Меч князя Буй-тура

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В пятницу, сразу после общей оперативки, начальник уголовного розыска Ветров Александр Александрович поспешил к начальнику криминальной милиции.

— Вижу, что-то новенькое появилось, — пожав руку и приглашая жестом присаживаться напротив себя, отметил Реутов появление Ветрова в своем кабинете. — Глаз-то горит! И ноздри, как у борзой, взявшей след, трепещут. Докладывай, не тяни.

— А что тянуть?.. Тянуть нечего. Мы не зря терпели со взятием подозреваемых. И наше терпение вознаграждено. Поступили первые расшифровки телефонных переговоров подруги Петрова…

— И?!.

— … И неплохие. Речь ведется прямым текстом о событиях в музее…

— Я же просил: не тяни!

— Не тяну, — расплылся в улыбке победителя Ветров. — Не тяну. Как следует из текста, в событиях участвовало не менее трех человек. Это без учета потерпевшего Петрова. Сама Штучкина Татьяна да ее знакомые Павел и Снежана. Похищенное, в том числе и меч князя Всеволода Святославича, сейчас находится у Павла…

«Ишь ты, — отметил про себя Реутов, — прогресс налицо: запомнил даже принадлежность меча. Молодец. Не то что оперок наш — «то ли буя, то ли тура». Молодец».

А начальник розыска между тем продолжал:

— Есть опасение, что попытаются избавиться от вещдоков… меча, фибул…

— Почему? — прищурился, настораживаясь, Реутов, явно заинтересованный новым поворотом дела.

— Да подруга закадычная Штучкиной, Александра, советует, — с готовностью пояснил Ветров. — Та еще сучка… — И пропел дурашливо, если, вообще, не цинично: — Мы с Тамарой ходим парой: одна Штучка, другая сучка.

— Это та, что из редакции? — Поморщился Реутов, не любивший пошлости.

В последние годы, в связи с всеобщей расхлябанностью и разнузданностью, коридоры милицейских учреждений, работающих на «земле», были переполнены не только жаргонами, что было всегда, но и пошлостью с нецензурщиной, ставшими яркой приметой нового времени. Сальные и похабные до невозможности, они резали уши даже самих работников милиции, в этих коридорах обитающих. Особенно старых служак.

— Она самая.

— Ишь ты!.. — произнес ничего не значащее для Ветрова восклицание начальник КМ.

Про себя же подумал: «Вот и проклюнулась настоящая суть газетного «правдоруба» да обличителя социальных пороков в среде правоохранительных органов. Стоило только жареному петуху слегка клюнуть в джинсовый зад, как забылись прежние правильные штампы да стереотипы и поперла истинная сущность нутра. Недаром же, судя по информации ее коллеги Любимова, начала задумываться о «подступах» ко мне. Интересно, когда же начнет претворять их в жизнь? Впрочем, вряд ли успеет: надо брать».

— Считаю, что пора брать голубков, пока вещдоки еще не уничтожили, — словно подслушав мысли шефа, констатировал Ветров. — Самый раз. А то сбросят артефакты куда-либо в реку — и тогда ищи-свищи ветра в поле…

— Да, в самый раз, — согласился с подчиненным Реутов. — Бери Шорохова да еще кого-либо из оперов и действуй! Наведите шорох в стане экзальтированных, помешанных на шопе да на попе юнцов и юниц. — Начальник криминальной милиции имел в виду пропагандируемые современными молодежными идеологами шоп-походы по магазинам — шопинги и поп-музыку — попсу, ибо вещецизм и современная популярная молодежная музыка заменил духовность этой самой молодежи. — Встряхните малость оболтусов, так легко соскользнувших с нормальной дорожки на криминальную стежку.

Ветров привстал со стула, чтобы приступить к действию, к заключительной фазе раскрытия преступления. Азарт охотника подстегивал, но начальник КМ попридержал:

— А как там наш потерпевший Петров? Выведен из комы или все еще в реанимации как бревно: безмолвен и недвижим?

— В реанимации, — кратко доложил Ветров на этот раз и направился на задержание уже известных фигурантов. — Нам пока не помощник… Справимся и без него.

