получил письмо от И. И. Лазаревского.

Куся с Тамой уехали в Саблино. Я отправился на закрытие выставки 16-ти художников в Аничковском дворце. Познакомился там с Аркадием Александровичем Рыловым. После закрытия пошли в Европейскую гостиницу пообедать на остатки доходов от выставки. Помещение Европ<ейской> гост<иницы> отделано заново, шик! Европа! Поднимались по лестнице, покрытой ковром, залитой светом, чувствовали себя чуть не дикарями, попавшими в Париж… До того все отвыкли от всяких «культурных» тонкостей. Еще идя в Европ<ейскую> гост<иницу>, беседовал с П. А. Шиллинговским. Он сетует на падение (?!) интереса к гравюре в обществе; проектирует грандиозную выставку гравюры, к организации которой привлекает меня. Он очень заинтересовался тем магазином книг и эстампов, который проектирует «Аквилон» совместно с Комитетом популяризации. П. А. намерен выполнить в офорте всю свою серию «Развалин Революции» (акв<арель>) и хотел бы поддержки какого-нибудь издательства. Я указал ему на Ф. Ф. Нотгафта («Аквилон»).

Обедали мы в отдельном кабинете с балконом в общий зал. Было очень оживленно, весело и как-то очень бодро… Сначала шли тосты, пожелания и т. д. (Обед хороший, закуска, легкая жертва Бахусу, и все это на 14 человек обошлось что-то около 350 миллионов руб., прямо даром!) Беседа велась под звуки струнного оркестра б<ывшего> герц<ога> Мекленбургского (Кранц, Шифферблат etc). Бродский внес предложение, чтобы наша группа обратилась в Исполком с ходатайством о приглашении И. Е. Репина вернуться в Россию. Дебатировали вопрос со всех сторон и решили все-таки присоединиться к предложению Бродского (он, кстати, уже предпринял шаги в этом отношнии в Исполкоме). Был тост за А. А. Рылова, которому дня два тому назад (4.ХI по ст<арому> ст<илю>) исполнилось 25 лет с окончания Академии. Все шумно приветствовали юбиляра, «художника ветра» («Зеленый шум»).

Затем стали вспоминать разные эпизоды из художественной жизни — про Репина, про Академию, проч.

А. И. Кудрявцев вспоминал Репина, бывшего руководителем в худ<ожественной> школе кн. Тенишевой. Тогда он деятельно отдавался делу преподавания, не так, как впоследствии, в Академии. Он все время бывал на уроках, много показывал… Однажды как-то в мастерской возник разговор о старых мастерах, говорили о их значении и мастерстве. Обратились к И. Е., чтобы узнать и его мнение. Он подошел с точки зрения альфы и омеги академической премудрости, то есть так называемых категорий, ставившихся за достоинство рисунка. Репин призадумался… Да! И в прежние времена были большие мастера, напр. Микеланджело, это огромный талант, как рисовал человека, как знал тело и умел компоновать…Да, это 1-я категория.

Ну а Рафаэль? Рафаэль… Да, это тоже хороший художник. Конечно, тут могут быть различные мнения и вкусы, но он тоже умел рисовать. Ему тоже, пожалуй, можно поставить 1-ю категорию.

Леонардо да Винчи, произносит кто-то. Репин подумал, помолчал и оценил его всего только 2-й категорией. А «Тайная вечеря»?.. Да, «Тайная вечеря» очень хорошая картина, 13 человек и все в разных позах и положениях, хорошая картина… (пауза)… а все-таки 2-я категория.

А. Б. Лаховский вспоминал Репина в Академии. Это было время, когда у него были нелады с Академией. Относился он к своим обязанностям вяло, небрежно. Раз в неделю он приезжал из Куоккала и бегло просматривал работы 60 человек его мастерской, почти не делал указаний, ничего не поправляя… Обход совершался всею толпой учеников, переходивших вместе с И. Е. от мольберта к мольберту (за профессором обычно находился староста мастерской). Однажды Репин подходит к одному из этюдов (модель — цыганка). Гадость! Гадость! Фу, какая гадость! Чей это этюд? Мой — был ответ старосты (Чахрова). Что ж, ничего, ничего! Хорошо, так, так, работайте!.. Монеты (на костюме) очень хорошо написаны…

Как-то в мастерской возник вопрос о том, что было бы желательно устроить выставку работ учеников Репина. Репин отнесся к этой мысли сочувственно, говорил, что это может выйти интересно… Сказано — сделано, к участию были привлечены и бывшие его ученики (напр<имер>, Браз), но они плохо откликнулись. Староста Чахров говорил, что вещи найдутся — выставка будет! Устроили выставку в Рафаэлевском и Тициановском залах. Приехал Репин, осмотрел ее, а затем и говорит: «А знаете что? Лучше выставки не устраивать!» Так она и не состоялась! Картины есть — выставки нет!..

Попутно вспомнили Чахрова, его бездарную «программу». Оказывается, этот бездарный «maitre» сейчас написал колоссальную панораму на тему Октябрьского переворота в Москве. Сейчас он ее привез в Питер, в багаже она «потянула» что-то свыше 60 пудов! Воображаю — шедевр!

А. И. <Кудрявцев> вспоминал время начала своей карьеры. Наивным провинциальным юношей он приехал держать экзамен в Академию. Силушки мало, самомнения и надежд — масса! Заставили писать натурщика. А. И. раньше никогда не писал и, конечно, «застрял» — ничего не выходит… Подходит к нему один из державших экзамен, Сепп, и советует сбегать к Митрофанову купить неаполитанской желтой (у А. И. ее не было) — «и так прямо на спине чистой ею и пишите». Но и неаполитанская не помогла — А. И. провалился. Попал только на следующий год. В Академии он подружился с Сеппом, который был ужасным чудаком. Особенно забавна история с его программой. Перед выступлением на конкурс Репин потребовал, чтобы ученики представили эскизы. Подходит к нему Сепп и говорит, что не согласен с его мнением. «Почему?» — «А потому, что эскиз — это есть интимная вещь, которую художник не должен до поры до времени предъявлять на суд публики». — «Что же, это может быть и так», — сказал И. Е. Так Сепп и не представил никакого эскиза и работал над своей программой у себя в мастерской, никому ее не показывая. Настало время выпуска. Обход Репиным мастерских конкурентов. А. И. надо было видеть Сеппа, и вот, идя по коридору, он видит, что Репин выходит из его мастерской. А. И. — туда. Просит показать картину, тот соглашается. А. И. поглядел и ахнул, стоит — ничего вымолвить не может, настолько его озадачила картина, на которой изображен был всадник, сидящий лицом к хвосту лошади… Наконец А. И. спрашивает: «А Репин видел? Ну и что же, как она ему понравилась?» — «Кажется понравилась, — как всегда, флегматично говорит Сепп, — он сказал: „Вот так штука!“»

А. И. Кудрявцев рассказал про скандал, случившийся в одном собрании (банкете) во времена ректорства Адр<иана> В<икторовича> Прахова. Прахов попросил слова и начал с того, что недавно один археолог открыл и прочел египетскую стелу. Содержание ее оказалось почти дословным вариантом лафонтеновской басни «Педагог и розга». Речь в ней шла о той чудодейственной розге, кого она коснулась, из того выходил толк, кого нет — из того ничего не получалось. После такого выступления Прахов предложил тост за тех профессоров Академии, у которых есть чудодейственная розга, и часть аудитории зааплодировала, но раздался и свист. Кое-как все угомонилось. Слова попросил Манганари. Речь его свелась к тому, что слова Прахова — позор, а аплодисменты им — еще пущий позор (это были дни свобод 1905 г.), свистал — это я. Крики: довольно, довольно! Но Манганари разошелся и заключил такою речью: «Удивляюсь студентам, аплодирующим и не протестующим подобным речам, особенно перед всей собравшейся здесь сволочью!»… При этом он снял с себя пиджак, швырнул его вдоль стола (посыпались рюмки, тарелки)… и заявил, что уходит из Академии. На другой день, действительно, подал прошение об увольнении.

По этому поводу Лаховский рассказал аналогичный эпизод, имевший место на чествовании Репина обедом, после выставки в Таврическом дворце. После ряда хвалебных тостов и спичей встает кто-то и произносит полную иронии речь о том, что неизвестно для кого трудился Репин, что искусство у нас так мало ценят, «предлагаю все холсты Репина переделать в онучи»… Тут встает взволнованный подвыпивший сильно Разумовский и заплетающимся языком с плачем выкрикивает: «Что же это такое? Мы чествуем великого И<лью> Е<фимови>ча, здесь его оскорбляют публично… на онучи! На онучи его Иоанна Грозного!» Крики: довольно, успокойтесь! Но оратор не унимается и начинает буянить, и пришлось выводить его силой (в чем принял участие скульптор Симонов).

Когда инцидент улегся, Репин произнес с задумчивостью: «Это у нас в России всегда так кончается!»

Лаховский вспоминает, как один-единственный раз Репин рисовал при учениках. Моделью служил кобзарь. Репин воодушевился, вспомнил Малороссию, попросил лист бумаги и начал рисовать. Рисовал робко, чуть дотрагиваясь до бумаги, затем стал все больше и больше вырабатывать — и вышел дивный рисунок. Репин встал со словами: «Хорошо провел время».

Поводом ухода его из Академии послужил разговор с учениками; речь шла о том, что в Академии ученики не учатся компоновать и впервые приступают к композиции, выходя на конкурс. А причина тому — недостаток и отсутствие мастерских. Выступил Лепилов, сказавши, что вот профессора занимают колоссальные квартиры и мастерские, которые часто пустуют, а ученикам негде работать. Репин ничего не сказал, обиделся и тотчас подал в отставку. Лепилов был в отчаянии, прямо плакал. Но, конечно, этот разговор был только поводом для Репина уйти из Академии, а не причина.

Сычев рассказывал забавные подробности о том, как был написан великолепный портрет Вл. В. Стасова в шубе. Сычев встретил на выставке Стасова и выразил свой восторг перед портретом Репина. «А знаете, как был написан этот портрет? — говорит Стасов. — Прихожу я раз к И. Е., а он пишет собаку. Увидев меня, он говорит: „Становись!“ Снимает шпателем свежую подготовку и на этом холсте пишет меня. Когда я шутливо запротестовал, что, мол, не кобель, Репин вымолвил: „Все равно — собака!“»…

Особенно ценил сам Репин портрет Беляева (Русский музей). А. И. Кудрявцев по заказу Музыкального общества сделал копию с этого портрета. Стал смотреть на портрет. «Да знаете, как он почернел, а ведь вначале был светлый, сверкал… Бриллиант на кольце так был написан, что прямо сверкал. Когда портрет был за границей, то в одном немецком журнале появилась карикатура на него. Был изображен Беляев и весь портрет был исчиркан лучами света, исходившими от бриллианта» (А. И. Кудрявцев).

Сколько во всех этих рассказах смеси талантливости с непроходимою обывательщиной (Белкин).

Руднев припомнил собрание в О<бщест>ве Куинджи, где Репин делал свой доклад о проекте памятника Толстому и о своих воспоминаниях о Толстом. «Да! Толстой был великий человек! Очень великий! Я его хорошо знал, а впрочем, я рассказываю очень плохо, м. б., вам скучно, так те могут не слушать и уйти». Голоса: просим! просим! Всю свою речь Репин прерывал этими «м. б., скучно?». Наконец Куинджи, сидевший с ним рядом вымолвил: «Говори Илья, мы все тебя слушаем!» («Эпос!» — восклицает Белкин.) Далее Репин развил свой нелепейший проект памятника на каком-то озере. На всем острове соорудить полушар (вторая половина — отражение в воде) и наверху поместить «льва с головою Льва Толстого»!

