Меч князя Буй-тура

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Выслушав вернувшегося в стан хана Романа Каича сотника Ярмила о всех перипетиях, случившихся в Посемье, прочтя послание супруги, Всеволод Святославич искренне порадовался за своего воеводу Любомира, оставшегося в живых и помогавшего княгине в защите Курска. Хоть и издали, из полона половецкого но благословил он и решение княгини оставить на курском столе сына Святослава.

«Что и говорить, разумно поступила княгинюшка. Сам бы так содеял».

И еще сильнее уверился в своем решении находиться в половецком плену до освобождения последнего русского дружинника, ушедшего с ним в Поле Половецкое.

«Я ввергнул их в беду, и мне должно их из этой беды выручить», — стало главной мыслью к действию курского и трубчевского князя.

Сотнику же, оставшись с ним наедине в шатре, молвил сдержанно, хоть и по-восточному витиевато — возможно, сказывалось долгое нахождение в половецком плену и общение с ханом Романом и его приближенными, а тут, как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься:

— Быть тебе, Ярмил, ныне подобно челноку, снующему в ткацком кросне между основами. И тянуть тебе нить утка от стана половецкого до терема княжеского, чтобы полотно возврата наших ратников в землю Русскую было добротно и без прорех.

— А кем мыслишь себя, княже, при таком невиданном досель кросне? — осмелился спросить сотник Всеволода. — Думаю, все же не ткачом…

— Если не ткачом простым, то мастером этого дела, раз Бог не дал быть князем свободным, — отшутился с легкой самоиронией Всеволод Святославич, вполне обжившийся в стане Романа Каича, благосклонно относившегося к своему именитому пленнику. — Или ты, сотник, против?..

Вопрос был щекотлив ответом. Но Ярмил не сплоховал:

— А как тебе, княже, заблагорассудится… для меня же ты всегда и везде — светлый князь русский!

— Смотрю, сотник, — улыбнулся, разглаживая доброй улыбкой морщины на челе, курский князь, — ты уж поднаторел в делах посольских, настоящим дипломатом становишься, как говорят латиняне.

Сотник Ярмил по простоте своей душевной не знал, что такое дипломат, слишком мудрено высказался князь: то ли хула в этом слове, то ли хвала, а потому оказался в растерянности, не ведая, как отвечать. Однако Всеволод Святославич, заметив заминку, поспешил успокоить своего «челнока»:

— В слове «дипломат» нет ничего зазорного для слуха и духа русского. Так у латинян самых разумных посланцев королей да князей величают, так что, сотник, не журись. А думай, как ладнее свою службу исполнить, да как друзей в половцах завести…

— Да на кой ляд нам друзья среди язычников? — уставился недоуменно на князя Ярмил. — Без них жили и дальше проживем.

— А на тот, — построжал ликом на недогадливость подручного князь, — чтобы порученное тебе дело сладить ладнее да быстрее. Чтобы меньше было препон всяких да противностей, на которые половцы большие мастера. С волками, сотник, жить — по волчьи выть! Так-то!..

— Прости, княже, — повинился Ярмил, до которого, наконец, дошла суть сказанного. — Не уловил. Видать, далеко мне еще до настоящего посла…

— …Дипломата, — подсказал Всеволод, видя заминку не столь понаторевшего в знании чужих слов собеседника.

— …Да, до настоящего дипломата, — принял подсказку сотник.

— То-то же, — попенял беззлобно Всеволод Святославич. — Впрочем, слово не о том… а о том, что нам не только необходимо связи дружбы заводить тут, но и дела делать.

— Это как? — Стал весь само внимание сотник Ярмил, даже бородку свою вверх задрал.

— А так, — поспешил с пояснением князь, — что надобно тебе, сотник, из Руси святых отцов сюда привести. Ведь монашку нашему, невесть как сюда попавшему, одному трудненько и с язычеством степным бороться и полонянам нашим помогать… Требуются люди куда более крепкие в вере и, главное, в толковании ее догм, чем монашек наш. Верно мыслю?

— Верно, — тут же согласился Ярмил. — Только, княже, как помнишь, я хоть и свободный ныне русич, но все же не волен сам по себе туда-сюда по Степи хаживать. Так можно и вдругоряд в полон угодить… А такого «счастья» что-то не хочется. Тогда уж лучше смерть!

— Можешь не печалиться, — усмехнулся Всеволод значительно. — Я и о том уже подумал. Пока ты хаживал с ханскими послами к княгине моей, я у Романа Каича грамотку для тебя исхлопотал. — Он порылся в складках своей епанчицы — недавнего подарка хана — и вытащил свиток пергамента. — Держи.

Сотник инстинктивно протянул десницу встречь князю — и в его длани оказался листок, испещренный непонятными значками, чем-то отдаленно напоминавшими глаголицу. Под письменами красовался треугольник с крестом в центре.

— Это пропуск тебе по всей Степи Половецкой с надписью по-половецки и личным знаком — тамгой — хана Романа. А вот эта грамотка, — Всеволод Святославич еще раз порылся в складках своей одежды и извлек на свет божий другой свиток, — уже от меня, чтобы не были задержки в земле Русской. С такими грамотками, сотник, сам черт тебе не страшен! И все теперь будет зависеть от твоей расторопности.

— Спасибо, княже, — смутился Ярмил, видя заботу князя, да так смутился, что очи, как снег по весне, влагой помимо воли его набрякли. — Да я в пыль расшибусь, но исполню все, что ты мне повелишь. Ей-ей, в пыль расшибусь…

— В пыль расшибаться не стоит, — грустно улыбнулся Всеволод, и в глазах его колыхнулось море тоски, — но дело же надо исполнять как можно точнее и быстрее.

— Спасибо, княже, — еще раз повторил растроганный до глубины души сотник. — Вовек не забуду милости твоей! Знай же, что вернее меня у тебя никогда не будет слуги.

— Отрадно слышать, сотник. Однако вернемся к делам насущным…

А время меж тем со дня пленения курского и трубчевского князя вслед за солнышком катилось вперед и вперед.

