Меч князя Буй-тура

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Прошел день, другой. Дымы были, но ворог не появлялся. На третий день комонная сторожа, высланная о двуконь за Тускур и Семь, прибыла назад. И не одна, а с раненым курским воеводой Любомиром, которого сопровождали ратные люди из Боянской крепостцы.

— Доставлен к нам из Поля бродником, — пояснили хмуро бородатые ратники, сдернув с кудлатых голов треухи, заменявшие им шеломы. — Слаб очень. Морок над ним власть держит. Когда чуть оклемывается то твердит одно: «Беда!» И он, когда в себя приходит, и бродник, тот, что доставил, рекли, что нет более ни князей, ни дружин их хоробрых. Побиты да пленены в Поле Половецком…

Слезы так и целили брызнуть из затуманившихся очей княгини, но пересилила, спросила дрогнувшим голосом:

— Князь Всеволод… пленен или убит?

— Бродник сказывал, что среди убитых не видел. Знать, пленен, — рассудил старший бородач, по-видимому, десятник.

— А сам… бродник где? — помолчав, поинтересовалась княгиня. — Почто не с вами тут?

— Так уехал в Поле. — Развел десятник руками. — Он сам себе и князь, и хозяин. Спасибо, что хоть воеводу доставил… не бросил на смерть средь Поля волкам на растерзание, воронам на расклевание.

— Половцы далеко? — спросила тихо.

— А бес их, нехристей, знает. Однако на всякий случай дымки подали, чтобы народец христианский поостерегся. Бродник прямо не сказал, но намек сделал: ждите, мол, гостей незваных… Много будет…

— По-видимому, твой бродник прав, — взвесив сказанное, обмолвился Яровит.

— Он не мой, — тут же огрызнулся десятский, явно не желавший быть ровней с перекати-поле бродником.

— И как… стерегутся ли людишки по весям? — словно не слыша легкой перепалки, задала курская княгиня очередной вопрос.

— Да по всякому… — почесал начавший лысеть затылок старшой из боянских воев. — Когда сюда добирались, видели: большинство стережется — веси пусты. Видать, по лесам да по яругам прячутся… благо, что зелень кругом. В двух шагах пройдешь — не увидишь! А кто-то, матушка-княгиня, и остался: надеются, что, авось, пронесет…

— А вы в своей крепостице что думаете делать, коли ворог подойдет? — Прищурилась княгиня.

— Думаем, как и все русские люди, носящие меч на стегнах, что как бы ни был ворог силен, но крепость нашу ему не взять! Спасибо князю Всеволоду Святославичу, добротно срублена. Постоим за Русь Святую. Отобьемся с божьей-то помощью… А нет, так ляжем до единого, но врата врагу сами не откроем. Мертвые же сраму не имут… — с достоинством ответствовал десятский.

И по тому, как он это говорил, сурово сведя густые черные брови над переносицей, как непроизвольно до белизны костяшек сжал дланью рукоять меча, княгиня поняла, что так оно и станется: защитники боянской крепостцы скорее лягут костьми, но ворогу врат не откроют.

— Тогда храни вас Бог! — Перекрестила Ольга Глебовна десятника-бородача и его товарищей. — Возвращайтесь и постойте с братией своей дружинно за Русь святую, за жен своих, сестер младых да матерей престарелых. А мы здесь постоим… как сможем. Постоим, мужи курские? — обратилась она уже к курским воям.

— Постоим, матушка-княгиня, — ответили большинство курских ближних, бывших с княгиней. И только торговый гость Улеб, рябоватый прижимистый муж, невесть как затесавшийся в окружение княгини, засомневался:

— Без князя-то как постоять?.. Зело сумнительно…

— А у нас князь есть, — тут же одернула трусоватого Улеба княгиня с гримасой презрения и негодования, сменившей вдруг ее прежнюю скорбь по князю Всеволоду и его дружине.

— И кто же такой? — Задрал Улеб клин козлиной бородки и прищурил глаз с подначкой. — Не сынок ли, случаем?.. Ась?..

— Да, сынок, — подтвердила княгиня с достоинством и с уверенностью в правоте своего слова. — Наш старшенький, Святослав Ольгович. Чем не князь? Десятый годок пошел. Настоящий князь!

— А-а-а, — потянул разочарованно и с язвинкой Улеб, но договорить ему не дали.