Лаховский сообщил интересный факт. Его картина из академического музея на днях продана с аукциона. Когда он спросил у С. К. Исакова, как это могло случиться, то тот ему объяснил возможность этого факта очень просто: вероятно, продана из какого-нибудь клуба, куда мы давали картины для украшения помещений…

Вспоминали профессора Творожникова, его словечки: позолотистее, посеребристее, ничего не выражающие.

Лаховский рассказал ряд анекдотов из поездки этого лета в Псков.

Пишет он этюд на одной из улиц. К нему подходят двое мастеровых, смотрят, затем один из них обращается к нему с вопросом: «Господин-товарищ, вы как это снимаете Псков, в профиль или воопче?!.»

Другой раз он работал на реке (Пскове?). Был тихий вечер, работать можно было всего ½ часа—40 минут, а потому он дорожил каждой минутой, а тут как на зло мальчишки с другого берега стали кидать в воду камни, разрушая зеркальную тишь воды и ясное отражение… Сначала он просил, потом прикрикнул и, наконец, стал ругаться… Ничего не помогало. Мало того, один из мальчишек выехал на лодке и еще больше возмутил воду. Сеанс был загублен. Придя на другой вечер к тому же месту, А. Б. <Лаховский> увидел одного из своих вчерашних врагов, мальчика-еврея, и говорит ему, что если бы он не был еврей, по-еврейски, то он его убил бы. Мальчик вскинул на него глаза, в которых он прочел нечто вроде изумления или испуга. Мальчик быстро юркнул домой, во двор. Вскоре из дома вышла старуха-еврейка в сопровождении мальчика. «Э! Да он же еврей!» И они доверчиво и с сочувствием стали следить за его работой. Молчание. А затем восклицание еврейки: «Ой, да у него — золотые руки!»…

Однажды, как всегда, около него собралась толпа зевак, среди них — двое в кожаных куртках с револьверами. Последние вскоре ушли. Тогда один из оставшихся с явным озлоблением по адресу ушедших, стал распространяться о том, что, мол, вот захотели всех сравнять. Нет! Всех не сравняешь! Вот человек образованный, сколько часов стоит на одном месте и проверяет, стоит и проверяет. Разве наш брат неученый сумеет это сделать, поди-ка, сунься (и т. д. в этом роде!).

Другой раз его зрителями была парочка — он и она. Лаховский работает, как всегда, не обращая на них внимания. Слышит сдержанный шепот женщины — пойдем, мы опоздаем, уж теперь такой-то час, а нам надо быть тогда-то. Подожди! Снова молчание и снова повторные приглашения уйти и ответы мужчины — погоди! Наконец Лаховский не выдерживает и советует уйти, а что завтра могут увидеть результаты его работы. «Да, уйди, а где тебя завтра искать?!»

Вспоминал Лаховский свою поездку в Псков на этюды еще в бытность свою в Академии. Ездили они вместе с Бродским и Горбатовым. Сначала все шло гладко, а затем начались придирки со стороны полиции, подстрекаемой лавочниками. Вызвали в полицию. Полицмейстер, отрекомендовавшийся любителем искусства, ловко намекал им о желании получить от них какой-нибудь этюд, но они его «не поняли», и все-таки выдал им необходимые документы в дополнение к командировочным свидетельствам из Академии. После этого все городовые почтительно брали под козырек и даже разгоняли толпу слишком назойливых зрителей.

Этот эпизод напомнил Ильину аналогичную историю в Тамбове, где его отец занимал видное положение. Он был дружен с передвижниками (это были 70-е годы), и они просили его посодействовать устройству их выставки в Т<амбове>. По этому поводу он поехал к местному полицмейстеру. Тот отнесся сочувственно, отрекомендовавшись… меломаном. Дальше зашла речь о Петербурге, и тут полицмейстер не захотел ударить лицом в грязь и стал восторгаться Невской перспективой, где все двухэтажные здания!..

Говорили о новой книге Анциферова «Душа Петербурга». Очень хвалили ее. Белкин только удивлялся, что автор не привел очень важного стихотворения М. Волошина, где, в сущности, чудесно суммированы все выводы самого Анциферова. Речь перешла на неподражаемую единственную красоту Питера. Рылов вспомнил одно-единственное лето, проведенное им в Питере, когда он поработал с упоением, изучая краски летних закатов. Белкин указал на тот особенно красивый эффект весеннего неба, когда оно к закату все окутывается золотистыми кружевами, — в Париже больше металлу, золота с серым, какой-то пафос былого величия.

Рассказывали о занятиях А. П. Остроумовой у Уистлера. Когда ее спросили, у кого она занималась, и она назвала Репина, ответ был «не знаю». Затем Уистлер предложил своему помощнику (в Париже было отделение его мастерской, где руководил этот помощник и сам maître навещал) — отобрать у Остроумовой все «лишние» кисти и краски (оставить и того и другого по 3–4). За год работы А. П. Остроумова привыкла к обобщению и простоте выявления главного, и только тогда ее работы были признаны «удовлетворительными».

Еще рассказан был забавный эпизод с Горбатовым. Он писал в Пскове пейзаж с видом на одну из церквей. На его работу смотрел подвыпивший мастеровой. Смотрел, а затем выпалил: «Брось! Ничего не выйдет!» Повторил свой совет через несколько интервалов еще 2–3 раза. Художник не вытерпел и спросил, почему он так думает. «Говорю, ничего не выйдет! Брось! В прошлом году мы штукатурили эту церковь — и ничего не вышло». Рылов по этому поводу рассказал аналогичный случай с художником^{99} в парке Русского музея и те же советы бросить, что ничего не выйдет. Художник его просил не мешать. Тот побрел дальше и наткнулся на группу молодых людей, тоже писавших этюды, и рассказывает им, что только что уговаривал какого-то дурака бросить, т. к. у него ничего не выходит… «Мы знаем его, это наш профессор!»… (sic!)

Закончился наш обед. Вдели в петлицы астры, которыми был украшен стол, причем Белкин предложил считать астры нашим цветком!.. Решили устроить выставку и, чтобы связь не утратилась, собираться раз в месяц, хотя бы в помещении О<бщест>ва Куинджи или в Доме искусств. Первое собрание намечено на пятницу 30 ноября.

Проехал к Лавровым, где захватил Вадю, и вместе поехали домой. Дома печатал ор. 16 и гравировал дальше, сделав 5 различных etats. Спать лег только в 5 часов.

Да! С выставки украдены картины Сычева и Руднева.

Сегодня годовщина возврата собраний Эрмитажа из Москвы. К этому дню приурочено было открытие зал восточного искусства, на которое я не попал, т. к. «проспал после трудовой ночи»…

Куся с Тамой вернулись из Саблина, привезли котенка, на вокзале у них украли мешок с вещами, которые они везли из Саблина. Вместе с мешком пропали мои два летних этюда.

Заходил Шапиро, которому я показывал мои рисунки. Он продал Рыбакову свои работы, сделанные летом.

Был в Русском музее. Там было обычно долгое заседание Сов<ета> художественного отдела; присутствовал С. П. Яремич. Узнал на заседании грустную весть о кончине А. А. Коровина. Это был большой энтузиаст искусства, меценат благороднейшего типа, одушевленный идеей создать музей современной живописи и передать его городу. Мрачны были последние годы его «заката». Больной, тяжко страдавший от невыносимых сердечных болей, он производил впечатление человека, окончательно раздавленного судьбой. Собрания свои он сдал на хранение в Русский музей, и получить их оттуда ему было не суждено. Оторванный от любимого своего детища, больной, впавший в крайнюю бедность и голодный, он быстро догорал. Он, когда я видел его, производил уже впечатление двигающегося мертвеца…

Сычев докладывал о тех компенсациях, которые можно было бы сделать из музеев полякам взамен Публичной библиотеки (на 15 мил<лионов> руб. золотом). Оглашен был список картин (Котарбинский, Семирадский, Синаев-Бернштейн и т. д.), едва ли наберется по самой высокой расценке на 300 тысяч золотом. Сычев посильно сделал это. В качестве курьеза… «Сон» Синаева-Бернштейна он охарактеризовал как «любимую скульптуру новгородского архиепископа Арсения».

Говорили об экскурсиях, о недопустимости абсурдных объяснений разных гидов, вроде, например, одного, заявившего в Эрмитаже, что «египетские мумии через несколько времени превращаются в сфинксов!» (sic!)

Вечером был в заседании Кубу.

Был в Эрмитаже. Э. К. Липгарт показывал альбомный рисунок, сделанный им в Амброзиане. Он занимался там и в библиотеке, против него сидел библиотекарь монсеньор Ратти. Э. К. набросал его. Теперь — это новый папа Пий ХI. Эрнест Карлович показывал и его современную фотографию. Очень энергичное, умное и в то же время доброе лицо. Э. К. показывал снимок с его кошки ангорской породы. Это было чрезвычайно умное животное, чутко реагировавшее на различные настроения людей. Однажды у Л<ипгарта> была Сара Бернар, читала монолог из «L’Aiglon» Ростана со слезами и плачем. И вот кошка влезла к ней на плечо и стала лапкой гладить ее по лицу. Этот опыт проделывали до 3 раз. Наконец она будто поняла и обиделась подобным издевательствам над ее лучшими чувствами и перестала гладить артистку, утешая ее.

Жорж Верейский принес показать 1-е état своего ор. 1, деревянной гравюры «В парке». Вчера он был у А. П. Остроумовой-Лебедевой. Сначала он попробовал напечатать свою гравюру под ее руководством, но под конец несколько ее сдвинул. Потом А. П. сама отпечатала ему один оттиск, и затем уже Г. С. сам добился удовлетворительного результата. Дома он пробовал печатать темперой, масляной краской, но неудачно. Один из оттисков 1 état он подарил мне.

Г. С. в воскресенье и вчера был у Б. М. Кустодиева. Он уже сидит в кресле, чувствует себя значительно бодрее, был разговорчив и очень оживлен (м<ежду> пр<очим>, сбрил себе бороду, предварительно сам выстриг себе ее машинкой, что свидетельствует о том, что руки его вовсе не так плохи, как ему самому кажется вследствие его мнительности). На Г. С. он произвел впечатление значительно окрепшего, идущего к выздоровлению. Б. М. все жалуется на отсутствие в нем стремления к работе, отсутствие замыслов.

Рассказывая о своей беседе с А. П. <Остроумовой>, Г<еоргий> Сем<енович> сообщил, что за последнее время у ней все больше просыпается интерес и вкус к тоновой гравюре типа илл<юстраций> Доре к бальзаковским «Contes Drolatiques».

В 2 ч. было совещание в Картинной галерее. Предмет — отобрание для «товарного» (?) фонда картин, рисунков и гравюр по распоряжению из Москвы. Дело срочное, и завтра мы все будем работать по отбору дублетов гравюр и рисунков второстепенного значения.

Из Эрмитажа я, Бенуа и Ф. Ф. Нотгафт отправились к последнему на вечеринку «Мира искусства». Эта «среда» была особо торжественная — чествовали только что приехавшего с Кавказа Евг<ения> Евг<ениевича> Лансере. До его прихода Ф. Ф. «угостил» нас новинками — французская книга с ксилографиями. Этот род изданий там сейчас особеннно распространен. Очень недурны гравюры в книге François Couperin, «Les folies françaises ou Le Dominos», композиции Maxime Dethomas гравированы издателем Leon Pichon (a Paris). Иллюстрации к Рабле «Gargantua», Hermann Paul несколько провинциально-трафаретны и не конгениальны творению Рабле, впрочем, несколько есть удачных. Понимание деревянной гравюры как грубой довольно наивно и несправедливо по отношению к этому благородному способу.

Хороши очень цветные литографии Riviere.