Красное лето сменилось осенью, буйство красок степного простора — серостью. Даже ковыль, набегающий из степи на стан как бесконечное, покрытое легкой зыбью море, не волновал своим подвижно-волнистым серебром. А горечь полыни, казалось, пропитала не только весь воздух, но и все окружающие предметы, всю живность. Небо из светло-лазоревого и высокого постепенно становилось темно-сизым, низким, давящим на земную твердь. А вскоре зачастившие дожди сменились первыми, еще робкими, белыми мухами.

Вежа хана Романа Каича с наступлением холодов откочевала подальше от порубежья с Русью, — половцы, наученные горьким опытом, очень опасались зимних нападений русских дружин. Полму и направили копыта коней своих поближе к синему морю, в земли бывшего Тмутараканского княжества. Тут было и потеплее и побезопаснее.

Впрочем, и здесь хан Роман соблюдал осторожность: опять выбрал место с двух сторон омываемое водами каких-то рек, что являлось доброй преградой для любого недруга и супротивника. Третья же сторона вновь была перегорожена арбами да телегами.

«Вот я и попал в Тмутаракань — безрадостно, с какой-то внутренней издевкой и даже злостью подтрунивал над собой князь Всеволод, расхаживая взад-вперед по утепленному шкурами зверей и войлоком шатру. — Правда, совсем не так, как в мыслях желалось».

Да, желалось-то по-иному…

Еще при брате старшем Олеге Святославиче, вспоминая наказ родителя своего, Святослава Ольговича, не раз помышляли они достичь града Тмутаракани. Да все как-то было не с руки: то распри с двоюродными братьями Всеволодовичами, то походы по воле Андрея Боголюбского.

Потом не стало Олега, и иные дела вышли на первый ряд, вновь оттеснив думки о походе в Тмутаракань на задворки памяти. И только несколько побед русского воинства над степными разбойниками в 1183 и 1184 годах по рождеству Христову вернуло и Игоря, и его, Всеволода, к мысли о Тмутаракани. Посчитали, что враг обескровлен настолько, что сопротивления до самой Тмутаракани не окажет.

Надеялись, что в Тмутаракани должны были помнить русских князей и открыть врата града при их появлении с дружинами. Ведь открывали же жители Тмутаракани врата не только перед Святославом Воителем, не только перед Святославом Ярославичем и его сыновьями, но и перед таким изгоями земли Русской как Ростислав Владимирович и его сын Володарь Ростиславич, как Давыд Игоревич. Причем последние были с малыми дружинами. Так почему же тмутараканцам не распахнуть врата перед дружинами северских князей, внуков Олега Святославича. Правда, прошло столько лет… Но что годы считать трудиться, ведь не кукушки же.

За зиму перед новым, 1185 годом, в городах Северской земли шли наборы в младшие дружины, на княжеских конюшнях овсом и пшеницей откармливались кони — комони, в градских кузнях чинилось старое и ковалось новое оружие, правились доспехи. Работой были заняты не только кузнецы да оружейники, но и шорники, ладившие конскую сбрую, и кожевенники, шившие исподнее под кольчугу, и сапожники, точившие сапоги для новых дружинников. Хватало забот и воеводам с сотскими да десятскими — обучали молодых, еще не набравшихся ратного опыта воев.

Всеволод с племянниками Святославом Рыльским и Владимиром Путивльским чаще находились в Новгородке, чем в своих стольных градах: судили и рядили с Игорем Святославичем, какими силами в Степь Половецкую идти, какие пути-дороги торить, брать или не брать с собой обозы и запасных лошадей.

«Для быстрого маневра заводные лошадки еще как бы понадобились», — говорил он, Всеволод, братцу Игорю. «Верно», — поддерживали его курский воевода Любомир и супруга Игоря, Ярославна, очень часто принимавшая самое непосредственное участие в тех беседах. «Обойдемся и без заводных, — отмахивался Игорь. — С ними одна морока будет. Коноводы опять же…»

И хотя такое рассуждение Игоря было не по нраву Всеволоду, но приходилось соглашаться со старшим братом, который всем младшим «в место отца».

В итоге всех бесед-переговоров решили торить путь не прямо через степь, хорошо известный как русичам, так и половцам, а по правобережью Дона, где стопа русского человека давно, почитай, с времен Святослава Храброго, не ступала. Правда, с тех же самых времен в одной из излучин Дона стоял русский град Белая Вежа, бывшая столица Хазарии Саркел — царский город. Но половцы еще в начале этого века «выжили» всех русичей из данного града и его окрестностей, а беловежцам пришлось искать себе приют в Черниговской земле.

К середине апреля воинство было готово выступить в поход на поиск Тмутаракани. В Новограде Северском, в Путивле и в Рыльске комонные дружины только и ждали клича от Игоря, чтобы начать движение для встречи в условленном месте.

Всеволодово же воинство, также сплошь конное, уже стояло в Курске, готовое по первому же его слову начать поход. Однако решили обождать еще одну седмицу, чтобы Игорь смог отметить день своего ангела в родном граде. И вот 23 апреля, на Юрьев день, после молебна в соборе, под благовест колоколов и шелест знамен Игорь тронулся в поход. А через несколько суток и Всеволод покинул Курск со своей дружиной.

5 мая они встретились на берегу Оскола. И здесь стояли двое суток, отдыхая, деля войско на полки. На полк северцев с князем Игорем во главе, на полк рылян, в котором старшим был князь Святослав Ольгович, на полк путивлян со своим князем Владимиром Игоревичем, на полк курян и трубчевцев. Отряд черниговских ковуев во главе с воеводой Ольстином составлял пятый полк. А шестой полк состоял из лучников, собранных из всех княжеских дружин. Именно им предстояло первыми вступить в сражение, на расстоянии осыпая врагов сотнями стрел.

Пока десятские и сотские расставляли по местам воев, пока воеводы рядились, какому полку идти в челе, а какому прикрывать тыл, кому быть на левом крыле — ошуюю, а кому на правом — одесно, Игорь поведал о странном знамении, случившемся 1 мая.