— Ты, Улеб, жуй молча хлеб и не суй свой нос, который на троих рос да одному достался, в дела ратные, — вмешался Яровит, посчитав нужным поддержать княгиню в столь тягостный момент. — Запомни и таким же маловерам передай: у нас есть и князь… пусть и отрок пока. Есть и княгиня, Ольга Глебовна, что не менее важно. Есть и мужи, ратному делу обученные — сумеют и за град постоять, и народ в час трудный поддержать. А ты, как вижу, только в торговом деле хват, а как до брани — так и духом слабоват: не видя ворога уже медвежьей болезнью захворал и порты обмарал, — под одобрительный гомон курских мужей, продолжил он укорять Улеба. — Поэтому помолчи, пока тебя не пришибли как труса и вредителя нашему делу. Вот такой мой тебе сказ. А теперь вали-ка отсель с глаз. Да побыстрей! Не то точно зашибу, жук тя лягни, божья коровка забодай, как любил говорить наш воевода Любомир. Вали отсель…

«А еще так говаривал супруг мой любезный», — загорюнилась до сердечной рези княгиня, услышав любимую присказку Всеволода, но виду не подала. Не престало княгине на людях горе свое выказывать, тем паче в час опасности, тем паче княгине, названной в честь Ольги Святой, которая смогла отомстить убийцам мужа. И она, княгиня курская и трубчевская, Ольга Глебовна, как и ее далекая прабабка, сумеет постоять и за себя, и за детей своих малых, и за народ, судьбой ей врученный. А по возможности должна еще и за супруга ворогу отомстить.

Меж тем, боянские гридни, не мешкая, вскочили на приуставших коней и легкой рысью направились в обратный путь — оберегать крепостицы от ворога. Раненого воеводу Любомира отнесли в его подворье, куда поспешили несколько старух, ведающих в хворях и травах от них, а также рудамет и костоправ Якимша, белый, как лунь, дед во сто лет, сгорбленный чуть ли не до земли, но жилистый да живучий, и настоятель храма Николы Угодника, отец Никонор. Надо было, во что бы то ни стало, хоть заговорами, хоть травами, хоть молитвами поднять «на ноги» воеводу. Град в свете надвигающейся опасности требовал умелого и опытного ратоборца, да и расспросить его о походе и печальной судьбе князей и северского воинства не терпелось.

«Пока воеводу отварами пользуют, пока же ворога не видать, и пути свободны, нужно послать вестников в Рыльск и Путивль, — решила Ольга Глебовна, отголосив уединенно по несчастному мужу и воинству русскому, облегчив слезами душу свою и осушив затем очи, так как слезами горю не поможешь, — чтобы поведать о судьбе князей их, чтобы предупредить о беде надвигающейся».

И послала. Но не мужей-воинов в доспехах бранных, а кротких иноков в черных рясах из храма Николая Угодника, Ефрема и Поликарпа, бывших смердов-оратаев, но волею Небес оставивших соху и взявших монашеский посох. Однако еще не забывших, с какого боку на коня садиться, и что лошадь все-таки впереди телеги бывает, а не телега впереди лошади. Потому и выбрала их, и послала на комонях, помыслив, что так они скорее доберутся, а если и будут переняты половецкими передовыми разъездами, то те «слуг божьих» вряд ли тронут — многие в сторону христианства посматривают. Самое большее, что сделают — это коней отберут. Но у иноков на такой случай и ноги свои имеются…

— Не струсите? — спросила, отправляя к княгиням-подругам. — Дело-то серьезное… опасное.

— Не струсим, — заверили иноки, подтвердив слова крестным знаменем и потрогав затем посошки, изготовленные из поросли бука, крепкие и увесистые, более похожие на боевые палицы, только без шипов. Таким посошком, ежели кого попотчевать, то мало не покажется. — Бог поможет, не даст в обиду. Да и посошком, коли зверь какой либо дурной человек, отмахнемся… — молвили смиренные иноки, потупив взоры. — Доберемся, матушка, не сумлевайся — все как есть княгиням светлым обскажем.

— Тогда с Богом!