Видел книгу «Леди Гамильтон» в изд<ательстве> «Аквилон», еще не сброшюрованную. Иллюстрации Белкина в стиле и манере деревянной гравюры очень хороши.

Е. Е. Лансере по нашей просьбе рассказал несколько эпизодов из его «одиссеи». В 1918 году он уехал из имения в Курской губернии, когда настроение населения стало тревожным. По дороге, в Грозном, ему с семейством пришлось быть свидетелем начала революционной вспышки, закончившейся пожаром грозненских нефтяных источников. Началось с того, что на вокзал, где остановился их поезд, были привезены трупы железнодорожников, убитых чеченцами. Возбуждение толпы ясно чувствовалось. Наконец кто-то стал держать речь о том, что чеченцы убивают русских, а наше правительство (тогда Временное) посылает воору-жение чеченцам. На ту беду, в составе поезда был вагон с патронами для чеченского полка, охраняемый часовыми-чеченцами. Они вызвали своих. Прибывшие офицеры с солдатами стали увещевать возбужденную толпу, в которой было немало солдат, возвращавшихся с фронтов. В ответ из толпы были сделаны несколько выстрелов по чеченцам. Они ответили залпом, и завязалась перестрелка, распространившаяся вскоре по городу в виде беспорядочной стрельбы. Пассажиры, и в том числе семья Лансере, взяв самое драгоценное из своего ручного багажа, покинули поезд и нашли убежище в прилегающей к городу казачьей станице. Обстановка, напоминающая Толстого, сторожевые пикеты, старики и юноши на часах… На другое утро они пошли на вокзал и, к своему изумлению, нашли свои вещи в вагоне совершенно нетронутыми.

Е. Е. сейчас живет в Тифлисе, где преподает живопись, заведует грузинским музеем и т. д. Осенью ездил в качестве «дипломатического курьера» в Ангору, где сделал много рисунков, акварелей, написать портрет Кемаля, на что у него было специальное поручение представителя Коминтерна Аралова, ему не удалось, т. к. тот был очень занят. Все же он сделал с него небольшой набросок, а по нему изготовил портрет. В Ангоре он был свидетелем интересных эпизодов. Настроение там чисто национальное и демократическое. (Традиционные фески заменены папахами, и сам Кемаль-паша носит такую папаху.) Очень они ненавидят англичан. На одном банкете с участием советских наших представителей было произнесено много тостов за турецкий народ и советский (sic!) народ. Один из присутствующих произнес любопытную речь (это было еще до разгрома греков турками!). Он рассказал басенку. При входе в один город лежал лев, около него вертелась собачонка, очень назойливая и задорная. Она то кусала льва за лапу, то в бок и т. д. Наконец она больно укусила его, и т. к. очень ему надоела, то он не выдержал и ударил ее лапой, так что только «мокро» от нее осталось, и тут же льву стало стыдно и противно своего поступка. И он так сказал всевидящему Аллаху: «Аллах, я виноват, что раздавил эту жалкую собачонку. Не мне бы, гордому царю животных, обращать на нее внимание, но она очень мне надоела и потому погибла». Вот так и мы раздавим этих пигмеев греков и тогда скажем тем, кто подуськивает эту собачонку: «Берегитесь, мы то же сделаем и с вами» (Антантой, англичанами). Речь эта имела бурный успех.

Видел Е. Е. и антианглийскую агитационную пьесу. Действия в ней никакого, но суть такова. Одна девушка, у которой жених на войне, расспрашивает вернувшегося с войны человека о его судьбе. Тот рисует ей картину зверств, чинимых англичанами, ослепление пленных едкими жидкостями, калечение ног и т. д. И вот, если она увидит такого слепого калеку, пусть знает, что это ее жених, изуродованный англичанами. Та ничего не отвечает, не плачет и уходит (и это всё!).

В Ангоре Е. Е. познакомился с одним стариком-поэтом и сделал его портрет. Поэт этот все время пишет оды, прославляющие подвиги турецкого оружия, пишет заранее, в ожидании побед. Придя к нему, Е. Е. удивился, увидев в комнате мирнейшего поэта-старика… пулемет. И тот на вопрос Е. Е., почему он у него, рассказал: когда греки были у самой Ангоры и она была близка к падению, Кемаль напряг все усилия, чтобы отстоять город. Поэт написал оду, прославляющую отражения турок (?) от Ангоры (в кредит, так сказать), и послал Кемалю. Когда греки были отогнаны, Кемаль прислал поэту в благодарность трофей — пулемет.

На обратном пути из Ангоры к приморскому городку на Е. Е. напали разбойники и ограбили его, отобрав бурку, часы, деньги и еще кой-что, к счастью не польстившись на его рисунки. Выехали они (с ним были дипломат. курьеры сов. правительства) на автомобиле, но тот, немного отъехав, сломался. Пришлось вернуться, причем они уже сели на 3 арбы и сначала дня 3 ехали в сопровождении жандарма; наконец он их покинул. Дня через 2 после того они были в красивой горной местности, ехали по шоссе, по которому шли, ехали довольно много мирных турок. Арба Е. Е. была сзади, он лежал и читал Анатоля Франса. И вот видит, что первые две арбы остановились, пассажиры сошли с них и беседуют с двумя, людьми, вооруженными ружьями, и еще третьим, с огромным кинжалом. Вскоре выяснилось, что это «экспроприаторы», они потребовали от них денег, патронов и оружия. Затем раскрывали чемоданы и мешки, брали все, что им нравилось, у спутников Е. Е., отобрали револьверы, которые те не пустили в ход, т. к. за деревьями им чудились прятавшиеся другие разбойники и, кроме того, на пригорке, невдалеке, виднелись какие-то путники (оказавшиеся впоследствии тоже пострадавшими от тех же самых разбойников). У Е. Е. хотели отобрать краски, т. к. один из грабителей заявил, что он сам хочет рисовать. Кое-что удалось отстоять, но все же часть красок и кистей пропала. Вообще, кое-что они упросили не брать, но если протестовали относительно более ценного, то грабитель делал вид, что взводит курки, и приходилось уступать. Раскрыли и дипломатическую почту, но, увидев пакеты, оставили их, затем погрузили все в бурку Е. Е. и удалились в лес.

По приезде в^{100} путники, конечно, заявили местным властям (жандармам), и те заявили, что разбойники немедленно будут пойманы. Офицеры вскочили со своих мест, стали пристегивать сабли и сказали, что будто бы сейчас же в горы выезжает отряд жандармов в 80 человек. Правда, Е. Е. на другой день видел одного из этих офицеров благополучно разгуливавшим по улице. Любопытно, что власти попросили описать разбойников, и Е. Е., который запомнил лицо одного из них, тут же нарисовал его, и один из «спецов» признал в нем известного разбойника. Был арестован также один из кучеров, везших путешественников. На нем было найдено много патронов. Скоро, однако, он скрылся из тюрьмы. По-видимому, он действительно был соучастником в разбое. Скоро им сообщили, что все разбойники убиты.

Когда правит<ельство> Сов<етской> Рос<сии> обратилось с требованием компенсации за грабеж, то получили в ответ требование каких-то компенсаций за грабежи турецких путников на Кавказе (ограблена была незадолго перед тем жена турецкого посланника). Тем дело и кончилось!

Затем Е. Е. был командирован в Москву, где должен был сдать свои работы на выставку 4<-го> Конгресса Коминтерна. Места там оказалось мало, и у него отобрали всего несколько акварелей, от портрета Кемаля категорически отказались… только не Кемаля, и просили товарищей из Госиздата воздержаться от помещения его портрета (о таковом намерении им сообщил Е. Е. Лансере).

Возвращаясь домой, ехал на траме вместе с М. В. Добужинским и Черкесовым. М. В. рассказал два анекдота из своих вильненских впечатлений. Раз он рисовал, сзади обычная толпа еврейских ребятишек, правда, всегда очень милых (когда М. В. кончал, обычно слышались возгласы: приходите к нам, пожалуйста, еще). Вдруг просовывается чья-то рука, указующая на какие-то места рисунка, и слышится голос: «И здесь у вас пропорции неверны!» — «А вы кто будете?» — «Я — ученик рисовальной школы (еврей). Мне думается, что здесь у вас совсем пропорции неправильны». Д<обужинский> благодарит: «Да, пожалуй…»

Другой раз он забрался в глухой, но очень живописный угол Вильны. Кругом никого. Но вот неожиданно сзади раздается голос: «Счастливый уголок! Уже 3-й художник его рисует!» Оборачивается. Вальяжный пристав с портфелем. «Ничего, ничего, продолжайте! Я не мешаю».

О. Э. Браз сообщил, что он обнаружил в одном из учреждений «самоснабжающихся» «благоприобретенным» имуществом картину Годлера «Косарь» (позднего его периода). Один из его знакомых служит в этом учреждении и имеет право приобрести несколько предметов искусства. Просил совета Браза, который, конечно, сразу указал ему на эту картину. Из разговора выяснилось, что эта картина принадлежала beaufrère’у^{101} Ф. Ф. Нотгафта. Любопытна была метаморфоза, происшедшая с Бразом… «Я, конечно, непременно хочу ее купить, чтобы… (запинка) она не пропала! Это мой друг, хотите, я куплю картину для вас (Ф<едора> Ф<едорови>ча)».

В Эрмитаже производили силами всего отделения работы по отбору рисунков и дублетов гравюр для «изъятия» по предписанию Москвы. Отобрали около 500 рисунков второстепенного и третьестепенного значения, правда, в большинстве случаев носящих громкие имена авторов — Карраччи, Тициан, Рафаэль, Рубенс, Пуссен etc.

С. П. <Яремич> рассказал о появившемся в продаже nature morte русского художника Лобова (1860-е годы), совершенно исключительного по художественному достоинству, избражены заяц, птичка, банка варенья, коробка спичек и проч.

Г. С. Верейский рассказал о небольшой черточке, характеризующей Щербова, когда ему приходилось быть в Академии во время сходки или волнения. Он спрашивал: «Что? Никого бить не надо?! — А не надо, ну тогда я пойду домой».

Вечером у меня был П. П. Барышников, говорили с ним о смерти А. А. Коровина. Он умер в воскресенье 19 ноября. Утром он был бодр и весел, приготовил майонез и хотел им угостить жившего с ним б. приказчика из магазина. Тот за чем-то вышел в соседнюю комнату и слышит падение чего-то тяжелого, кричит: «Что вы там уронили, А. А.?» Нет ответа. Бежит — находит его лежащим на полу, лицо замазано майонезом, который он в момент смерти держал в руках. Вскоре после этого пришел П. П. Барышников и застал своего друга еще на полу. Обмыли его, положили…

А. А. Коровин родился в^{102} г. Происходил из богатой купеческой семьи. Окончил курс коммерческого училища, еще в бытность воспитанником увлекся рисованием, лет 17–18-ти, по окончании училища брал уроки живописи. Впоследствии я сам был свидетелем, как он занимался под руководством Бориса Григорьева (рисунок), Вас<илия> Ив<ановича> Денисова и Шитикова. Всегда он стремился углубить свое понимание мастера и живописных приемов, вообще, на деле, на собственном опыте. Любил технику, увлекался фотографией, различными способами печати, цветной фотографией, сделав ряд ценных изображений и улучшений в этой области.

Собирать произведения русской живописи начал рано, сначала приобретя стадно Клеверов, Айвазовских etc. Серьезное и углубленное коллекционирование начинается приблизительно с 1904–1905 гг. Увлекся «Миром искусства», но не застывал на этой точке, шел к левым течениям. Его мечтой, уже почти вылившейся в реальные формы, было создание музея (было уже куплено здание на Вас<ильевском> остр<ове>), с тем чтобы передать его в ведение М<инистерст>ва народного просвещения. То, что было им создано, он желал передать народу. А. А. собирал фарфор, исключительно русский, бытовые фигурки (теперь в Русском музее). По натуре он был весьма непрактичен. Мнение некоторых о его «скупости» совершенно ошибочно, просто он слишком мало тратил на себя, у него не было к этому никакой потребности.