— Знаешь, брате, — не сказывал, скорее печалился Игорь, с головы до ног закованный, как и сам Всеволод, в светлую бронь, — не успели мы перейти Малый Донец, как случилось знамение. Ясный солнечный день потихоньку скатывался к вечеру. Зной спал. На лазурном небе ни единого облачка. Солнышко катилось по небесному лону, как румяный колобок по столешнице, легко и весело, не обжигая жаром своих лучей. И вдруг какая-то тень, черная и непроглядная, невесть откуда взявшаяся, стала накатываться на солнечный диск…

Не поверишь, как на наших глазах стало темнеть, словно белый день, забыв черед, подчиняясь какому-то волшебству, начал превращаться в ночь. Притихли птахи, так весело щебетавшие еще минуту назад, затаились в траве даже кузнечики, прервав свое стрекотание. И вот уже в небе не солнце, а рогатый месяц, на конце рогов которого зловеще засветились огненно-красные угли. На небесной зыби появились бледные, словно перепуганные чем-то, звездочки.

От всего виданного в очах стало зелено. Такое сложилось впечатление, словно ожили древние сказы русичей о том, как в языческую пору злой крокодил солнце красное проглотил.

Страх напал на воинство наше. Все стали осенять себя крестным знаменем и молиться истово, как перед концом света. Что скрывать, оробел малость и я, но виду не подаю. Грех князю проявлять свою робость пред дружинниками. Однако тело робеет, а ум ищет ответа. И вспомнилась мне древняя притча, сказываемая слепым гусляром о том, как новгородский князь Бравлин, за полвека до Аскольда и Рюрика, водил словен с Волхова на Корсунь и Сурож грады в Тавриду. Как на Днепре, называемом тогда Непром-рекой, его дружину постигло сразу же два знамения: среди зимы вдруг началась весенняя оттепель да такая, что некоторые деревья пустили не только листочки, но и цветы. Вторым же было подобное нашему: солнце вдруг покрылось черной мглой…

До сего момента он, Всеволод, только внимательно вслушивался в слова Игоря, но тут перебил брата, ибо не доводилось ему, курскому и трубчевскому князю, ранее слышать подобное:

— И что?

— А то, что в дружине Бравлина находился ученый волхв по имени Златогор. Вот он и растолковал эти знамения в пользу словен. Князь Бравлин, доверившись толкованиям волхва Златогора, продолжил поход и одержал победы над ромеями, взяв Сурож и осадив Корсунь.

— Вон оно как! — восхитился Всеволод.

— Тут и я на возглас самых робких: «Князь наш! Не сулит нам добра сие знамение», ответствовал: «Братия и дружина! Тайны божественной никто не ведает, а знамение творит Бог, как и весь мир свой! А что нам сим знамением дарует Бог — на благо или на горе — увидим».

— Красно сказано, брате, — был восхищен Всеволод. — Красно! Так даже Бояну Вещему вряд ли удалось бы сказать! А он, как говорят переимщики его дела, был скор и находчив на красное словцо.

— Может, оно и красно сказано, — куда сдержанней рек Игорь, — только на душе, брате, остался осадок. Неприятный осадок… смущающий разум, холодящий сердце.

— И чем же знамение закончилось? — поспешил возвратить брата к сути дела Всеволод, которому уже не терпелось узнать концовку происшествия, а также в какой-то мере сгладить неприятные воспоминания Игоря о том вечере.

— Закончилось же все, Всеволод, тем, что мгла сползла с солнышка, вновь засиял свет небесный, защебетали радостно птахи, еще пронзительней застрекотали кузнечики в травах. А потом наступил настоящий вечер, заставивший дружины стать на бивуак.

— И все?

— И все, — подтвердил Игорь и продолжил далее: — Утро следующего дня наступило как обычно, и ничто уже не говорило о вчерашнем знамении. Словно его не было на самом деле, а оно нам привиделось. Но осадок… осадок-то…

— Не кручинься, брате, — приобнял Всеволод Игоря за косую сажень рамен. — Я хоть и не волхв Златогор либо Всеслав Полоцкий, признанный чародеем и кудесником, в одну ночь доскакивавший от Киева до Тмутаракани и вертавшийся назад, однако скажу: как бы ни сложилось хмуро в начале нашего похода, конец-то будет куда как светлее. К тому же ни я, ни мои вои, будучи в пути, такого знамения не видели. Так что оснований для кручины, как мне, брате, кажется, нет.

— А тут хоть кручинься, хоть не кручинься, а поход продолжать надо, — осторожно, чтобы не обидеть резкостью движений, освобождаясь от объятий, изрек Игорь. — Не возвращаться же нам с пути, не повидав врага. Не то, что люди, куры на смех поднимут…

Затем было неторопкое движение северских ратей, построенных в боевой порядок по безлюдной весенней степи, только что начинающей покрываться буйством красок. Восьмого мая, в четверг, высланные Игорем вперед легкие конные разъезды, возвратившись под вечер, когда пора было становиться на ночной отдых, донесли, что у реки Комариной, называемой половцами Сюурлий, стоят несметные орды половцев, приготовившихся к битве.

— Все мужи, от мала до велика, ездят в поле при оружии, а вежи свои, опаски ради, отослали далеко назад, — доложили разведчики князьям и воеводам, собравшимся на совет по слову Игоря. — Либо, князья наши, поезжайте без промедления, оставив сон и отдых для другого раза, либо возвращайтесь домой — неудачное для нас время…

— Откуда ж они сведали про нас? — то ли задал вопрос, то ли спросил сам себя вслух рыльский князь Святослав, услышав слова разведчиков.

Святослав Ольгович в свои восемнадцать лет порывист, словно вешний ветер, горяч, как костер. Его безусое лицо, в котором и следа от бабки-половчанки Аеповны не осталось, полно юношеской отваги, желания сеч и битв. Рвется в бой — удержу нет. Под стать ему и Владимир Игоревич, но присутствие отца заставляет его быть более сдержанным в речах и поступках.

— А в Степи глаза и уши повсюду, — заметил хмуро воевода ковуев Ольстин Олексич. — Коршун парит — видит, лиса бежит — слышит, мышка шуршит — чувствует. А раз коршун, мышь и лиса все видят и слышат, то и половцы тоже. И в первую очередь их шаманы, которым ведом язык птиц и зверей…

«Кому как не тебе, воевода, знать про то, — усмехнулся про себя Всеволод, заметив по поведению Ольстина, что тот не прочь и повернуть коней вспять. — Ведь вы, ковуи, с половцами одного корня-рода ягода — степняки». Но вслух молвил примерно то же, что совсем недавно ему рек Игорь:

— Если нам вернуться без битвы — то это хуже смерти будет!