Отправляя нарочных, Ольга Глебовна не знала, что и в Рыльске, и в Путивле, и в далеком Новгороде-Северском уже ведали о падении северских стягов на Каяле-реке. Как ни плотно окружали многочисленные враги изнемогших в непрерывных трехдневных боях северских ратников, но двумстам из них все же удалось вырваться из вражеского кольца и добраться на измученных конях до родного Посемья и Подесенья. Они-то и рассказать княгиням Агафье Ростиславовне Рыльской и Ефросинии Ярославне Северской, бывшей с детьми в Путивле, о страшной беде. Только курские дружинники, бившиеся во главе со своим князем до последнего дыхания и почти до единого павшие в Поле Половецком, не смогли вернуться в град Курск. Это они своей храбростью, своей жертвенностью, своей верностью воинской чести и способствовали воям из других дружин в их спасении, оттянув на себя все половецкие силы…

Никто курчанам специально не говорил, что курская дружина пала в Поле Половецком, но горестная весть, словно вода сквозь песок, просочилась мгновенно. Недаром бается, что «хорошая весть, как улита ползет, а дурная — на крыльях летит». Взвыть бы граду бабьим воем, огласить бы окрестности тоской-печалью, густо замешанной на соленых слезах, да не время. Надо думать, как град свой уберечь от ворога лютого, от ворога жестокого, как самим спастись. Потому ограничился он лишь приглушенными всхлипываниями да рыданиями самых несдержанных в пазухи друг друга. А еще суровыми взорами мужей да утешительными словами священников по церквам.

Половцы под Курском появились жарким июньским полуднем. Шли со стороны Ольгова к Прикурью, переправившись через Семь где-то в верхнем течении реки. Было их, как определил посадник Яровит, тысяч так пять-шесть, не менее…

— Однако, не всей силой тяжкой, — сделал он вывод.

— Видно, разделились, поганые, — высказала догадку княгиня, находясь вместе с посадником и начавшим выздоравливать воеводой Любомиром на Угловой башне детинца, с которой обозревалась Прикурская сторона. — Решили растянуть свои сети, не ожидая отпора, как можно шире, чтобы одним махом всех побивахом… Только Бог-то с нами. Не даст в обиду.

От чуть оклемавшегося Любомира она уже знала и о чудном знамении — затмении солнца первого мая над дружиной Игоря, и о первой победе северского воинства на реке Сюурлюй — Комариной. Знала и о том, что молодые князья Святослав Ольгович и Владимир Игоревич, увлекшись погоней за побитыми половцами, загнали своих коней.

«А потому все остальные вынуждены были не отступить назад, а остаться во враждебной Степи до утра, — пояснил Любомир с горечью причину задержки в Поле Половецком. — И к Тмутаракани не пробиться — появление в Поле северских дружин уже не являлось тайной для степняков», — печалился он.

Знала она и о том, что три дня без сна и отдыха, томимые жаждой и зноем, северские дружины отбивались от многочисленных половецких орд, пытаясь уйти за Шеломянь. Но не смогли оторваться от ворога, увязнув в болотистых берегах Каялы-реки.

Знала и о том, как черниговские ковуи, мысля только о собственном спасении, предали их, сократив наполовину силу северских князей и оголив тылы.

«Князь Игорь попытался возвернуть их, усовестить, но только сам оказался отрезан от нашего воинства и попал в полон, — кручинился курский воевода. — Затем пали стяги путивлян и рылян. И только курские гридни со своим князем продолжали ратоборствовать… Но их с каждым часом становилось все меньше и меньше, ибо половецкие стрелы сыпались бесконечным железным дождем. И были ненасытны в поисках жертв…»

Знала она и о том, что любимый супруг ее, милый богатырь русский, не ведая устали, носился на коне своем по ратному полю, словно буй-тур, поражая ворога десятками, если, вообще, не дюжинами, мечом булатным и копием, палицей и топором боевым.

«Вражеские шеломы готские трещали как скорлупа ореха под его богатырскими ударами. И не хватало Буй-туру нашему, Всеволоду Святославичу, оружия — ни палиц, ни копий, ни топоров. Мечники и отроки едва успевали свои подавать! А меч свой он еще в первый день иззубрил — слабоватой закалки меч-то оказался, — сказывал со слезами в очах Любомир. — А вот как он в полон угодил, не ведаю, ибо к тому времени уже порубанным в беспамятстве лежал на сырой земле половецкой».

Знала она и о том, что половцы уже были готовы для похода на Русь.

«Уж слишком много их в одночасье явилось, — объяснял это обстоятельство курский воевода. — Тысяч так тридцать, а то и более… Видимо сами уже о набеге помышляли и приготовились… Да тут воинство наше им как снег на голову — пришлось с набегом повременить, сражаясь с нами. Зато теперь руки у них развязаны. Кинутся непременно. Только вопрос: единым кулаком или же растопыренными пальцами. Ежели кулаком, единой своей поганой силой, то беда. Большая беда всем русским землям… Но если, Божьим промыслом, растопыркой, желая как можно больше охватить, то отбиться от них вполне возможно. Села и веси, конечно, пожгут, не без того, но градов взять не смогут. Не по зубам им грады наши, особенно детинцы».