«Фу! — выдохнул Реутов, разминая движением плеч и шеи верхнюю часть тела, увеличивая тем самым кровоток к «главному инструменту сыщиков и следаков» — голове. — Кажется, одна гора с плеч. То-то обрадуется Склярик… А то каждый день, бедный, звонит: что да как…»

Ветров и старший оперуполномоченный Шорохов действительно навели «шорох»: уже к обеденному перерыву в отдел милиции были доставлены Штучкина Татьяна Юрьевна и Луковицкая Александра Васильевна — журналистка «Курского курьера».

Татьяна была испугана и подавлена. Журналистка, наоборот, держалась вызывающе, бравировала своими связями «в верхах». Но обе, посидев «для острастки» в КАЗе — камере административно задержанных, еще с советских времен иногда называемой «обезьянником», — «раскололись» как орех.

А через час, после недолгой малопрессинговой беседы оперативников со смазливой Татьяной, разревевшейся коровой и моментально утерявшей всю свою привлекательность, в КАЗе сидели и ее подельники Павел со Снежаной. Дозревали до нужной кандиции.

Такие же напыщенные и пустоголовые юнцы, как и сама Татьяна, и как она зараженные теми же бациллами современной «красивой жизни», почерпнутой с экрана телевизора и Интернета, попав в ментовку, сразу же потеряли свой прежний лоск — смотрелись бледновато и жалко. Наконец-то до их зомбированных мозгов стало доходить, что «влипли» по самое некуда, что это не детские невинные шалости, а неприятности с далеко идущими последствиями.

Призрак СИЗО и Льговской колонии, о которых они раньше и слышать не желали, прорисовывался все явственней и явственней. А вместе с ним, подавляя прочие инстинкты, мозги юнцов жег огонь самосохранения, инстинкт спасения собственной шкуры любыми путями.

Когда опера отработали «по полной программе» с фигурантами, выжав из них все, что можно было выжать, Реутов решил, что пора и ему очно встретиться с журналистской Луковицкой, так борзо писавшей о ментах-оборотнях, о ментах-злодеях. «Посмотрим, посмотрим на подмоченную «честь и совесть» нашей эпохи, тем более что сама того недавно жаждала, — вспомнил он информацию, полученную от Любимова. — Посмотрим хотя бы для того, чтобы убедиться, так ли ты хороша, как это следовало из слов твоего коллеги».

Пока помощник оперативного дежурного, сержант милиции Скороходов, выполнявший роль конвоира, доставлял из КАЗ визави, начальник КМ выставил из шкафа на стол вазу с конфетами. Рядом — графин с водой. Конфеты — чтобы угостить собеседницу. Воду — на всякий случай…А также вполне демонстративно положил перед собой один из номеров «Курского курьера», в котором как раз имелась статья Луковицкой о нерадивых ментах и ментах-оборотнях. В одном случае, по мнению автора, не уделявших достаточного внимания подросткам, сползающим в болото наркомании, а в другом — наоборот, их незаконно преследующих, прессингующих.

Окинув взглядом стол и, по-видимому, придя к выводу, что чего-то не хватает, Реутов достал из ящика стола едва начатую пачку сигарет «Парламент». «Конфеты конфетами, а сигареты сигаретами».

— Присаживайтесь, — жестом руки пригласил он Луковицкую на стул за стол перед собой, когда Скороходов, постучавшись, ввел ее в кабинет. — А вы, сержант, можете отправляться на своей пост. Когда понадобитесь, я позову.

Сержант молча повернулся и зашагал к двери, но Луковицкая что-то мешкала.

— Присаживайтесь, — пришлось повторить начальнику КМ. — Я не говорю «садитесь», ибо сесть, как говорят наши частые клиенты, мы всегда успеем, я говорю «присаживайтесь».

И пока Луковицкая, поправляя обеими руками — привычным женским жестом — юбку, усаживалась на стул, он вполне профессионально успел ее рассмотреть, как говорится, от макушки до пяток.

«Ничего бабец, — сделал вывод. — Особенно бюст. Правда, прежнего тщеславия и гонора, судя по тревожному блеску глаз и бледности лица, заметно поубавилось».