— Вот именно, — подхватил Игорь. — Без сечи с ворогом повернуть домой — это позор на наши головы. А позор, как известно, для русского человека, тем пуще князя — хуже смерти, как уже заметил мой брат. Будем двигаться всю ночь, а там что Бог даст».

Стало понятно, что их поход к Тмутаракани давно уже не является тайной для половцев. Однако решение было принято, и северские рати, поддерживая боевой порядок, выслав вперед и по обеим крыльям боевые охранения, шестью полками двинулись далее, погружаясь в ночной мрак.

Невесомо-зыбкую ткань ночного неба усеяли веселые звездочки; смеясь и подмигивая то ли друг другу, то ли обитателям земли, закружили в небесной выси свой извечный хоровод под присмотром рогатого месяца — то ли их владыки, то ли всего лишь пастуха. Серебристо-голубоватый свет, истекаемый от месяца и звезд, бодрил и придавал сил ратникам двигаться вперед без видимой усталости. Этому же способствовала и ночная прохлада, забиравшаяся под доспехи и своей невидимой дланью отгонявшая дрему. Впрочем, бывалые дружинники, привычные к походной жизни, могли дремать и под легкую рысь, покачиваясь в седлах в такт конской поступи. А вот кони шли без передыху.

И в который раз Всеволод пожалел, что не смог вместе с курским воеводой Любомиром убедить Игоря в необходимости заводных коней. «Эх, жук тя забодай, божья коровка лягни, как любит повторять мой воевода, — сетовал сам себе он, — будь у нас заводные лошадки, совсем иной расклад был бы… А так выдохнутся наши комони раньше сроку, не дай Бог… Тогда беда».

Девятого мая к полудню на противоположном берегу реки Сюурлий увидели половцев, изготовившихся к битве. Не останавливая движение полков, Игорь распорядился продолжать движение.

— Только поддерживайте порядок и строй, — приказал строго он, вздыбив своего вороного коня, чтобы быть видным всему русскому воинству.

Стрельцы из луков и северцы, шедшие в челе Игоревой рати, прибавив шаг комоней, с ходу влетели в реку, взбурлив копытами коней ее тихие струи, подняв ввысь мириады радужных брызг, радужно засверкавших в лучах солнца, и покрывая илистое дно реки мутью.

Один из половецких отрядов на рысях бросился навстречу. Однако половецкие всадники, не доскакав, выпустили по стреле из луков и тут же повернули назад к основным силам.

— Вперед! — не останавливаясь, приказал, разрывая горло в неистовом крике, Игорь. — Вперед!

— Путивль! Путивль! — отзываясь на призыв князя Игоря, прокричали дружинники Владимира Игоревича, находившиеся вместе с черниговскими ковуями Ольстина Олексича и сводным отрядом стрельцов в первой линии наступающих русских дружин.

— Севера! Севера! — бросили тысячеголосый боевой клич северцы, выбравшись из вод на твердь пологого берега.

— Курск! Курск! — также тысячеголосо подхватили курские вои одесно от них, растягивая свое, блистающее светлыми бронями всадников, крыло, чтобы охватить находившиеся напротив них половецкие орды.

— Рыльск! Рыльск! — раскатисто доносилось ошуюю.

Святослав Ольгович повторял тот же маневр, что и курская дружина. Только слева растягивая крыло и заводя его живым неводом, чтобы охватить половцев со своей стороны.

В водных брызгах и каплях, скатывающихся по светлым доспехам, блистая всеми красками радуги под лучами солнца, северские рати, по-видимому, для половцев казавшиеся сплошь состоящими из былинных витязей, оказали такое страшное влияние, что те, позабыв о сражении, панически бежали, проскочив без остановки собственные вежи, доставшиеся русским воинам со всем скарбом.

Половцев в орде хана Карачума, как выяснилось позже, это случилась именно его орда, кочевавшая в долине Северского Донца, было ни чуть не меньше, если не на тысячу, а то и полторы поболее, чем русских воев. К тому же не изнурены долгим переходом и бессонной ночью, а свежи и полны сил. Да еще и на выносливых, застоявшихся конях. Но вот духом оказались куда слабее и уступили поле сечи почти без сражения, видя свое спасение только в бегстве. Бросили даже на произвол судьбы своих жен, детей и стариков.

Тут бы северским дружинам и остановиться, довольствуясь почти бескровной для них победой, большим полоном, богатой добычей, доставшимися отарами овец и стадами коров. Отдохнуть чуток, да и повернуть назад, к родному Посемью. Ведь до Тмутаракани было уже не добраться, раз их поход стал известен в Степи. Но молодые князья Святослав и Владимир так увлеклись погоней за остатками Карачумового воинства, что вернулись в русский стан только глубокой ночью на усталых, едва двигавшихся комонях.

Если люди еще смогли выдержать почти двухдневный бессонный поход, то не отдохнувшие, наспех кормленные из походных торб лошади уже нет.

— Что будем делать? — собрав на воинский совет всех князей и воевод, спросил Игорь.

В отблесках костра лик северского князя был багрян, словно сплошь измазан кровью. Борода зло взъерошена, очи сверкали гневом.

— По-хорошему, нам бы сейчас думать не о Тмутаракани, а о том, как вернуться домой… — продолжил он. — Чтобы из охотника не стать дичью. Разведчики доносят, что Степь полна половецких орд, спешащих на помощь к разбитому нами Карачуму. А поэтому следовало бы воспользоваться ночным мраком и как можно дальше уйти от этого места…

— Но наши кони выдохлись, — повинился рыльский князь, опустив долу очи. Он, как и Владимир Путивльский, только в эту минуту осознал всю пагубность своего безрассудного поведения в долгой погоне за разгромленным противником. — Им требуется отдых. Иначе падут…

— Надо взять тех коней, которые посвежей… да еще заводных, и на них со старшей дружиной и добычей уходить, — предложил Ольстин, прекрасно понимающий опасность сложившегося положения. — Тогда, быть может, нам удастся оторваться…

— А как же быть с младшей дружиной? — молвил Владимир при мрачном сопении воевод, которым не очень-то нравилось предложение Ольстина, да только, как понимали опытные ратоборцы, что спасение было именно в нем.