Так рассуждал израненный курский воевода, так восприняла все это княгиня, высказав догадку, что половцы все-таки разделились.

— Истинно так, княгиня, — поддержал ее во мнении посадник Яровит, погладив дланью, видимо, для солидности, браду свою. — Именно так.

Поддержал и воевода Любомир, кивнув согласно головой. Он был еще очень слаб, но нашел в себе силы встать на ноги и быть при княгине.

— Как мыслите, мужи, отобьемся? — Голос княгини был тих и насторожен.

— От этих, княгиня, отобьемся, — был тверд в оценке посадник. — Их не больше, чем нас за стенами града. Мы-то под защитой стен, а они все на виду. Пока будут по дороге ко граду подниматься, тяжелые самострелы, установленные на стенах детинца, их ряды изрядно прорежут. Собьют спесь. А там и лучники вступят в дело…

— И я, княгиня, того же мнения: отобьемся, — обмолвился и воевода, пристально наблюдая за действиями половцев, оставивших обезлюдевшую слободку в стороне и направлявшихся к мосту через Кур.

— Так там — вои, а у нас — смерды да посадский черный люд… — на всякий случай пытала княгиня мужей ратных, опытных в таких делах. Хотя град в любом случае надо было защищать.

— Ворог грабить да убивать пришел… полоном обогатиться… жук их забодай, божья коровка лягни, — с придыханием ответил на то Любомир. — Курчане же станут дом свой оборонять, жен, матерей, сынов, дочерей от смерти спасать… свою свободу, наконец… — потому будут драться до последней капли крови, до последнего вздоха, не щадя живота своего.

А Яровит, крутнув перстами ус, ибо не знал, как руки свои огромные занять, добавил:

— Не сомневайся, матушка-княгиня. Русы, особливо курчане, кто бы они ни были — смерды ли, посадские ли мужи, торговые ли гости, бояре ли — все к рати с первых дней своего рождения готовы. Живем-то на порубежье со Степью Половецкой. С Божьей помощью поратоборствуем.

— Спасибо, мужи, — сочла нужным поблагодарить своих наипервейших помощников княгиня. — Успокоили, сняли камень с души.

В городе сполошно ударили в набат — и все горожане, а также смерды из окрестных весей — мужи и женки, отроки и отроковицы, — схватив какое ни есть оружие: топоры, вилы, рогатины, косы, цепы, серпы, ножи, ухваты, вывороченные из дровней и дрог оглобли — все, чем можно было бить, рубить, колоть, резать и глушить — побежали к стенам. В помощь немногочисленным городским кметям и гридням княгини.

Но побежали не просто так, не перепуганным, очумевшим от страха, кричащим, вопящим скопищем, а разумно, к заранее указанным посадником и княгиней участкам городской стены. К своим десятским и сотским, которые уже знали, кого где ставить. У тех же курчанок и беженцев-селянок, у которых не имелось никакого оружия, в руках были деревянные бадейки с водой — гасить вражеские стрелы с горящей паклей, заливать пожары. Курск, высушив слезы о павших в Половецком Поле сынах своих, ощетинившись оружием и гневом, изгнав страх, приготовился к обороне.

— Что ж, мужи, — взглянув не только на посадника и воеводу, но и других ратных людей, ее сопровождавших, изрекла княгиня, — пора и нам. Наденем брони — и на стены к народу, чтобы видели, что мы с ним. И пусть Господь нам поможет в святом деле! — перекрестилась истово.

— Поберегись, княгиня, — пожелал посадник. — Мы и сами справимся.

— Поберегусь, — заверила Ольга Глебовна. — Но ежели что… то ваш стяг — княжич Святослав. Он ныне во главе двух десятков комонных кольчужных гридней — наш последний резерв, как говорят латиняне, или последний запас, как определяем мы. И быть ему там, где труднее всего будет сдерживать ворога. Детинец не мал, а посад еще обширней — тут только комонные и смогут быстро из края в край доскакать… — пояснила она свое решение.