Похоронен А. А. Коровин на Никольском кладбище Александро-Невской лавры во вторник 21 ноября. Народу было немало, но все из делового мира, были коллекционеры Кук, Шимановский. Художников не было. Не было сделано объявлений в газетах, и о его смерти почти никто не знал.

Умер А. А. в значительной мере от тоски по погибшему делу всей его жизни; питался последнее время, благодаря своему брату, сравнительно неплохо.

Для личности А. А. Коровина характерно следующее событие, имевшее место месяца 3–4 тому назад. В Петербурге проездом за границу была его жена, хорошо устроившаяся с одним богатым «евреем»; узнав о бедственном положении А. А., она предложила ему материальную помощь, но он отказался, сказав, что никогда в жизни не возьмет денег от женщины, лучше умрет с голоду.

В Эрмитаже (в нашем отделении) работала местная комиссия по отбору рисунков для их «изъятия» под председ<ательством> Алекс<андра> Ник<олаевича> Бенуа. Я подобрал все отобранные рисунка по порядку №№.

Вечером у меня был Вл. К. Охочинский, очень просил написать для № 11/12 «Среди коллекционеров»; придется поработать.

Прочел Майн Рида — «Затерявшаяся гора».

В Эрмитаже продолжалась работа по отбору рисунков и подсчету; отобрано рисунков (около 500) и гравюр на сумму 82 200 руб. В золотых рублях. Вечером у нас были Верейские, по дороге к А. С. Боткиной, которая сегодня именинница. У нас с Жоржем состоялась мена, он от меня получил офорт Джонкинда «Закат на море», а мне дал 2 гравюры Хирошиге из серии «Мосты-фейерверк», офорт К. Бега, «La vache qui pisse» Klein’a и Лондонскую литографию H. Monier 1824 г. «Рыбный рынок».

Прочел роман Майн Рида «Квартеронка». Вечером от 3–9 дежурил в Эрмитаже.

Работал в Русском музее с Д. И. Митрохиным, начали выставку рисунков в витрины (П. Соколова акварели к «Мертвым душам»). Там были К. А. Сомов с семейством и Е. Е. Лансере. Е. Е. показывал рисунки Шарлеманя, который стал работать гораздо лучше. Очень хорош его кавказец. Е. Е. получил от московского Госиздата заказ на литографированный альбом своих ангорских рисунков.

Вечером у меня был П. П. Барышников, сообщил, что А. А. Коровин родился в августе 1870 года. Фарфор он собирал «между прочим», — фарфор для него покупал П. П. Барышников, но сам А. А. относился к этой части своей коллекции с меньшим уважением, часто цена казалась ему высокой, и он упускал очень хорошие вещи, предлагавшиеся рублей за 200. В его все же очень хорошей коллекции около 500 фигурок были пробелы, особенно эпоха Екатерины II и Павла I.

Вечером написал некролог А. А. Коровину для «Среди коллекционеров».

Был в Эрмитаже. С Г. С. Верейским и С. М. Зарудным прошли на вернисаж выставки этюдов Е. Е. Лансере (в ОПХ), устроенной Н. Е. Добычиной. Этюды сделаны чрезвычайно разнообразными приемами (акв<арель>, гуашь, карандаш и пр.). Он их сделал во время своей осенней поездки в Ангору. Многие из них замечательны по мастерству.

Утром был в Русском музее (работа по устройству выставки рисунков). Было совещание Художественного отдела, где освещалось положение дел в музее и взаимоотношения отделов, обсуждали план реорганизации. Из музея с П. И. Нерадовским и Д. И. Митрохиным пошли на собрание «Мира искусства». Ф. Ф. Нотгафт поделился новинкой — книжкой, изданной в Хабаровске группой художников с участием, м<ежду> пр<очим>, Львова. Называется сборник офортов. Напечатано на скверной оберточной бумаге. Вместо офортов она напечатана с досок линолеума. Мы все долго смеялись этой новой неведомой манере гравирования «офорта на линолеуме» (!!! sic!!!). М. В. Добужинский высказал остроумное предположение, что авторы, вероятно, усердно «заливали» свою работу водкой… (отсюда и офорт!). Е. Е. Лансере передал Г. С. Верейскому новую книгу профессора А. А. Сидорова с «трогательной» надписью — вся книжка гравирована на «буке и пальме» (как значится в послесловии, называется «6 портретов»). Награвированы 6 портретов Дюрера, Греко, Рубенса. гр. Ф. Толстого, К. Брюллова и Ван Гога. После каждого портрета сонет в ужасающей, безвкусной рамке. Как рамка, так и текст гравированы, буквы кривы, косы, знаков препинания не видно… Столь же кошмарен и текст.

Обсуждался вопрос об участии о<бщест>ва в заграничной выставке (в Америке), «устраиваемой Мекком и К°», который предложил образовать Петербургскую группу о<бщест>ва «Мир искусства». Решено принять in corpore^{103} состав членов «М<ира> и<скусства>» и намечен список возможных участников «М<ира> и<скусства>», к<ак>, напр<имер>, А. А. Рылов и др. Состоялась баллотировка Щекатихиной-Потоц-кой в действ<ительные> члены «М<ира> и<скусства>» с отрицательным результатом, но решено произвести перебаллотировку ввиду того, что члены не были предупреждены повестками о выборах. Остался пообедать у Ф. Ф., вместе с Е. Е. Лансере и Г. С. Верейским, а оттуда с ними же прошел в Эрмитаж на ночное дежурство с А. П. Келлером и Крыжановской.

Келлер, как всегда, рассказал несколько курьезов из своего обширного запаса. Напр<имер>: при устройстве Отдела прикладного искусства М. Д. Ф<илософов> и Келлер шутя замкнули в шкафу Мишу Лорис-Меликова, и он с грустной миной сидел среди блюд Палисси. В это время пришла Добиаш-Рождественская, которой А. Н. Кубе показывал выставку. «Вот здесь у нас эмали! Здесь — изделия Б. Палисси!!! — Tableau!»

Как-то раз Философов и Келлер обнаружили, что шкаф со слоновой костью не заперт и замок испорчен, они сказали это Альфреду Николаевичу. «Ну, господа, — отвечал он, — уж если украдут слоновую кость, — мы против этого бессильны!»

При сверке описей изъятого серебра из Зимнего дворца и направленного в Р<усский> м<узей> работал представитель Финотдела еврей Зибель, б<ывший> наборщик, выдающий себя, конечно, за метранпажа, человек абсолютно несведущий и элементарно даже необразованный. Ему диктуют: 2 тарелки-бисквитницы. Он пишет «две тарелки неполные». — «Почему же вы пишете „неполные“». — «Ну вы же сами говорите, что они без квитницы (??!)».

Анекдот из Николаевского времени. Как- то один сановник ехал со своей дочерью-институткой в экипаже, и та прочла на заборе крупно написанное слово, наиболее популярное в этого рода «литературе». Отец, не смущаясь, ответил: «Это повелительное наклонение от глагола хо-вать!» Чем дочь его и удовлетворилась. Когда это узнал имп<ератор> Николай I, то вынул из кармана табакерку и отдал ее находчивому генералу, произнеся «повелительное наклонение от глагола ховать».

Получил от Ф. Ф. только что вышедшую книгу — поэму Чулкова «Мария Гамильтон» с иллюстрациями В. П. Белкина. В. П. сделал мне на ней надпись.

Из сведений о заграничных художниках. Театр Балиева «Летучая мышь» сейчас в Америке, где «делает хорошие дела», там же в театре работает С. Ю. Судейкин, у которого дела также блестящи, и он вызывает в Америку Бориса Григорьева.

Был дома, утомленный после ночного дежурства, из-за этого не удалось попасть на заседание О<бщест>ва «16<-ти>» и Общины художников. Вчера с Ф. Ф. установили формат книжки «Бежин луг» и решили прибавить еще 1 большую картину и 4–5 маленьких виньеток в тексте.

Вечером наметил себе виньетки и иллюстрации для «Бежина луга».

декабрь

Утром после получения пайка в Эрмитаже. Видел Жоржа, который пригласил нас с Кусей и Олю к ним завтра. Говорил с И. И. Жарновским относительно участия его в «Среди коллекционеров». С. П. Яремич передал мне забавный рассказ Б. К. Веселовского об академике архитектуры Померанцеве. Как-то он был в связи с одной «бабой» и затем, когда она ему наскучила, разошелся с ней, но она не так-то легко сдалась и продолжала осаждать его, тогда он прибег к оригинальному способу отделаться наконец от нее. Он купил и снялся в гробу, в виде покойника, а снимок отправил неугомонной своей любовнице. Та обиделась на Померанцева за такую грубую «шутку», но он объяснил ей значение снимка, который ей должен был показать, что Померанцев умер для любви к ней.

Еще анекдот про А. Н. Кубе. А. Н. ведет довольно оригинальный дневник, где, между прочим, тщательно отмечает все… обиды, нанесенные ему кем-либо. У него была большая дружба с В. К. Макаровым (Гатчинским), но затем стали пробегать «черные кошки», повлекшие затем разрыв. Разрыву предшествовало письмо А. Н. Макарову, где тот детально по дням перечислял все обиды и недружелюбные поступки В<ладимира> К<узьми>ча по отношению к нему. Вообразите себе изумление В. К. Макарова такой изумительной «памяти» и пунктуальности Альфреда Николаевича.

Затем я прошел в Русский музей, где работал по устройству выставки рисунков передвижников, вернувшись домой довольно поздно. Познакомился с гравером Костенко. Вечером написал письма И. И. Лазаревскому и А. И. Кравченко и переписал свою статью-некролог А. А. Коровину для «Среди коллекционеров».

Работал в Русском музее. Вечером был у Верейских, где была и Оля, весело провели время. Г. С. уже начал исправление своей гравюры «В парке» (ор. 1 ксилограф<ия>). У Верейских был М. В. Добужинский, приносивший свою коллекцию гравюр Ходовецкого, мы ее рассматривали, затем М. В. произвел любопытный опыт проведения диагонали в квадрате, глядя в зеркало, но не смотря на бумагу, писания тем же способом алфавита и проч. Получалось нечто невообразимое. Масса было смеху.

Был дома. Чувствовал себя больным (флюс и озноб), день пропал. 1-й день платного доступа публики в музеи, цена 1 милл<ион> рублей.

Работал в Русском музее (отчет и выбор рисунков для экспозиции). Был в Поощрении худ<ожеств>, где купил Gavarni «Masques et visages» за 12 м<иллионов> руб. Встретились с Е. Г. Лисенковым и условились о дележке купленных совместно гравюр. Вечером у меня был В. К. Охочинский, которому я сдал письмо И. И. Лазаревскому и статью-некролог А. А. Коровину. В. К. рассказал, в какую двойную калошу он сел на последнем заседании О<бщест>ва экслибристов. Завед<ующий> книж<ным> маг<азином> Госиздата Б. упомянул о новом кн<ижном> знаке поэта Логинова, а Савонько пояснил, что это «известный пролетарский поэт», кот<орого> вы, вероятно, читали, на что у В. К. вырвалось «и отплевывались», но тут же он сообразил, что Б. — из Госиздата и, вероятно, в приятельских отношениях с Логиновым; тогда, нагнувшись к соседу справа (Рославлеву, урожденному Рабиновичу), сказал: «Вот я отлично помню, что о жидах говорить не надо (в О<бщест>ве их несколько), а о пролетариях забыл!» (но тут же почти моментально сообразил, что сосед его еврей!..).