— А воям что Бог даст, — последовал жесткий ответ Ольстина. — На то они и вои…

— Ну, уж нет, — вмешался тут он, Всеволод, которому претили подобные доводы, — это не по-русски. У вас, ковуев, такое, возможно, и деется, только не у русичей… У нас — сам погибай, а товарища выручай!

— Князь Всеволод верно глаголет, — поддержал курский воевода. — Тут, жук тя забодай, божья коровка лягни, либо всем уходить, либо всем оставаться — и что Бог даст…

— Тогда, как знаете… — буркнул Ольстин, явно недовольный тем, что его совет был отклонен. — Мое дело предложить, а ваше принять или отклонить.

— Ладно, — отчаянно блеснул очами Святослав Ольгович (а может в них отразились языки пламени костра), — вы все уходите, а я с дружиной своей останусь. И сколько смогу, столько буду сдерживать ворога тут…

— Я — с тобой! — Не смея глядеть родителю в лицо, шагнул к рыльскому князю юный Владимир Путивльский. — Оба виноваты, обоим и ответ держать…

— Да уймитесь вы, Аники-воины, — махнул на них рукой Игорь. — Вы свое дело уже сделали, а потому все остаемся здесь до утра. А утром, если Господь позволит, вместе и пойдем назад. Ибо путь на Тмутаракань нам закрыт. Воеводы, — обратился он затем к первым помощникам в делах ратных, — прикажите сотским выставить дозоры… хотя бы пешие, чтобы нас сонных половцы не передушили как кутят слепых. Остальным отдыхать. Но оружие держать наготове.

И в жесте, которым Игорь сопроводил свое обращение к сыну и племяннику, Всеволод рассмотрел и гнев, и боль, и какую-то обреченность.

Уставшие ратники спали как убитые, но сон Всеволода был тревожен. Еще не поднялся первый жаворонок в небо, чтобы своим пеньем приветствовать рождение нового дня, как курский и трубчевский князь был уже на ногах. Не только восток, где должно было вот-вот появиться солнце, был в багряной заре, но и, как показалось Всеволоду, весь небосвод кровав.

«Видать, окропим мы ныне кровушкой нашей травы степные», — разминая усталые члены тела, решил он.

Еще до первых лучей солнца весь русский стан пришел в движение. Но обычного в таких случаях гомона не было. Только в настороженно-тревожной тишине иногда слышалось приглушенное ржание лошади да торопливое позвякивание обнаженного оружия о брони и щиты. А когда рассеялся ночной мрак, все увидели, что стан северских дружин со всех сторон окружен несметными полчищами половцев, пока что державшихся на приличном расстоянии.

Не дожидаясь команды, десятские и сотские привычно расставляли воинов, уже успевших оседлать своих скакунов, по заранее определенным местам в полках.

«Молодцы сотские, — мысленно отметил это Всеволод, направляясь, как и все князья и воеводы к Игорю, трубач которого «пропел» «сбор на думу», — знают свое дело».

Окинув со своего вороного Позвизда, тревожно прядшего ушами в предчувствии скорой сечи, воспаленными от бессонных ночей очами прибывших на совет, Игорь, сделав широкий жест десницей в боевой рукавице, молвил:

— Видите?

— Видим, — хмуро отозвались все вопрошаемые.

— Думаю, что собрали мы на себя все Поле Половецкое: и Кончака, и Кзака, и Козу Бурновича, и Токсобича, и Колобича, и Етебича, и Тертробича, и Романа Каича — это чьи бунчуки я успел разглядеть, — продолжил между тем он. — А еще к ним не менее десятка прочих ханов половецких с их ордами. Даже на первый взгляд — тысяч тридцать-тридцать пять против наших шести…

— Вот тебе, дитятко, и Тмутаракань! — полушепотом хмуро пошутил Любомир, чтобы слышал только один курский князь. — Такая рань — и такая дрянь, жук тя забодай. — Перехватил он поладнее копье, словно уже готовясь к бою. — Будет нам здесь, княже, и купель, и Иордань…

— Ища Тмутаракань, не забывай и про брань, — в тон ему отозвался Всеволод, поправляя ошуюю свой позолоченный шелом, в спешке неловко надетый.

А Игорь уже подводил итог:

— Если поскачем, то спасемся сами, а простых людей из дружин Владимира и Святослава на их усталых конях оставим… Но это будет нам перед Богом грех: предав их, уйти. А потому: либо все умрем, либо все живу останемся. Спешимся же, братия и дружина, и, прикрывшись щитами, пойдем, держа строй, до реки Донца — а там и до Руси уже рукой подать.

Так и поступили.

И было три дня и три ночи безостановочного похода на полуночь. Похода к Донцу, к русскому порубежью. Похода через реки и топи, мостимые половецкими паволоками и оксамитами, золотыми покрывалами да епанчицами с кожухами, взятыми в стане хана Карачума. Похода по степной равнине, без куста и деревца, опаляемой солнцем и обжигаемой ветрами. Похода по голой, как колено сочной бабы, степи, на которой если и росла трава-мурава, то и она была враждебна к русичам, опутывая стеблями их ноги, не давая свободы. Похода по степи, над которой если и были тучи, то тучи из половецких стрел, несших на жалах своих не прохладу, так желаемую русскими ратниками, измученными зноем и жаждой, а смерть и боль.

Три дня и три ночи длился поход русских дружин под нескончаемым дождем половецких стрел, ибо половцы, понеся в первых стычках страшные потери в копейном и мечном бою, предпочитали дальше стрелять из луков издали, не жалея стрел. В них, как и в воях у них недостатка, в отличие от русских воев, не было. Из-за чего русские червленые щиты, сплошь изъязвленные и испещренные воткнувшимися в них стрелами, стали более походить на диковинных ежей. И если храбрые русичи перегораживали Поле щитами, защищаясь от стрел и копий, то половцы, окружавшие их со всех сторон, — своими криками, как волчья стая воем в ночной погоне за отбившимся от табуна конем.

Три дня и три ночи сражались русичи, не утирая пот с чела, ибо некогда было сделать это.

Не стало с ними ковуев — струсив, желая спасти животы свои, бежали ковуи, предав братство по оружию. Князь Игорь, видя предательство союзников, в одиночку попытался усовестить малодушных, вернуть. Да куда там! Не усовестились, не возвратились.