— Мудро, — согласился воевода. — А также не мешало бы отроков, которые посмышленей да половчее, на верхушки деревьев посадить, чтобы наблюдали за передвижениями половцев. Оттуда все стены и подступы к ним, как на длани… Чуть что — сразу бы сигнал подали. А мы по сигналу — подмогу в нужное место…

— Верно мыслишь, Любомир, — не возражал посадник Яровит, окинув взглядом посад с высоты башни. — Только со стороны бора обзору станут мешать несколько деревьев, — добавил он.

— Так их можно и убрать, — молвил воевода.

— Если половцы сразу на слом не полезут, то уберите, — поняв важность задумки курского воеводы, распорядилась княгиня. — Жаль, что о том ранее не помыслили.

И пошла в свой терем, чтобы надеть на себя один из доспехов мужа, хранившихся в гриднице и опоясать свой стан поясом с мечом. Ибо быть ей отныне не просто княгиней, но еще и витязяней, женкой-воительницей!

Дорога, по которой половцы намеревались приблизиться к градскому посаду от моста через Кур, была специально проложена курчанами так, чтобы от нее напрямую к стене детинца не подступиться. Мешал довольно крутой склон, на который коннику не взобраться. И она, идя вдоль стены на расстоянии полета стрелы, огибала детинец до самого оврага, отделявшего посад от детинца. Потом спускалась на дно оврага и по противоположному его склону через врата в градской стене, выстроенной из дубовых полуплах, вкопанных комлем в землю на полтора-два аршина, поднимающихся на высоту двух человеческих ростов и укрепленных еще с внутренней стороны земляным валом, втягивалась в посад. И только потом, уже из посада, перебравшись через перекидной мост надо рвом, ныряла в зев воротной башни. А оттуда — на площадь детинца, к церкви Николы Угодника.

Таким образом, до самого посада дорога, шедшая к граду со стороны Путивля, Рыльска и Ольгова, подвергалась обстрелу из луков и тяжелых самострелов, установленных как на стене и Угловой башне детинца, так и на земляном валу со стороны посада. Там же, к слову сказать, стояли и другие наряды — пороки и насады, с помощью которых метали во врагов камни, бревна, горшки с горящими углями и расплавленной смолой.

Сами же градские врата, называемые Путивльскими, так как в Путивле имелись Курские врата, еще с появлением первых сигнальных тревожных дымов, тщательно охранялись. А ныне вообще наглухо заперты толстыми дубовыми брусьями и завалены бревнами, бочками с камнями и песком, телегами и санями.

Переправившись через Кур и обозрев детинец, стоявший на вершине довольно крутого мыса, половцы, по-видимому, пришли к выводу, что взять детинец им не по зубам. Слишком массивны и высоки его стены, возведенные из дубовых плах в виде срубов — городниц, внутреннее пространство которых было плотно забито глиной и камнями. К тому же верх стен ощетинился крепким дубовым заборолом с крышей из толстого теса и узкими бойницами. В такие бойницы попасть стрелой при движении не так-то просто, зато защитники, прикрываясь толщиной заборола, будут бить из них на выбор. Потому решили попытать счастье с посадом. И потянулись двумя мутными потоками, одним — по дороге, другим — по долу вдоль Кура, к градским вратам.

До тех, которые рысили по долине, из детинца было не достать, зато по тем, кто избрал дорогу, со стен ударили самострелы, разом выпустив несколько стрел длиной и толщиной с оглоблю, которые в мгновение ока сшибли с десяток всадников вместе с конями. Громко заржали раненые кони, взвыли половцы, не ожидавшие такого «радушного приема». В образовавшиеся заторы со стен детинца густо сыпанули стрелами из луков. Половцы, завизжав, кубарем покатились с дороги в долину.

— Что, не нравится хлеб-соль? — закричали возбужденно курчане. — Подходите ближе, еще угостим! Нам не жалко для гостей дорогих.

Однако первый шок прошел, половцы опомнились и тоже ответили градом стрел из своих дальнобойных луков.

— Берегись! — Пронеслось предупреждающе по стенам детинца, заставив даже самые горячие головы отпрянуть от бойниц под защиту заборола. — Берегись!

Осада и защита Курска началась.

Господь, спаси и сохрани курчан!

Не взяв градский посад со стороны относительно пологого склона путивльско-рыльской дороги, половецкие ханы попытались найти более удобный подход. Но склоны холма, вдоль которого со стороны Кура шла стена, были круты и отвесны почти так же, как и со стороны Тускура, и не очень сподручны для нападения. Пришлось забирать далеко на полночь, чтобы, взобравшись на более пологий склон, пройдя сквозь дубраву, подойти к посаду со стороны дороги, шедшей из града Ратска на реке Рати.