Работал в Русском музее; между прочим, сегодня в работах принимал участие А. Б. Лаховский. Когда кончились работы, П. И. Нерадовский, Д. И. Митрохин и я разговаривали о художниках; П. И. делился своими воспоминаниями о времени своего учения в Школе живописи в Москве и, между прочим, о Сергее Коровине. Это был человек крайне замкнутый, даже угрюмый, но превосходной души человек; по характеру он являлся полной противоположностью своему брату Константину. К себе и другим он относился крайне строго, работал он в тиши, никому почти не показывал своих работ; над своей «Сходкой» он работал чуть ли не 10 лет, как говорит П. И., «штудировал скелет сквозь полушубок» (образец этой раб<оты> в собр. А. А. Коровина). Не менее строго относился С. Коровин и к работам учеников, даже начинающих, постоянно был недоволен и очень строг, почему ученики его побаивались и часто даже не любили, но как и учитель он был превосходный, т. к. добивался серьезного отношения к искусству и действительно приучал к работе. Говорили про Крамского, про его портреты соусом (ужасающие по фотографичности), которые он делал в несколко часов, иногда по несколько в день, до изнеможения (о котором он упоминает в своих письмах). М<ежду> пр<очим>, он сделал целую галерею таких портретов для изв<естного> коллекционера Дашкова (для него также работали В. Васнецов и др.).

Пришел домой усталый, — воспрянул духом и отдохнул, рисуя нашу кошку (сделал 18 рисунков).

Утром с Кусей смотрели в музее кв. № 32, где сейчас живет С. И. Руденко и которая назначена мне. До позднего времени работал в Эрмитаже, отбирали «левые течения» и «Мир искусства». Д. И. Митрохин, не особенно-то долюбливавший Пастернака, вспоминал, что его любимым выражением, когда он объяснял ученикам, было: «Работайте гвоздем, гвоздем», а натуру ставил «винтом…»

Из музея прошли с Д. И. Митрохиным на собрание «Мира искусства», по дороге я купил № «Москвы» с моей статьей о Кравченко (3 мил<лиона> руб.). Говорили о гравюрах А. И. Кравченко, от которых положительно все в восторге. Жорж обменялся с Сомовым, ему дал книгу с гравюрой Домье, а от него получил японскую гравюру приму.

Вечером проектировал букву «Б» для «Бежина луга».

Сегодня вместе с Д. И. Митрохиным проделали огромнейшую работу по отбору экспонируемых рисунков «Мира искусства» и примыкающих групп, графиков и «левых течений», и я подобрал листы по витринам. Окончил работу в 8 часов вечера и проехал к маме на именины. Вышла моя книга о Митрохине.

Жаркая работа в Русском музее. Я подобрал выставку графиков (турникет). П. И. Нерадовский сообщил любопытную историю пожертвования графиней Орловой ее портрета кисти В. А. Серова; она передала свой портрет музею при непременном условии, чтобы он никогда не висел в одной комнате с Идой Рубинштейн. И вот сейчас это условие нарушено самым «безжалостным» образом. Мало того что этот ее портрет висит неподалеку от Иды Рубинштейн, но под Идой висят еще 2 ее портрета и 3-й в этой же зале (рисунок Бакста).

Съездил домой пообедать и снова поехал в музей, где работал до часу ночи (подклеивал рисунки графиков на картон в большой турникет). Петр Иванович ходит очень довольный мною, мы с ним ходили и балагурили. Он, увидев консоли треножников в вестибюле, сказал, что недурно было бы на одном из них поставить В. Д. Замирайло, а на другом, прибавил я, Е. С. Кругликову… в виде почетного караула на вернисаже.

П. И. подошел ко мне, когда я подклеивал митрохинские рисунки к «Дафнис и Хлоя», он вполне разделяет мое мнение об «эротике» Д<митрия> И<сидорови>ча и о его умении рисовать человеческую фигуру (а особенно «от себя»). Показывая на Хлою, он ужасался: «Ведь это гадость, а не нежная, невинная Хлоя, а форменная блядь!..»

Открытие нижнего этажа Художественного отдела Русского музея. Утром пошел в музей, последние штрихи. В 2 часа состоялось (на этот раз торжественное, с речью Н. П. Сычева) открытие. Народу было очень много. Разговоры, критика. Многие недовольны развеской. Юл<ия> Евстаф<ьевна> недовольна, как помещен Б<орис> М<ихайлови>ч (действительно, нельзя назвать развеску удачной). Ф. Ф. Нотгафт разделяет ее мнение. Особенно не одобряет Степан Петрович, называющий это устройство «загубленный ХIХ век». Правду сказать, помещения нижнего этажа темны, совсем непригодны для экспозиции; света очень мало, да и день-то пасмурный, усугубляющий «будничное» настроение зрителя.

Получил письмо от проф. А. А. Сидорова с приложением его книги «6 портретов», или, как все читают, «С портретов» (я уже писал о ней). Надпись дружеская, но сухая, зато письмо, видно, полно обиды за мое молчание и даже упреков, почти выговора.

Вышел каталог выставки Нарбута, который я еще не получил; издано очень красиво. Кирнарский предложил мне от Академического издательства написать книгу о Русском издательском знаке. Условились увидеться в понедельник в 4 часа.

Мои именины. Вечером у меня были мама с А<лександром> Вас<ильевичем> <Корвин-Круковским> (Оля больна и не могла прийти) и Ст<епан> Петрович Яремич. С С. П. мы говорили о моем положении в Эрмитаже и Русском музее, о невозможности продуктивно совмещать службу и там и здесь. Он поддержал мое решение уйти в отставку из Эрмитажа. Очень грустно это после 13 лет работы там, но нельзя объять необъятное; с Музеем я теперь буду связан и территориально и служебно (особенно с уходом в отставку Д<митрия> Исид<оровича>), и, кроме того, и сам материал мне ближе, менее разработан и открывает широкие горизонты для изучения.

Был в Эрмитаже. Был разговор о новой развеске в Русском музее. Все очень одобряют экспозиции рисунков, относя честь и заслугу на долю Д. И. Митрохина и мою.

Из Москвы приехали Грабарь, Эфрос, Машковцев, Романов и Трапезников с особыми полномочиями отобрать из Эрмитажа, Русского музея, Музея Академии художеств и загородных дворцов картин для московских музеев, Третьяковской и вновь организуемого Музея западного искусства (б<ывший> Музей Александра III). Рум<янцевский> музей расформировывается и частью отходит в Третьяковскую галерею, а другая в новый музей. Рум<янцевский> музей остается чисто научным учреждением (библиотекой).

Был в Академическом издательстве, показывал свою коллекцию издательских знаков, отобрали из них наиболее художественные и условились об издании книги с моим текстом. Гонорар — 1 миллиард рублей.

Ночью дежурил в 1-й раз в Русском музее, нарисовал вестибюль.

Купил книгу Лазарева «Взгляды О. Шпенглера на искусство». Было заседание совета Худ<ожественного> отдела; решили завтра чествовать П. И. Нерадовского.

Ночное дежурство в Эрмитаже, говорил с С. Н. Тройницким о москвичах. Подход к серьезному делу «изъятия музейных ценностей» у них чисто московский по своей нелепости и некультурности, граничащей с психологией «налета». В части претензий к Эрмитажу их desiderata^{104} можно охарактеризовать так: взяли «Apollo» или Вермана, отобрали десяток имен и пожалуйте по списку по 1–2 произведения, — ни идеи, ни разумного обоснованного плана. С. Н. видит в этом столь слабую их сторону, которая открывает возможности больших споров.

Читал книгу Лазарева о Шпенглере.

В Русском музее чествовали П. И. Нерадовского, чай с сластями, булкой и печеньем и… речами. П<етра> И<ванови>ча долго ждали. Он пришел «умученный» москвичами. Положение в музее гораздо серьезнее. Претензии распространяются на картины не «в общей форме», а на конкретные произведения. Аппетиты очень солидны, достаточно упомянуть «Смолянок» Левицкого, «Пастушку» и «Автопортрет» Венецианова etc. Позиция москвичей, особенно Грабаря, совершенно непримиримая и даже вызывающая, вплоть до угроз. (Не хотите добром, так мы, мол, найдем другие способы разговора!)… После нашего «пира» состоялось заседание Комиссии с москвичами при участии Ерыкалова, А. Н. Бенуа, С. Н. Тройницкого, П. И. Нерадовского, Н. П. Сычева и Н. П. Черепнина.

За столом во время чая беседовал с Н. А. Околовичем и Б. Т. Крыжановским о технике живописи. Н. А. сообщил, что передвижники были абсолютно безграмотны в смысле техники и знания материала. Так, например, холст с масляной грунтовкой выглаживали, натирали тальком и затем писали, т. е. употребляли тот способ, который применяется в фотографии, когда желают отделить впоследствии эмульсию от стекла, при такой системе после высыхания краски она очень легко начисто отстает от холста. Не считались с химическими соединениями пигментов красок etc. «Ночь» Куинджи (сейчас в музее) совсем не то, что было сначала. Это была довольно светлая картина — вечер. Сейчас она превратилась в сапог. Был на собрании «Мира искусства». Вечером у меня были П. П. Барышников и Я. А. Шапиро. Наконец попал домой, разделся и лег спать по-человечески (оделся в понедельник, два дежурства подряд и только на 3-й день вечером смог раздеться).

Оттепель невероятная, все растаяло — ни пройти, ни проехать. Опять ночное дежурство в Русском музее (в понедельник в зачет пропущенного во время работы по устройству галереи, а сегодня потому, что моя фамилия начинается с буквы «В», — так объяснила мне М. В. Кальфа, наш делопроизводитель).

Снова мороз, и изрядный, на улицах очень хороший каток, падающие прохожие, сломанные руки, пробитые черепа etc. Был в Эрмитаже, откуда вышел с Г. С. Верейским, он отправился сговариваться относительно сеансов портрета к «директорше какого-то банка», желающей иметь портрет с новой, гладкой прической, которую та стала носить, потому что «очень много перхоти в голове».

Вечером поехал в Институт истории искусств, где я, М. В. Доброклонский и Е. Г. Лисенков делили между собою нашу покупку гравюр. «Арбитром» был Г. С. Верейский. Мы изобрели любопытный способ, устраняющий всякие споры. Каждый пишет на билете гравюру, которую желал бы иметь, в случае столкновения интересов тянется жребий, оставшийся за флагом, зато выбирает любую из оставшихся и т. д. Было очень весело, оживленно и гладко. Сначала столкновения пожеланий не было, а затем участились. Это показало отчасти различие вкусов, а затем выбор по абсолютной ценности.

Вернувшись домой, долго с Кусей смаковал свое сокровище, пока получил 52 листа.

Был в Русском музее. С П. И. Нерадовским просмотрели список претензий московских налетчиков на скульптуру Академического музея, в основе довольно забавный принцип; выбрано по каталогу все, что репродуцировано (!!). К 2 часам пошел в Эрмитаж, где застал всех своих сотоварищей по вчерашнему дележу гравюр за исследованием своих листов. По-видимому, все удовлетворены, разлакомились и ничего не имеют против повторить подобную же покупку в ближайшем будущем и вообще организовать клуб любителей гравюры.