Сам же Игорь, раненый в руку, оторвавшийся на своем вороном от русского воинства, был пленен наскочившими на него, словно саранча, половцами. И погасло солнце красное…

Три дня и три ночи, не ведая страха, сражались курские вои, густо устлав Поле Половецкое своими и вражескими телами. К концу третьего дня на Каяле-реке пали русские стяги, так и не пробившись до Донца. Последними из них пали стяги храбрых курчан, оставшихся без своего князя, оглушенного ударом вражеского копья и павшего с коня на кучу половецких трупов, им же наваленных, словно снопы на току овина.

Вот так печально закончился поиск Тмутаракани.

И оказались северские князья в плену у половцев: Игорь — у Челбука из Тарголовцев (от которого потом и бежал счастливо), Владимир — у Копти из Улашевичей, первого друга хана Кончака, Святослав — у Елдичука из Вобурцевичей, а он, Всеволод — у Романа Каича.

Курский и трубчевский князь не любил вспоминать эти мгновения. Всякий раз сердце сжималось, горло перехватывал тугой комок, глаза темнели, словно небо перед грозой, а по скулам нервно ходили желваки.

«Да, прав мой далекий прадед Святослав Игоревич: мертвые сраму не имут, — в который раз уже измерил мыслью эту истину Всеволод. — Живым бы сраму не поиметь — вот в чем теперь докука».

Прошла зима. На Руси, по слухам, она была снежной и морозной, причем такой морозной, что птицы на лету замерзали, падая ледяными комочками на снежный наст. А вот у синя моря — терпимой, не столь студеной.

Стараниями сотника Ярмила в стан к хану Роману Каичу были приведены не только святые отцы и певчие, но и плотники, которые еще в Курске срубили малую часовенку, а потом на дровнях по бревнышку привезли ее в стан Казича, где в единый день и собрали для богослужений.

В часовенку потянулись не только пленные русичи, но и некоторые половцы, принявшие уже или готовившиеся принять христианскую веру. Впрочем, не только эти. Послушать сладкоголосое пение певчих приходили и многие другие, особенно половчанки. Не пугал их и такой явный предмет христианства, как крест — христианская святыня, символ мученической смерти Христа во искупление первородного греха человеческого.

Четырехконечный, с равными сторонами крест испокон веков использовался степными народами-язычниками в их обрядах, в орнаментах на украшениях. Вспомним хотя бы гуннов — у них крест находился в почете. Вот и у половцев отторжения и неприязни не вызывал.

Все это радовало курского и трубчевского князя: «Пусть хоть так да приобщаются к истинной вере… Смотришь, все будет меньше ворогов для Святой Руси. А от моего прозябания в плену не только вред — выкуп-то оставался немалый, даже неслыханный — но и польза хоть какая-то будет».

Зная, что у половцев бань не имеется, плотники соорудили (видать, по подсказке сотника) изрядной величины дубовый чан, чтобы в нем производить омовение княжеского тела. Вода согревалась на костре в большом котле, потом челядинками при помощи бадеек перетаскивалась в чан, установленный по просьбе Всеволода и с «милостивейшего» согласия хана Романа, к слову сказать, полюбившего такую баньку, в отдельном шатре. Хан, распарившись и находясь в добром настроении, даже соизволил как-то пошутить по такому поводу:

— Если, кинязь Всеволод, ты побудешь с год у меня в полоне, то не только церковь построишь, но и русскую баню, и русский город…

— И станет твой народ оседлым и христианским, — в тон ему шутливо отозвался князь-полонянин, хотя у самого на душе кошки скребли.

Отношения с ханом Романом складывались не хуже, чем раньше с князьями русскими. Дружескими их, конечно, не назовешь — какая может быть дружба между владыкой и пленником… Но и враждебными назвать их язык не поворачивался: хан часто приглашал Всеволода в свой шатер на беседы и на пиры. Кроме того, курский князь имел не только свободу передвижения по стану Романа, но и право на встречи с русскими пленниками, которым, как мог, помогал в их неласковой доле. Причем встречался не только с теми, что были прежде дружинниками, но и со смердами, захваченными позже. А еще в услужении у князя находилось несколько челядинок из русских же полонянок.

Оставаясь вдвоем, Всеволод и хан Роман часто беседовали на разные темы, но чаще всего — на темы отношений русских и половцев. А тут и походы совместные, и набеги, и отпоры, и попытки мирного сосуществования путем брачных уз детей вспоминали да обсуждали.

Если Всеволод сам общение с половецкими ханами не поддерживал, то покойные его дед и отец в свое время были женаты на ханских дочерях. Да и брат Игорь, когда-то спасший у Вышгорода Кончака, был в тесном общении с последним, если, вообще, не побратимом, как хан Кончак везде без устали о том вещал.

Словом, тем всегда хватало, имелось бы только желание говорить. Но и желание, оказывается, появилось. Причем обоюдное.

В ходе таких бесед, когда возникали доверительные отношения, Всеволод всегда искал случай исподволь, по примеру ветвей древ, гнущихся под толщей пленившего их снега, но не ломающихся, убедить хана не ходить в набеги на северские княжества, в том числе его родное Курское, «ибо они опустошены уже и дать ничего не могут». И не только самого Романа, но через него и прочих ханов.

— Иначе, хан Роман, — полушутя, полусерьезно говорил он, — за меня и бояр моих вовек выкупа от скудности тамошней не дождаться. А я же тебя за сидение свое так объем, что сам убыток понесешь, да и будешь рад от меня безо всякого выкупа избавиться…

— Э-э-э, — щерился хитрым оскалом хан, — не дождешься, кинязь-батыр. Хоть целый век живи — не объешь. И где, скажи, мне такого умного собеседника еще сыскать…

Как-то зимой вместе с ханом побывал Всеволод и в граде Тмутаракани, Таматархой вновь теперь называемом. До похода думалось, что в нем половцы заправляют. Оказывается, нет: греки тут всему голова. И власть городская у них, и торг, и стража градская. Но половцев пускают безбранно — не желают иметь в их лице врагов, желают видеть в них друзей, союзников.

«Вот я и попал в Тмутаракань, куда так стремился, — следуя верхом на коне вместе с ханом Романом по одной из узких улочек, мощенных булыжником и чисто убранных — даже снег тому не мешал, — грустно размышлял Всеволод. — И стоило ли из-за него класть русые главы северян и курян? — безмолвно спрашивал он себя. — Стоило ли приносить столько жертв, терпеть столько несчастий? — И сам же отвечал: — По-видимому, все же стоило».