Да, с этой стороны место было ровное, без обрывистых склонов и рвов, и посад прикрывался только дубовой стеной, довольно продолжительной — до самого берега Тускура. Вот сюда, как поняли княгиня Ольга, посадник Яровит и воевода Любомир, отслеживая действия степняков, и нацелили ханы основные силы, верно выбрав самое уязвимое место в обороне града. А, поняв, также направили сюда побольше защитников, подтянули с других мест пороки и насады, с которых метали во врагов горшки с горящими углями, камни, бревна — все то, что имело тяжесть и могло убавлять силы ворога. И сами оружно и в светлых доспехах, прикрытых сверху епанчицами, у княгини — черной, в знак траура, у посадника и воеводы — зеленоватыми, находились чуть ли не целыми сутками рядом с курчанами у стен посада.

Половцы, мастера лучного боя, попытались поджечь стену и избы посадского люда с помощью горящей пакли на наконечниках стрел, чтобы вызвать пожары и панику. Но защитники успевали вовремя гасить пламя водой в самом зародыше, не позволяя заняться огненному смерчу.

Запасы воды пополняли ночной порой, спускаясь по тайному поземному ходу к «Святому колодцу», открытому, по слухам, еще отроком Феодосием, будущим игуменом Печерским, у подошвы белокаменного склона холма со стороны Тускура. И за это благодеяние не раз благодарили своего первого святого, прося в кратких своих молитвах заступничества.

Не раз половецкие батыры-смельчаки, подскакав к стене, встав на лошадиные крупы, кошками цеплялись за верхушки бревен, пытаясь перелезть через стену. Их чем попало били по рукам. Если мечом, то, оставшись без кисти, они падали назад, на головы своих же соплеменников, если палицей или просто дубиной, то падали уже с раздробленной рукой. Их кололи копьями и сулицами, ошпаривали варом из деревянных бадей, молотили цепами, как по осени снопы жита в ригах да овинах.

Некоторым все же удавалось перемахнуть через стену, и тогда завязывался бой уже по эту сторону. Большинство таких отчаянных степняков безжалостно убивали, но некоторых брали в плен и отводили, связав накрепко руки, по указанию княгини в узилище. Все понимали: нужны пленные половцы, чтобы произвести обмен. Потому не роптали.

Порой казалось, что все, не удержат уставшие защитники тот или иной участок стены — слишком большие потери, а ворог бросает все новые и новые лавы. Но тут, в последний момент, прибывал запас — отряд княжича Святослава. И опытные гридни, действуя мечами и копьями, восстанавливали пошатнувшееся положение. Это воевода Любомир, отслеживая ратную обстановку, вовремя замечал опасность и направлял в место прорыва летучий резерв.

Ворог, не добившись успеха в дневных нападениях, ночами предпочитал отдыхать, набираться сил. Располагались половцы у кромки леса и на таком расстоянии, чтобы стрелы, выпущенные из града, не могли достать. Отдыхали прямо на земле у костров. Благо, что ночи были сухие и теплые.

А вот защитникам града приходилось большей частью бодрствовать, спать же — дорывками и по очереди. Иначе можно было оказаться захваченными коварным врагом врасплох. Ибо Бог, как сказывают бывалые люди, на стороне бдящих, а не спящих.

— А не совершить ли нам вылазку, пользуясь тьмой ночной, да и потревожить ворога, — заметив такую закономерность в поведении половцев, предложил посадник Яровит.

— Мысль хорошая, но не до конца верная, — отметил воевода. — Вылазка — дело полезное, но через врата воев не пустишь — можно не успеть запереть их перед врагом… Да и завалены они бревнами да дровнями с телегами… Значит, придется спускать через стену. Но много ли спустишь?.. И как им возвратиться — половцы ведь не дурни, в единый миг сообразят — и отрежут от стен. Погибнут вои…

Воевода Любомир так и не оклемался до конца от прежних ран, которые, несмотря на старания костоправа Якимши, неотступно находившегося при нем, временами вновь кровоточили, заставляя Любомира морщиться и, остановившись, переводить дыхание.