Из Эрмитажа пошел в Русский музей на заседание Художественного отдела, которое должно было начаться ½ 4-го. Прождали около часу. Прибежал запыхавшийся Н. П. Сычев и просил задержаться. П. И. Нерадовский и Бенуа еще на заседании в Эрмитаже. Заседание, по словам Н. П., историческое. Алекс<андр> Н<иколаевич> Бенуа прочел замечательное открытое письмо москвичам, где с чрезвычайной обстоятельностью и основательностью разбил в корне все их притязания, называя их действия вандализмом и варварством. Это было досье глубоко культурного человека и крик души художника. Он сравнивал вырывание из живого тела собраний таких ансамблей, как «Смолянок» с изъятием из Станц Рафаэля какой-нибудь одной фрески «для пополнения другого музея». Москвичи сначала были как будто озадачены, но затем осмелели и заговорили очертя голову. Не говоря о том, что они цинично приняли на себя звание вандалов и варваров, дальнейшее их поведение было совершенно чудовищным. Говорить логично с ними совсем нельзя, т. к. для них логика и разум необязательны. Грабарь, например, договорился до таких перлов, что «как художник он признает такие изъятия недопустимыми, но… тем не менее они не отступят от своих требований, пока они не будут удовлетворены». Позиция Эрмитажа хоть и очень прочна и с твердым отклонением некоторых частей все же их как будто удовлетворила, но отпора со стороны Русского музея и Бенуа в вопросе о русском искусстве они, по-видимому, не ожидали. Характер прений, по словам Н. П. Сычева, был совершенно невозможный и безнадежный, масса уверток, передержек и чисто шулерских приемов обнаружила всю бездну между культурою Петербурга и московским варварством.

Потом была у нас в ожидании П. И. общая беседа. Н. П. Сычев рассказал забавный анекдот про историка Барсукова (со слов С. Ф. Платонова). Как-то Барсуков был на каком-то торжестве с молебствием и в присутствии «Высочайших» особ. Явился он в мундире с орденами, волосы были завиты в коки. На него обратила внимание Мария Федоровна и спросила одного из сановников, кто это, — тот объяснил, на что императрица заметила, что он очень похож на «Евгения Онегина» (sic!) и, должно быть, очень порядочный человек. Вскоре Барсуков получил от этого сановника письмо, где тот излагает свой разговор о нем с императрицей и ее отзыв о нем. Барсуков был очень доволен, бегал с этим письмом и всем его показывал со словами: «Посмотрите, что обо мне говорит ее величество!»

Другой раз он показывает одному высокопоставленному лицу на некоего молодого человека и спрашивает: «Не правда ли? Он похож на Гоголя?» — «Да, похож!» — тогда Барсуков с гордостью изрекает: «Мой секретарь!» (Николаев).

Пришли П. И. Нерадовский и А. Н. Бенуа, измученные и голодные (А<лександр> Ник<олаевич> за заседанием ел яблоко). Мы приветствовали Александра Николаевича за его выступление и поддержали его своею солидарностью. Был доклад П. И., мы вынесли ряд постановлений о некоторых картинах, часть из них признали возможным выдать, а относительно других принципиально возражали, например относительно «Смолянок» Левицкого, «Пастушка» Венецианова, рис<унок> Врубеля «из античной жизни» и др.

Дежурил в Русском музее. Народу было очень много. Беседовал с Лаховским и Н. П. Сычевым. Лаховский познакомил меня с художником^{105}, учеником Кардовского, он вспоминал выставку в Академии, кажется, в 1904 году «Мира искусства». Перед открытием ученики Академии прошли в залы. Там застали профессоров Репина, Ковалевского и еще одного, фамилию которого он не запомнил, и вот Репин явно вызыающе по отношению к ученикам Академии глумился над картиной Врубеля, говоря, что он писал ее «детским говном» (буквальное его выражение), Ковалевский и другие сочно гоготали. Такое же издевательство имело место по отношению к Борисову-Мусатову (что, мол, так напишет любой ученик худож<ественной> школы и проч.).

Я заметил любопытное явление. Молодежь быстро минует залы нижнего этажа и прямо проходит к футуристам. Их наличие, несомненно, действует растлевающим образом. Слишком легок успех.

Оказывается, по словам Н. П. Сычева, Татлин (и Пунин) очень недоволен залою нового искусства, что же они такое выставили — ведь это Академия (sic!!). Мимо Серова он прошел, закрыв глаза рукой… Вот так, жалкий кривляка!

Из музея поехал к Б. М. Кустодиеву. Он, бедняга, лежит в постели уже вторую неделю. 3 дня он сидел, и снова открылись у него пролежни. Кира, Кока Бенуа, Черкесов заканчивают сегодня роспись трактира «Ягодка» по эскизам Б<ориса> М<ихайлови>ча. На днях открытие. Б. М. доканчивал этюды уже лежа в постели, с невероятными трудностями — бедный страдалец! Я много ему порассказал художественных новостей. Грабаревская история его очень возмутила и взвинчивала особенно потому, что это исходит от художника. Художник не может быть подлецом, тогда он перестает им быть. Так высоко Б. М. ставит самое звание художника.

Утром ходил с Кусей в Русский музей, осматривали квартиру. Вечером у меня был П. П. Барышников, которому показывал свои гравюры (52 листа, полученные от раздела купленной коллекции).

В Эрмитаже продолжается битва с москвичами, идет перманентное заседание. Видел Олю, она мне сообщила, что ее детям объявили, что в этом году у них «не будет елки, а будет праздник зимнего зеленого дерева», это совершенно аналогично тому, что сейчас в школах нет русского языка, а есть «родной язык», нет истории, а «обществоведение», естествен<ной> истории, а природоведение etc. Говорил со Ст<епаном> Петр<овичем> <Яремичем> и Нотгафтом. Ст<епан> Петр<ович> был у Бенуа и застал там Замирайло, который просил дать рекомендательную записку на выборы Щекатихиной, которую он упорно проводит в члены «Мира искусства». Ф. Ф. «это надоело». Оказывается, Щекатихина собирается за границу; у нее с Билибиным, которого бросили 2 или 3 жены, забавная почтово-телеграфная переписка. Недавно ею получена телеграмма такого свойства: «Soyez ma femme Bilibin»^{106}. После утвердительного ответа, кажется, высылка документов etc.

Утром я получил письмо от А. И. Кравченко со вложением 18 оттисков его ксилографий к «Повелителю блох» Э. Т. А. Гофмана. Листы, где нет шрифта и орнамента, очаровательны. Вечером ответил наконец ему и А. А. Сидорову. Кравченко послал оттиски с 8 своих досок. Был В. К. Охочинский, принес мне № 10 «Среди коллекционеров». В. К. сообщил, что его шурин В. К. Изенберг состоит пайщиком трактира «Ягодка», расписываемого по эскизам Б. М. Кустодиева Кокой Бенуа, Кирой Кустодиевым и Черкесовым. В. К. очень не хвалит исполнение — «нет кустодиевской изюминки». Да! между прочим, Б. М. обещал прислать мне приглашение на открытие этого кабаре. Охочинский собирается писать о Б. М. Кустодиеве (по поводу открытия «Ягодки». Просил меня просмотреть его статью).

Утром был с Кусей в Русском музее, но выяснить с ремонтом пока ничего не могли. Прошел оттуда в Эрмитаж. Л. Н. Углова в волнении, очень хочет попасть в печать: передала мне свою рукопись «О рисунках Ходовецкого и Шелленберга в Павловске» (забракованную для эрмитажного сборника); просит просмотреть, дать отзыв и, если возможно, устроить в «Среди коллекционеров». Ее вывела из равновесия моя заметка о ее докладе в 10 № «Ср<еди> кол<лекционеров>».

Я наводил справки по Dutuit о целом ряде гравюр.

К ½ 5 отправился к Ф. Ф. Нотгафту на собрание «Мира искусства». Я был первым, вскоре пришел В. Д. Замирайло, с которым мы поговорили. Он собирался за границу и пишет одному своему знакомому французскому художнику (знавал его еще в Киеве), просит найти ему работу. В. Д. думает там и скончать дни свои; «там есть Pere Lachese — там я и сложу свои кости». Сейчас он приступает к работе над заказанными ему иллюстрациями к «Жакерии» П. Мериме и «Собору Парижской Богоматери» Гюго.

Пришли Ф. Ф. Нотгафт и В. К. Охочинский. Интересные данные о Г. К. Лукомском, сообщенные В. К. Охочинским. Лукешка продолжает раздувать свою славу. Так, в Берлине он сделал 3 театральные постановки, сейчас поехал в Рим и по возвращении оттуда устраивает выставку своих работ с палладиевских построек. Вышла монография о Лукомском (sic!), полился панегирик. Совершенно невероятные «объяснения» Лукешки о чудовищных ошибках в тексте его каталога к выставке «L’art Russe» в Париже. По его словам, текст своей статьи он дал на просмотр и корректуру Палеологу, затем, т. к. печатать книги в Париже оказалось значительно дороже, чем в Берлине, он и заказал его какой-то берлинской типографии. И вот тут-то и вскрываются «козни немцев». Т. к. французы до сих пор не печатают у себя ни одной строчки по-немецки, то… немцы вздумали отомстить и «умышленно» уснастили текст Лукомского (почему-то не Палеолога и не Reau) самыми чудовищными опечатками. Подумаешь! Не везет бедному Лукомскому, все это пало на его голову.

Говорили, что «Среди коллекционеров», по-видимому, чахнут; причина — издание отдельных книг. Между прочим, предположено издание еще одной книги В. Я. Адарюкова об… ex libris’ах, кажется, о «редких»? русских книжных знаках. Действительно, это становится отвратительным. Ф. Ф. приходит положительно в ярость и требует декрета, запрещающего говорить, печатать, etc., об экслибрисах.

Когда собрались (были А. П. Остр<оумова>-Л<ебедева>, Добуж<инский>, Радлов, Митр<охин>, Нерад<овский>, Замирайло, Белкин, Н. Е. Лансере, Ф. Ф. Нотг<афт> и я), рассматривали последние книжн<ые> новости, журналы «Книга и революция» и «Печать и революция», в последней большая статья, конечно… «профессора» Сидорова с массою репродукций (между прочим, воспроизведен мой Кузмин). Радлов предложил основать общество «Назад к искусству». Его девиз — довольно читать современную стряпню «профессоров» об искусстве, томительную скверную жвачку, довольно и писать, самое благородное — это молчание и работа в искусстве. Много шутили и смеялись по этому поводу. В шутку Н. Э. предложил взимать штраф за произнесение имен Сидорова, Адарюкова, Голлербаха и Лукомского. Тариф такой же, как за плевки и окурки на Николаевском вокзале (1 милл<ион> руб.). «Ну, скажем, Сидорова приравнять к плевку, Адарюкова — к окурку»… За прибавление титула профессора ставка штрафа удваивается.

Потом разговор перешел на воспоминания об академической поре. А. П. Остроумова ставит очень высоко как учителя В. В. Матэ, по ее словам, он был очень отзывчивый на все прекрасное человек, отношение к ученикам своим самое внимательное, он умел подсмотреть в каждом то индивидуальное, к чему тот стремился, и способен и умел развить эту сторону. В душе он был «настоящий художник». Н. Э. Радлов подал реплику. Он припомнил, как однажды Матэ показал ему свой этюд маслом, писанный им одновременно с Серовым (его этюд тоже принадлежал Матэ). Показывая, он, видимо, желал обратить внимание Н. Э. на «достоинства» своего этюда, разбирал его и «скромно» заметил: «Ну, конечно, я ведь не колорист», а потому недостатки понятны и простительны. Затем, когда стал разбираться в самом рисунке, то и тут высказал сам себе приговор: «Ведь я, знаете ли, не рисовальщик!» (sic!)