Из далекой Руси, с берегов Десны, сей град на берегу моря, овеянный легендами, казался большим и грозным. Но на деле — городишко совсем небольшой, обнесенный невысокой каменной стеной. Правда, с пристанью, в которой, в связи с зимним временем, больших заморских судов видно не было.

— Ну, как тебе Тмутаракань? — спросил хан во время осмотра. Спросил со значением.

— Град как град, — отозвался вполне спокойно Всеволод. — Только каменный и малолюдный… Да еще какой-то холодный, неприветливый… Совсем не похожий на деревянные грады Руси, от которых и зимней порой тепло исходит.

— Малолюдный — это из-за нас, — самодовольно ухмыльнулся Роман Каич. — Боятся нас, половцев… Прячутся по домам своим… А что холодный да неприветливый — так это же зима. Ты бы на него летом взглянул — совсем иной вид! Шумный, пестрый, многоголосый…

— А еще — чужой…

— Что? — не понял хан.

— Да ничего, — ответствовал Всеволод глухо. — Это я так… сам с собой… мысли вслух…

Еще до пленения, с момента неожиданного окружения огромным половецким войском северских дружин, Всеволода нет-нет да и посещала мысль: а не было ли появление на их пути орды Карачума и ее довольно легкое поражение хитроумным планом хана Кончака, соперника Карачума, заманить их дружину в подготавливаемый заранее мешок окружения. Хотя гибель не сотен, а нескольких тысяч Карачумовых воинов, огромный полон, почти весь погибший в ходе дальнейшего сражения, говорили об обратном. Но мысль эта, однажды появившись, вновь и вновь возвращалась в голову князя. И чтобы освободиться от ее назойливости, однажды, когда хан Роман был в особо хорошем настроении, располагавшем к откровению, Всеволод, наконец, спросил его о том.

— Кончак, конечно, мудрый хан, — ответил Роман Каич, — но никто специально не заманивал вас в эту ловушку. Само собой все случилось. Все половецкие ханы только что сговорились о совместном походе на Русь, только собрались, как вы тут с дружинами, словно снег на голову. Вот, сославшись меж собой, и поспешили на вас. Да и разбили, если не забыл… — ощерился хан весело.

— Не забыл, не забыл… — поблек осенним листком Всеволод. — Лишний раз мог бы и не напоминать…

— Не обижайся. К слову пришлось…

— Чего уж там… — махнул дланью курский князь.

Вопрос был исчерпан. И докука, мучавшая его столько времени, в конце концов, разрешилась.

…Весной 1186 года стало известно о гибели Святослава Ольговича, князя рыльского, находившегося, как ведал Всеволод, в плену у хана Елдичука. Подвела князя его юная горячность и доверчивость. Молодые батыры Елдичука, с которыми сошелся Святослав Ольгович за время своего пленения, не ставя в известность своего хана, сговорились совершить баранжу на одно из становищ хана Кзака. Позвали с собой Святослава. Тому бы под благовидным предлогом отказаться — ан нет, согласился.

В одну из светлых лунных ночей совершили набег, да на их беду там оказался юный сын Кзака Бович со своими нукерами. Он-то и организовал погоню за друзьями Святослава. Произошла ночная сеча, в которой Святослав — так уж Господь, по-видимому, распорядился — сразил Бовича.

В Степи суд краток: жизнь за жизнь. Святослава и его друзей-батыров выдали головой Кзаку. Тот, не долго думая, Святослава казнил, приказав срубить его буйну головушку, а его совратителей, батыров половецких из стана Елдичука, так отстегали кнутовьем — камчой, что они более месяца не могли ни встать, ни сесть, так и лежали пластом в своих юртах, куда были доставлены родственниками после наказания. Полной мерой, наконец, отомстил хан Кзак роду Олега Святославича за все свои унижения и поражения.

Жалко было племянника, оказавшегося похмельем на чужом пиру, да что поделаешь — такова его планида, так ему, видимо, на роду написано… Приходилось только молча оплакивать да молиться за упокой его души.

Летней же порой в стан Романа Каича прибыла с малой дружиной и в сопровождении сотника Ярмила, полностью освоившегося с обычаями степняков и ставшего для них едва ли ни наипервейшим другом, княгиня Ольга Глебовна.

— Прости, княже, — развел руками сотник, смущенно оправдываясь, — ничего поделать не мог: сказала поеду… и поехала, как я ее ни отговаривал.

— Ладно уж, — не стал сердиться Всеволод, одновременно и обрадованный прибытием княгини, которую не видел более года, и опасающийся за ее безопасность — в саму сердцевину вражеского логова прибыла, почти через все Поле Половецкое пробилась. — Как добрались? Без приключений?

— Добрались, княже, хорошо… княгиня не даст соврать. Ханская грамотка с тамгой, тобой выхлопотанная, действовала как волшебное слово: кому ни покажешь — везде почет и уважение.

Сотник, обрадовавшись, что князь не сердится на него, хотел было подробно поведать о том, как добирались из Трубчевска, где княгиня находилась после курского сидения, до вежи хана Романа, но Всеволод, которому не терпелось остаться с супругой наедине, заторопил:

— Ступай, ступай, сотник. Потом, потом обскажешь…

Прибытием княгини Ольги в половецкий стан был поражен не только Всеволод, но и хан Роман: ни одна ханша, ни одна половецкая княжна никогда бы на такое не осмелилась.

— Це-це-це! — цокал он языком, пучил свои раскосые глаза и восторженно качал головой, что являлось признаком наивысшего волнения, проявляемого им в необычных ситуациях. — Це-це-це!

Появление Ольги Глебовны в шатре половецкого пленника, но заодно по-прежнему князя курского и трубчевского, было ознаменовано двумя событиями, имевшими впоследствии немаловажное значение не только в жизни князя и его княгини, но и всего их немалого княжества.

Во-первых, узнав, что Всеволод дал на мече клятву хану Роману не бежать, Ольга Глебовна сразу же заявила, что такому мечу не место быть при князе.

— А где ему быть? — нежно тиская обожаемую супругу в своих медвежьих объятиях, переспросил шутливо Всеволод. — Не при тебе ли, моя милая воительница?