— Да, не подумал… — сконфузился посадник: княгиня Ольга была при сем разговоре и внимательно слушала обоих. — А ты что предлагаешь? — тут же продолжил он. — Ведь сам говоришь, что мысль дельная…

— А я предлагаю послать гонца в Ратск к тамошнему посаднику — половцы, надо полагать, до града того, стоящего за лесами, еще не дошли — да и попросить его десятка три-четыре молодцов, владеющих луками и мечами, лесом к нам направить. Пусть они и шугнут ворога на утренней зорьке, когда сон особо сладок.

— Добре, добре, — одобрила такое решение Любомира княгиня. — А есть ли такой смышленый отрок? Я бы и Святослава своего послала, да он-то дорог и тропок не знает… еще заблудится да в руки к поганым угодит, — добавила она с сожалением.

— Парочку смельчаков из охотников найдем, — заверили княгиню посадник и воевода почти в один голос.

Только Яровит довольно громко и отчетливо, а Любомир — тихо, едва слышно: сказывалась хворь.

— Загвоздка в том, согласится ли ратский посадник Мирослав воев на это дело дать?.. — высказал вслед за тем сомнение Любомир. — Не попридержит ли для себя? В такое время каждый вой на счеты.

— Не придержит, — опровергла сомнения воеводы княгиня. — Я с молодцем грамотку посаднику пошлю. Мыслю, прочтя грамотку, мне не откажет в малом.

— Так тому и быть, — решили уже вместе.

Княгиня, видя, как стойко переносит свою телесную немощь воевода, стараясь хоть чем-то быть полезным ей и граду, еще подумала: «Как хорошо, что Любомир, хоть и хворый, и израненный, но присутствует… Без него, без его опыта воеводы, куда как труднее было бы мне и всем защитникам града. Даже тому же посаднику…»

На следующую ночь, ближе к утру, когда Заря-Заряница только начинает выводить под уздцы из небесной конюшни золотогривого коня Световита, среди вражеского стана начался переполох.

«Действует княжеская грамотка», — отметил с внутренним удовлетворением воевода Любомир данное обстоятельство, обходя стену и проверяя, не сморил ли сон усталых ратников.

Вскоре лязг оружия и крики половцев также внезапно прекратились, как и начались — ратские вои, сделав свое дело, укрылись в лесной глуши до следующей вылазки.

День прошел как обычно: половцы пытались найти слабые места в обороне града, сыпали стрелами с горящей паклей, курчане отвечали пальбой из самострелов, отгоняя самых шустрых степняков от стен, тушили занимающиеся очаги пламени.

Но вот наступила ночь, прервавшая перестрелку. А под утро, когда сон особо сладок, как ни осторожничали половцы, повторилось все снова — внезапный переполох в их стане, крики и суматошное метание теней на фоне бивуачных костров, лязг оружия и… внезапная тишина.

— Молодцы ратчане: десятков пять-шесть степного воинства вывели вылазкой своей из строя, — ставил в известность об успехах соседей воевода Любомир княгиню Ольгу Глебовну. — Хорошая подмога.

Целую седмицу, семь долгих дней и ночей курчане мужественно отбивали половецкие лавы, идущие на слом то в конном строю с арканами и веревочными лестницами, набрасываемыми на скаку на заостренные вершины бревен стены, то в пешем — с лестницами. И обязательно под непрерывный, словно осенний дождь, поток стрел.

Ряды защитников таяли, но и у нападавших сил не пребывало, а заметно убывало. Вместе с силами у половцев убывал и азарт разбойников-добытчиков. У разбойников как — наскоком сильны. А получат по зубам, так и поползут в кусты раны зализывать. Ночные же вылазки неуловимых ратских воев также подтачивали охоту продолжения дальнейшей осады.

Видя свое бессилие, половцы вымещали злобу на Прикурской слободке, сжигая избы черного люда и смердов. Пылали и вотчины курских бояр да детей боярских, ушедших с Всеволодом. Они, обезлюдевшие, покинутые своими хозяевами, домочадцами и челядью, стояли на отшибе, вне детинца и посада, и были легкой добычей для степняков.

Время от времени, половецкие ханы отводили орды от стен града и высылали переговорщиков. Те, гарцуя на конях и явно красуясь, требовали подготовить откупную дань, открыть врата и впустить ханских воинов на отдых, обещая быть милостивыми к храбрым курчанам: «Никого не тронем, не обидим».

«Прямо как в нашей побасенке про лису с ледяной избушкой и зайца с лубяной, — наполнялись иронией очи воеводы. — Впусти, а он не только самого выгонит, но и дух из нутра вышибет. Нет уж, шалишь, степняк, нас, старых воробьев, на мякине не проведешь». — И отвечал, высказывая волю всех курчан:

— Сумеете войти, взяв град на копье, — все ваше будет. А так — не обессудьте: даже ногаты не получите, не то, что гривны.