Н. Э. вспоминал процесс формирования и пополнения мастерской Матэ. Когда в Академии заводилась какая-нибудь бездарность, которой грозило увольнение, то Матэ неожиданно для всех начинал расхваливать и брал в свою мастерскую, чтобы хоть как-нибудь заманить в нее (обычно там были 2–3 человека). На это А. П. <Остроумова-Лебедева> возразила, что, пожалуй, именно это и показывает педагогическое уменье Матэ, — что он с негодным материалом все же всегда умел достигать положительных результатов. В этом отношении противоположностью ему был И. Е. Репин. Время пребывания в его мастерской А. П. вспоминает с ужасом. Репин был совершенно равнодушен к работам и талантам учеников. Никогда он не умел увидеть человека талантливого, он его не чувствовал. Поразительна эта его нечуткость. Еще ужаснее тягостное свойство Репина — это захваливание. Захваливание в большинстве случаев прямо-таки «оскорбительное» для человека чуткого. Так, напр<имер>, он самого бездарного ученика начинал сравнивать с… Веласкесом, с Гальсом… На душе становилось тягостно, неловко и прям-таки мучительно стыдно, главным образом за самого И<лью> Е<фимови>ча.

Белкин, со слов Бобровского, рассказывает характерный случай с Репиным в их мастерской. Раз Репин делал обход и, подходя к каждой вещи, начанал ахать и восхищаться… Да ведь это прелесть, замечательно, совершенный Веласкес… Тур окончен и он сам, ничего не замечая, начал обход снова, т. е. остановливался перед картинами, которые, следовательно, только что расхваливал и превозносил до небес… и — о чудо! Из его уст полились потоки почти непечатной ругани. Нет сил передать то «тяжелое» чувство, мучительное и стыдное, которое овладело всеми свидетелями этой сцены.

Часть учеников просили его показать, как надо писать, и никогда он не делал этого, мало того, начинал отвратительно самоуничижаться. Ну как же мне вам показывать, ведь Х пишет, как Веласкез, У — как Гальс… Тем и кончались попытки «сближения» с профессором.

Примером тому, насколько Репин, по словам А. П., был непонятен, черств к свом ученикам, и именно к наиболее талантливым, может служить случай с Малявиным. Одно лето Малявин поехал на Афон и привез оттуда много этюдов, между прочим, огромные холсты портретов монахов, больше натуры, написаны они были ужасно, и товарищи недоумевали, что сделалось с Малявиным?! Пришли в ужас, решили, что его надо спасать, и вот группа наиболее чутких и способных, среди них А. П. и К. А. Сомов, пошли к Репину, чтобы попросить его подействовать на Малявина, раскритиковать его работы, направить его на верный путь. И вот буквально ответ Репина: «Знаете ли, искусство всегда просит жертв, много ли из вас, талантливых в Академии, в молодости превращались в настоящих талантливых художников. Нет! — единицы. Большинство — это жертвы для того, чтобы выросли немногие великие и, м. б., Малявин такая же жертва и нет смысла его „спасать“, если судьбой ему назначено погибнуть, то пусть гибнет!» И это он говорил об одном из самых даровитейших, если не самом талантливом из своих учеников!..

А. П. вспоминала время своего ученичества у Уистлера в Париже. Перед выступлением на конкурс она поехала в Париж, захотела заняться живописью у Уистлера. Экзамен заключался в писании натуры. А. П., памятуя репинскую манеру, стала «лепить» фигуру, работала с увлечением, старалась, и ей казалось, что работа идет успешно. Она ждала похвалы… и вопреки ее ожиданию — порицание Уистлера. Он ее спросил, у кого она училась. — У Репина. «Не знаю такого, не слышал!» И далее совет забыть все, чему училась раньше. Сам ее не стал учить, а отдал на попечение своей старшей ученице, та отобрала у нее все краски и кисти, дала ей всего 4 кисти и 7 красок, среди них ни одной красной, ни одной желтой и зеленой, и так она работала ½ года, до тех пор, пока У. не похвалил наконец ее за ее живопись.

Сам Уистлер появлялся в мастерской один раз в неделю. Приезжал в своем экипаже, всегда во фраке и цилиндре, очень «интересный», с седым коконом в волосах, всегда оживленный, розовый; видимо, он употреблял тогда морфий. Внимательно смотрел работы, разбирал, говорил интересно и увлекательно, иногда читал целые доклады — всегда блестящие и интересные. К А. П. относился очень хорошо и был очень доволен ее успехами. Требовал гладкого письма. Приглашал А. П. в Америку, даже писал ее родителям, но это не осуществилось. Трогательно его внимание к А. П. Она заявила его помощнице, что не владеет английским языком, и вот всякий реферат Уистлер давал перевести и дарил А<нне> П<етров>не. У нее до сих пор сохранились записки Уистлера.

Уистлер держал студию только 3 года, а потом охладел к педагогике и прекратил свои занятия с учениками. А. П. показывала У. свои опыты гравюр и графики, и он советовал ей ни у кого не учиться, а совершенствоваться и добиваться успеха самостоятельно, вглядываясь лишь в великие образцы.

Рассматривали присланные мне А. И. Кравченко его гравюры к «Повелителю блох», которые все очень одобряли (за исключением шрифтов и декоративных виньеток). По этому поводу Ф. Ф. Нотгафт передал свой разговор с Абрамом М<арковичем> Эфросом о московских ксилографах. На похвалы Ф. Ф. по адресу Кравченки Эфрос полупренебрежительно заметил: «Что Кравченко? Таких Кравченко у нас в Москве — десятки (??) Вот Фаворский — это художник! Совсем другое дело! Это вы, петроградцы, восхищаетесь Кравченко, а мы им нисколько не гордимся!» Здесь сказалось типичное московское отношение к высокому искусству. Отношение формальное и предвзятое. Узость их взглядов объясняется стремлением ценить в произведениях искусства исключительно материальную сторону и формальные методы творчества. По этому поводу Д. И. Митрохин совершенно верно заметил, что фатальна судьба Петербурга и Москвы, нам приходится учить все время Москву, а затем самим же брать под защиту их собственную точку зрения, которую они начинают отрицать слишком радикально. Так и тут. Сначала Москва отстаивала в искусстве «нутро» против петербургского мастерства и «уменья», а сейчас Питеру приходится зищищать душу против чисто внешнего формального понимания сущности искусства. Очень тонко это подмечено.

В частности, о Кравченко не могу не сказать, что в произведениях его сказывается не только замечательный мастер, знаток своего ремесла до его глубины, но и человек с тонкими переживаниями, с высокой культурой. Его гравюры — это чрезвычайно насыщенные произведения, выявляющие всю полноту и мастерство художника, изощренную его душу. Культура в его произведениях сказывается слишком широко и в смысле духовном и в чисто художественном (культура рисунка).

Затем речь зашла о художнике Невядомском, который недавно в Варшаве убил только что избранного президента на открытии салона. Оказывается, что Невядомский — воспитанник петербургской Академии художеств. А. П. Остроумова его отлично помнит, он был в Академии в одно время с нею. Вспоминается следующая история. То было во время погребения Александра III. Его везли мимо Академии, и в этот день академистов не допустили в здание Академии, между тем ректор Бруни продавал билеты на окна в Академии чуть ли не по трактирам Вас<ильевского> острова. По этому поводу студенты устроили сходку где между прочим вскрывали темные стороны академического режима, и один из ораторов называл служителей «челядью ректора». Тогда выступил И. Е. Репин, напавший на оратора. После его речи сказала несколько слов А. П. Остроумова, обрисовавшая академические порядки. Ректор заставлял служителей подслушивать разговоры студентов и доносить ему; создавалась атмосфера шпионства и доносов, оскорбительная для студенчества. На другой день, когда А. П. пришла в столовую Академии, группа студентов приветствовала ее за выступление, с речью к ней обратился именно Невядомский, отмечавший ее глубоко товарищеское отношение. В ответ ему А. П. заметила, что «товарищеское» отношение она считает для себя обязательным и удивляется, что это вызвало столь неуместное «чествование». Невядомский был небольшого роста плотный мужчина и значительно более великовозрастный, чем большинство других художников.

Говорила А. П. о технике ксилографии, это последнее время наша излюбленная тема; А. П. вычитала у Papillon’а, что старые мастера употребляли резцы для медной гравюры и иногда для дерева, в качестве примера он приводил Сколари, который пользовался резцом в деревянной гравюре. Я сказал А. П., что мы с Г. С. <Верейским> уже установили это при рассматривании гравюр Сколари. Там ясно видно, что некоторые (правда, немногие) штрихи сделаны несомненно резцом.

Мы расспрашивали А<нну> Петр<овну> о ее впечатлениях от старой Академии. Она пробыла в дореформенной Академии один год. Для вступления требовался рисунок с гипсовой головы, условия очень легкие. Профессора были все старики вроде Виллевальде, ректора^{107} водили под руки два сторожа. Через год после «захвата» Академии передвижниками картина в мастерских совсем изменилась. В классах живописи в качестве натуры сидели какие-то торговки, стояли самовары (у В. Маковского), в классе Репина сидел пьяный старик, у которого текли слюни, и т. д. Натурщиков почти не было, остались только для упражнения в рисунке.

Ужасный бандитизм развивается в Питере, и особенно в наших краях. Сегодня в «Кр<асной>газете» есть известие, что бандиты ворвались в квартиру художника А. Б. Лаховского, ограбившие ее на 15 миллиардов руб. и связавшие прислугу. По этому поводу Радлов изрек, что он скоро оправится «ведь у него золотые руки!».

К 8 часам я пошел в Институт истории искусств, где Е. Г. Лисенков, М. В. Доброклонский и я закончили дележку купленных нами гравюр.

Дежурил в Картинной галерее Эрмитажа и делал кроки в свой альбомчик с посетителей. С Г. С. Верейским расшифровывали некоторые монограммы граверов на принадлежащих мне листах, и очень удачно.

Вечером я ходил в Академическое издательство для переговоров о книге «Русские издательские знаки», выбирали знаки, и я ознакомил со своим планом книги. Получил аванс в 500 000 000 р. Узнал, что в Академичском издательстве будет печататься книга Абрама Эфроса «Письма С. Щедрина» и Машковцева «А. И. Иванов».

Утром был в Русском музее, говорил с В. А. Гельстрем об отчете и плане работ на 1923 год. Заходил в книжные магазины, смотрел новинки. Потом пошел в Эрмитаж, где присутствовал на заседании совещания Картинной галереи по вопросу о притязаниях москвичей. А. Н. Бенуа доложил инструкции по разбору картин и рисунков с целью отбора для Москвы. Между прочим, он сообщил, что Питеру удалось вырвать инициативу в этом деле из рук москвичей, сначала они вели себя подобно Бренну, «кидали мечи на весы», угрожали, а под конец стали благодарить за то, что им дают… Между прочим, при отборе картин они попали впросак несколько раз. Между прочим, А. Н. Бенуа не решился им предлагать одного подозрительного Вувермана и бесспорно поддельного Тенирса, но москвичи именно их-то и облюбовали. Заходил в Дом ученых, получил паек.

Был в Русском музее, работали с Д. И. Митрохиным по составлению отчета за 1922 год и планом работ на 1923 год. Д. И. Митрохин получил письмо от А. Арнштама, в котором он посылает 4 новых своих издательских знака.

1) изд<ательство> журнала «Огоньки» (Берлин)

2) издат<ельство> «Кино» (Берлин)

3) издат<ельство> «Academia»

4) журнала «Театр — Theater» (Берлин)

Был в музее приехавший из Москвы издатель Алексей Григорьевич Миронов, с которым я познакомился. По поручению П. Д. Эттингера я навел для него справку о рисунках Мамонова — их в музее не оказалось. Миронов предложил мне написать для альманаха (под ред. П. Д. Эттингера) статью о каком-нибудь (?) художнике начала ХIХ века. Я пока наметил Алек<сандра> П<авловича> Брюллова. Купил себе <журналы> «Книга и революция» № 9–10, «Книга» № 5 и «Жур<нал> для всех» № 2.