— Для меня он будет немножко тяжеловат, — полушутя, полусерьезно заметила та. — А вот в княжеском тереме града Трубчевска — в самый раз.

— Почему? — заинтересовался Всеволод.

— А чтобы не быть тут тяжким камнем на твоей душе: ведь на нем клятва твоя.

— Так что же?.. — Был слегка озадачен князь, однако объятий не разжал.

— Никаких клятв, никаких обязательств не должно сковывать твою волю, князь и супруг мой! — тут же последовал ответ княгини. — Ничто не должно мешать тебе, как можно раньше возвратиться домой. Ничто!

— Подумаешь, клятва, — протянул снисходительно, даже с какой-то напускной беззаботностью Всеволод. — Да она дана понарошку. Просто мне тогда было нужно хоть какое-то оружие при себе иметь. Вот и пришлось пойти на хитрость.

— Клятв, князь мой любимый, как и молитв, понарошку не бывает, — осторожно освобождаясь из его объятий, тоном взрослого несмышленому ребенку, назидательно изрекла Ольга Глебовна. — А потому меч сей, княже, мы подменим… любым, взятым у сопровождающих меня дружинников. А его самого отвезем в Трубчевск, где я его для пущей пользы дела, надежно спрячу до твоего возвращения. И не спорь, любимый! Так оно вернее будет.

— Хорошо, пусть будет по твоему слову, — рассмеявшись, вновь вовлек в свои объятия супругу Всеволод. — Поговорим об ином. Думаю, что кроме меча, когда-то подаренного двоюродным братцем, у нас найдется, о чем поговорить.

— И я так думаю, — согласилась Ольга Глебовна, ластясь в нежных объятиях.

Ох, умеют женки русские, когда захотят, конечно, оставить последнее слово за собой в любом споре, в любом разговоре. Кто того не замечал, разве что глухой…

Много позже курский и трубчевский князь, по-прежнему находясь в плену вражеском, узнал, что верная супружница его не только отвезла злополучный меч в Трубчевск, но и, свершив над ним обряд погребения, закопала под одной из стен детинца. А чтобы мечу одному не было скучно, с ним были закопаны и некоторые другие вещицы из княжеского обихода.

Во-вторых, вскоре после благополучного отбытия Ольги Глебовны из стана хана Романа, пришла из Трубчевска от нее грамотка о том, что по воле Господа после страстных и жарких ночей, проведенных ею в шатре супруга своего, вновь непраздна она. А в следующем, 1187 году, князя Всеволода поздравляли с рождением у него сына, названного Михаилом, то есть богоподобным.

Вот так ознаменовалась поездка княгини к своему князю — половецкому пленнику.

К сожалению, радостное событие — рождение сына Михаила — для Ольги Глебовны вскоре было омрачено известием о смерти во время похода против днепровских половцев ее брата Владимира Переяславского. Этот поход, как и многие иные, из-за ссор русских князей, предательства союзников торков, завершился ничем. Но Владимир Глебович, возглавлявший поход совместно с сыном киевского великого князя Святослава Всеволодовича, Олегом, на обратном пути разболелся тяжко и умер. Тело его было доставлено дружинниками в Переяславль, где и погребено в соборной церкви.

Если княгиня горевала по братцу, то Всеволод, находясь в половецком плену, не очень, практично рассудив: «Бог дал — Бог взял. Все в его воле ходим».

К тому же помнил, что именно Владимир стал причиной раздора с братом Игорем, в результате которого были преданы разграблению и огню города Северской земли и град Глебов в Переяславском княжестве.

А между тем, благодаря стараниям княгини и сотника Ярмила, удалось выкупить, точнее, обменять не только значительное число бывших курских и трубчевских ратников, находившихся в плену как у Романа Каича, так и у прочих ханов, но и рыльских и путивльских. Получили свободу и многие старшие дружинники — бояре и дети боярские, томившиеся в половецком полоне.

Как сообщал постоянно снующий между Трубчевском, Курском и вежами хана Романа сотник Ярмил, курская княжеская дружина была восстановлена полностью и являлась твердой опорой его сыну Святославу, по-прежнему княжившему с его благословения в Курске, и княгине Ольге Глебовне. Увеличились дружины в Трубчевске, Рыльске и Путивле. О дружинах в Рыльске и Путивле заботился брат Игорь, в свою очередь получивший помощь от великих князей киевских Святослава Всеволодовича и Рюрика Ростиславича.

Эти сообщения радовали: порубежья Северского, Путивльского, Рыльского и Курского княжеств были надежно закрыты от половцев. За два года, последовавших после злополучного похода в Поле Половецкое северских дружин, ни разу больше копыто половецкого коня, стопа самого половца не поганили эти земли. В том числе и благодаря стараниям князя Всеволода Святославича. Частые же посольства, производящие обмен пленников, конечно, не в счет.

А вот у самого курского и трубчевского князя Всеволода Святославича с выкупом пока никак не получалось — сумма в 1000 гривен была по-прежнему неподъемной. И уступать тут хан Роман, несмотря на его благосклонное расположение к «кинязю-батыру», никак не желал.

«Что ж, подождем еще одно лето, — с горечью размышлял, оставаясь наедине с самим собой и своими не очень-то радостными мыслями, Всеволод. — А там, что Бог даст».

Несмотря на подмену клятвенного меча по желанию супруги своей, несмотря на ее явный намек на побег, бежать Всеволод, постоянно находясь под пристальным взглядом сотен, если не тысяч раскосых глаз, не торопился. Не хотел попусту подвергать опасности себя и доверившихся ему соплеменников, на которых в случае даже удачного побега, в чем Всеволод искренне сомневался, незамедлительно падет гнев хана и неминуемая кара. А еще нельзя было бросать на произвол судьбы священный клир, обосновавшийся в стане хана Романа.

Как вода капля за каплей камень точит, так и святые отцы, обосновавшиеся стараниями курского князя среди половецкой степи, подтачивали прежние устои, распространяя свет истинной веры, смягчая дикие нравы степняков. «Никак нельзя мне бежать сейчас, тем самым разрушая собственными руками, создаваемый мною же новый мир и новый храм, — приходил к выводу в своих размышлениях Всеволод. — Обождем еще чуток».