Впрочем, нашелся среди защитников града и такой человечишка, который было клюнул на наживку половецких ханов, даже, по слухам, грамотку им со стрелой послал, прося себе привилегии за способствование им в занятии града. И кто бы вы думали это был? Да торговый гость Улеб. Не верил Улеб со своей торговой душонкой, что смерды да посадский черный люд удержат град. Мыслил не только о своем спасении, но и о барыше.

Когда княгине донесли о замыслах Улеба, искавшего себе сторонников среди курских защитников, то она, покрывшись краской гнева, сверкнув очами, кратко приказала посаднику Яровиту и городскому тиуну Твердислову, отвечавшему за порядок в граде и судившему горожан за малые провинности и внутренние склоки:

— Взять нечестивца и на княжий суд. Я еще не забыла его поганые речи перед нашествием половцев об отсутствии князя. Пусть узнает на собственной шкуре, что князь есть.

Ее отроки и взяли Улеба, и притащили связанного пред княжий терем.

— Почто? — вопил изменщик, надеясь на то, что о его черных замыслах еще неизвестно.

— За измену, — гневно ответствовала княгиня. — За гнусную измену.

— За лукавство и измену, — повторили за ней с брезгливой гримасой посадник Яровит, давно недолюбливавший прижимистого купчину, и старейшина над торговыми гостями града Ярема Мошна, братенич прежнего курского посадника Власа Мошны. А Яровит еще добавил:

— Я считал, Улеб, что ты скуп, а не глуп. Но, вижу, ошибался: ты, Улеб, и скуп, и глуп, и… слеп.

— За то, что ссылался с ворогами, — молвил еще не окрепшим голосом и княжич Святослав Всеволодович, оставивший по указанию матушки на время свой резервный отряд. Молвил прямо с коня, не спешиваясь. Молвил по подсказке матушки, ибо сам всех тонкостей этого дела не ведал. Знал же одно: раз матушка так говорит, значит, так надо.

— Оговор, клевета завистников, — верещал зайцем, попавшим в зубы охотничьей собаки, Улеб. — Где видоки, где послухи?

— Есть и видоки и послухи, — ответила на то сурово княгиня. — Но в виду того, что враг стоит у стен града, обойдемся и без их присутствия. Пусть град оберегают. Что надо и кому надо, они уже сказали…

— Вы не вправе меня судить без князя, — сменил тактику защиты Улеб. — Только один князь может…

— А вот и князь, — с усмешкой указала дланью на Святослава княгиня. — Так что суд вершим в соответствии с Русской правдой Ярослава Мудрого и сынов его.

— Да, я на месте, — подтвердил княжич Святослав важно. — И вершу суд.

— Что полагается изменнику? — обращаясь к тиуну, спросила княгиня.

— Смерть, — не моргнув глазом, отозвался борадач-тиун. — А его дом — на поток и разорение.

— Смерть, — повторил княжич, которому не терпелось поскорее закончить этот суд, чтобы, не мешкая, отправиться к своим воинам.

— Женка, детки у него имеются? — поинтересовалась княгиня у посадника, желая хоть что-то оставить из имущества осужденного вдове и детям.

— За наживой не успел обзавестись, — ответил тот.

— Тогда отрубить ему главу, да и выбросить поганое тело без погребения к половцам, его друзьям, — тут же распорядилась княгиня жестко. — Чего откладывать в долгий ларец… Не то дело и не то время, чтобы с исполнением тянуть…

Решение княжеского суда было исполнено в тот же час. Дом и все имущество казненного Улеба, в соответствии с Русской Правдой, отошло князю.

«Пригодится для выкупа наших полоняников, — решила Ольга Глебовна практично. — С паршивой овцы хоть шерсти клок…»

Скорый суд над трусоватым и жадноватым торговым гостем Улебом тут же стал известен защитникам града, отбив всякую охоту у колеблющихся прислушиваться к словам половецких ханов.

«Крутенька наша княгинюшка», — размышляли они опасливо.

«Так татю и надо», — приветствовали скорую расправу над изменником остальные.

И уже о сдаче града никто не помышлял.

Град Курск, истекая кровью своих защитников, борясь с пожарами и бессонницей, продолжал отбиваться от наседавших половецких орд.