Получил от И. С. Тезавровского (из М<осквы>) календарь кооператора на 1923 год, украшенный обложкой и многими рисунками покойного Василия Ивановича Денисова. Присылка эта меня глубоко растрогала. А. П. Иванов поделился со мной своими впечатлениями от беседы со знаменитым художником Д. Штеренбергом. По поручению Сычева он водил его по музею, не зная, с кем имеет дело, и только под конец узнал, какого высокого гостя он «гидировал». Ш. произвел на него очень благоприятное впечатление очень «скромного» человека; рассказывал, как в Берлине вздорожали… сапоги. Перед своей картиной он несколько смутился и выразил пожелание, чтобы она была заменена другой. А. П. рассказал Д. П. Штеренбергу о претензиях, высказанных Пуниным и Лапшиным по поводу развески «левых» (плохая окраска стен, смешение в одну кучу чистых живописцев (?) (Татлин, Фальк) и декораторов (?) (Альтман, Шагал, Школьник), и о их требованиях перевески. На это Штеренберг высказал свое мнение о ненужности перевески (одобрил ее) и определил Пунина как «женщину, влюбленную в Татлина», почему и советовал не принимать «близко к сердцу его критики».

Ночью в нашем доме, и даже нашем флигеле, был пожар, к счастью, вовремя локализованный прибывшими пожарными.

Редкость. Весь день пробыл дома. Написал письма И. С. Тезавровскому и А. А. Сидорову (последнему с приложением оттисков с моих гравюр).

Утром с Кусей ходили в Русский музей — ничего не добились с квартирой. Занимался с В. А. Гельстрем отчетом. К 2 часам пошел в Эрмитаж, где состоялось совещание в Гравюрном отделении по вопросу об издании Путеводителя по Отделению гравюр. Работу распределили между собой так: С. П. Яремич — введение (очерк истории эрмитажного собрания гравюр), Г. С. Верейский — техника гравирования и история нидерландской гравюры, я — история итальянской гравюры, Е. Г. Лисенков — французская и английская гравюра, М. В. Доброклонский — немецкая гравюра. Срок назначен к 1 февраля.

Вышел с издания «Аквилон» альбом Александра Н<иколаевича>Бенуа «Versailles», являющийся крупнейшим событием художественной жизни последнего времени. Я получил от Ф. Ф. Нотгафта именной экземпляр.

Подал заявление в домоуправление о моем выезде из дома.

Ночью дежурил в Эрмитаже с Ю. В. Татищевым и В. Ф. Левинсон-Лессингом.

Я просматривал по Hirth’y все касающееся итальянской гравюры и делал заметки; просмотрел тома I и II. Прочел вступительную статью Алекс<андра> Н<иколаевича > Бенуа к его «Версалю».

Утром после дежурства сидели болтали. Пришел Е. М. Придик, работающий в Чека по отбору монет для Эрмитажа. Про Е. М. острят, что днем он «сидит на Гороховой», «ночует на Шпалерной» (и даже в Доме предв<арительного> закл<ючения>, так как их дом 34 отошел к этому учреждению) и все-таки чувствует себя превосходно, даже… получает ак<адемический> паек «золотое обеспечение» и жалованье.

Прошел в Русский музей, где виделся с А. Г. Мироновым, которому передал письмо к А. А. Сидорову и каталог музея для П. Д. Эттингера. Условились, что я пишу для альманаха под ред. П. Д. Эттингера статью об Александре Брюллове к концу февраля.

Вечером всею семьей с А. О. Палечек были в школе (3-я гимн<азия> — 13-я сов<етская> шк<ола>) на камерном исполнении «Руслана и Людмилы».

(Купил: В. Невский «Современное искусство» и Влад. Воинова «Петроградское чудо».)

Весь день пробыл дома. Начали с Кусей работу по подготовке к переезду. Сняли ковры, посуду и пр<очее> в столовой и малой гостиной.

Вчера с А. Г. Мироновым говорили о его изданиях; он показывал мне очень недурные репродукции и образец текста из книги о Ноаковском (текст Эттингера). А. Г. подготавливает монографию о Феофилактове. Это, в сущности, совсем еще не старый человек (что-то около 40 лет), но уже совершенно «конченный». Современность вышибла его из колеи и душевное равновесие его совершенно нарушено. Это опустившийся и вряд ли могущий уже подняться человек. Таков же и Поляков, издатель «Весов». На них просто тяжело смотреть. Объясняется это, конечно, той повышенной, нервной и изощренной эстетической жизнью, которая отмечает всю атмосферу «Весов — Скорпиона». А. Г. говорит, что памятником кружка символистов, объединившегося вокруг Полякова, служат, с одной стороны, издания «Весы — Скорпион», а с другой — …целые горы бутылок, обнаруженных в издательстве, как своеобразный монумент оргий и опьянения происходивших в «Весах». Валерий Брюсов — также совсем уже погибший и разрушающийся организм, гниющий от сифилиса.

До 3-х часов диктовал Кусе 5-ю главу книги о Кустодиеве.

Остался дома. Куся продолжала уборку вещей. Я писал V гл. о Кустодиеве. Был Г. С. Верейский; изныл, несчастный, под бременем «Еврейских носов». Вечером диктовал Кусе продолжение главы V о Кустодиеве.

Утром ходили с Кусей в Русский музей, где выяснили все относительно ремонта нашей квартиры. Затем прошли в Дом ученых, где получили «золотое обеспечение» и хлеб. По дороге домой зашли на рынок.

Приходил П. П. Барышников. Приносил мне показать свои рисунки предполагаемого Tiepolo и Л. Бакста (дама на роликовых коньках). Говорили с ним о художниках. Между прочим, речь зашла о Н. Н. Сапунове. П. П. его отлично знал еще в Москве. Однако это было еще, кажется, в 1905 (?) году. П. П. жил тогда в Павловске; к нему приезжает С. Ю. Судейкин и сообщает, что Сапунов очень бедствует, живет в нетопленой комнате, болен и не имеет средств лечиться. П. П. едет в Питер, на Васильевский остров, и застает Сапунова действительно в ужасном состоянии — больной, голодный, без копейки денег; в комнате холодище. Всюду в беспорядке валяются его этюды, картины. П. П. вынул из бумажника 500 рублей и устроил больного художника бесплатно в немецкую больницу на Вас<ильевском> острове, когда он дал С<апуно>ву деньги, тот предложил ему: бери на выбор любую мою картину, — тут были чудесные вещи и среди них его знаменитый nature morte с вазой и цветами. Но П<етру> П<етрови>чу было как-то совестно брать с художника в столь трудную для него минуту какую-нибудь вещь, и он так ничего и не выбрал.

Характерно, что впоследствии Сапунов, словно позабыв обо всем, никогда ни одним словом благодарности не обмолвился, не предложил в подарок ни одной своей вещи. Между тем они часто и впоследствии с ним виделись, например у того же А. А. Коровина.

Почти такой же случай был у Петра Петровича с Чурленисом, незадолго до его кончины. Чурленис обратился за денежной помощью к Барышникову, и тот снабдил его 200 рублями, суммой, которая его вполне «устраивала». Взамен Чурленис предложил П. П. выбрать любую из его картин. П. П. приехал к нему, но… ничего не взял, т. к. ни одна из картин ему не понравилась… Чурленису он это совершенно откровенно высказал, заметив, что если впоследствии он напишет что-нибудь, что ему будет нравиться, то он охотно примет эту картину в виде компенсации. Но так и не пришлось Барышникову ничего получить от Чурлениса.

А Бурцев, тот действует иначе. У Сапунова он бы забрал за свои 500 рублей целую пачку эскизов и рисунков и не поморщился. Он откровенно пользовался тяжелым материальным положением художников и скупал их вещи буквально за гроши. Так, у Сапунова, Судейкина, а затем у Бориса Григорьева он скупал их работы, платил по пятерке (5 р.), по «красненькой» (10 р.), и художники любили его, считали своим благодетелем. Может быть, говорит Петр Петрович, они с известной точки зрения и правы. Так, Борис Григорьев говорил, что глубоко уважает Бурцева и считает его своим благодетелем. Бывали дни, говорил он, когда мне нечего было жрать, я намажу какие-нибудь пустяки, несу к Бурцеву и знаю, что он возьмет без слов — выручит. Благодаря Бурцеву я был сыт и не умер с голоду. А «меценатам» подавай «значительное», то, что им любо, нравится, и если на голодный желудок не сможешь угодить — умирай с голоду.

В А. А. Коровине тоже не было никогда способности использовать голодное и безвыходное положение художника, чтобы получить от него какое-нибудь произведение.

Сапунова и Судейкина П. П. знал в их раннюю пору, в эпоху «Золотого руна». Тогда же в Москве он хорошо был знаком и с Павлом Кузнецовым. Как-то раз П. Кузнецов зовет Петра Петровича в Абрамцево к Мамонтову. Жизнь в Абрамцеве, как у большинства московских меценатов, была самая нелепая, безалаберная. Примером этой безалаберности и нравов московской богемы того времени может служить следующая сценка во время этого посещения Абрамцева: на столе одной из комнат лежал альбом рисунков М. А. Врубеля, и вот Кузнецов, не стесняясь и мало обращая внимания на присутствие в комнате посторонних, подталкивает Петра Петровича локтем в бок и шепчет ему: «Выбирай… выбирай!» П. П. сперва не понял, но скоро уразумел смысл этого оригинального совета… П. Кузнецов откровенно сознался, что уже «забрал из этого альбома несколько рисунков то же, мол, делают и другие». И действительно, альбом уже почти на ¾ оказался опустошенным, и Мамонтов, по-видимому, относился к этому с философским равнодушием.

Я просил П. П. Барышникова, если он увидит Я. А. Шапиро, передать ему, чтобы он сходил в Академическое издательство со своими портретами еврейских деятелей, исполненных этим летом в Москве, т. к. я уже предупредил издателя о возможности такого визита Шапиро, и там заинтересовались его работами.

Шапиро, по словам П. П. Барышникова, сейчас много работает, сестра его, с которой он живет вместе, занимается шитьем, и они вместе борются за лучшее будущее.

На одном из последних аукционов П. П. гнался за чудесным альбомом литографий Beaumont’a, шел до 20 милл<ионов>, но оказалось, что он был забронирован до 30 милл<ионов> руб. и был «заказан» Александром Николаевичем Бенуа за 50 милл<ионов> руб. (прошел за 30 милл<ионов> руб. с небольшим).

Ходят слухи, что Платер хочет распродать свое собрание рисунков (будто ему предлагали 150 миллиардов, но он раздумывает). Недавно он продал своего Huber Rober’a за 5 миллиардов руб. (конечно, пропил!). Но через несколько времени купил очаровательную картину Жака «Овцы» за 450 миллионов.

По поводу недавнего случая с картиной Сапунова «Ужин Пьеро» с certificat’ом Платера, в подлинности которой усомнился А. Н. Бенуа и я (С. П. <Яремич> настаивает на ее принадлежности кисти Сапунова). П. П. Барышников отрицает также авторство Сапунова и рассказывает случай на одном из осмотров аукциона Дома искусств, где были поставлены 2 рисунка якобы Судейкина. П. П. сразу заподозрил авторство Судейкина, и когда эксперты пропустили их, он отозвал Ст<епана> Петр<овича> и обратил на них его внимание, и С. П. по зрелом рассмотрении также сделал это. Впоследствии Петру Петровичу удалось выяснить, кто является фабрикантом этих и им подобных «Судейкиных», это художник^{108}.

Весь день оставался дома, и с Кусей убирали квартиру для перевозки. Вечером был у Н. Н. Сидорова на совещании по поводу требования общего собрания возместить с членов домоуправления части суммы, уплаченной заводу. Решили отклонить это требование.

Весь день всею семьей работали по уборке квартиры. Кавардак такой, что «руки опускаются»!