— Угощайтесь, — пододвинул поближе к ней вазу с конфетами. — Чем богаты… — Улыбнулся доверительно и, как бы извиняясь, за бедность угощения.

— Спасибо, но не буду портить аппетит перед ужином, — нашла в себе силы тихо пошутить Луковицкая, вспомнив реплику бабы Яги из мультика о Добрыне Никитиче и Змее Горыниче. И тут же уже более серьезно, с ноткой просителя, добавила: — А нельзя ли закурить? А то с момента задержания и доставления сюда не курила — все отобрано при досмотре. Голова без курева пухнет.

— Курить — здоровью вредить, — так же шутливо заметил Реутов, пододвигая к ней ближе пачку «Парламента».

— О чем же вы хотели со мной поговорить, господин начальник, — выпустив клубы дыма после долгой нервной затяжки, спросила Луковицкая, решив начать первой разговор. — Я все, что знала по делу, уже вашим операм сообщила. Добавить к сказанному мне уже нечего. Разве что покаяться в том, что не убедила сестру Татьяну самой явиться с повинной в милицию… Так каюсь. Искренне каюсь.

«Актриса, — отметил с брезгливостью начальник КМ. — В дерьме по самые уши, но пытается играть роль раскаявшейся грешницы. Словно нам не известны ее телефонные переговоры с сестрой, говорящие как раз об обратном. Словно это не ты, Санечка, — вспомнил он принятое в редакционных кругах «Курского вестника» имя подозреваемой, — убеждала Татьяну лучше замести следы, избавившись побыстрее от вещдоков. А тут, милая, прямое содействие в укрывательстве особо тяжкого преступления, в хищении предметов особой историко-культурной ценности. Статья 164 УК РФ… от шести до десяти лет лишения свободы. И это только по первой части статьи. А по второй — так от десяти до пятнадцати лет… Актриса погорелого театра. Ишь ты, невинной овечкой прикидывается… Прав, прав ее коллега по перу Тимур Любимов, такая по трупам пройдет — и не заметит. Интересно, что дальше выдаст «на гора», какой ход предпримет?.. Впрочем, и не таких обламывали».

Вслух же произнес:

— Я не «господин», Александра Васильевна, не дорос до господ. И в родословной подкачал — из семьи рабочих, и с зарплатой того… слабовато. Так что на «господина» явно не тяну. Для вас же в данной ситуации, принимая во внимание официальность отношений, скорее, «гражданин», «гражданин майор», — уточнил для большей ясности.

А Санечка уже предпринимала ход: делала вид, что ей очень жарко и душно в кабинете, а потому ее по-детски пухленькая ручка уже расстегивала перламутровые пуговицы на белоснежной блузке, обнажая «богатство» тела.

— Что-то жарковато у вас в кабинете, гражданин майор. Кстати, у гражданина майора имя имеется?

— И имя, и отчество, и фамилия: Семен Валентинович Реутов, — будто не замечая проводимых ее манипуляций с пуговицами блузки, ответил начальник криминальной милиции, привстав из кресла и шутейно стукнув каблуками.

— Се-е-ня, — протянула с грудным продыхом Санечка. — Какое красивое, я бы сказала, даже сексуальное имя. Кстати, господин… извините, гражданин Реутов, — играя помасляневшими от интимного желания глазками, явно приглашавшими собеседника обратить внимание на ее обнажившийся, правда, в бюстгальтере, бюст, продолжила тем же проникновенным медоточивым голосом она, — я давно слышала о вас столько хорошего, что воспылала желанием познакомиться с вами. Да все как-то не было случая.

И заскользила зеленооким русалочьим взглядом по майору прицельно-оценивающе.

«Ну и актриса, — улыбнулся Реутов. Произнес же, подыгрывая, иное:

— Вот случай и выпал.

— Да-да, — подхватила Санечка, выпячивая наружу всю свою куклястость, так безотказно и притягательно действующую на мужчин. — Правда, не совсем тот, который мне виделся в моих эротических снах, — шла во банк она, решив для себя, по-видимому, что ей терять уже нечего, что, возможно, соблазнив майора, сумеет, как и планировала ранее, замять дело. Или, по крайней мере, вытащить из него хотя бы себя любимую.

— И не совсем тот, что в ваших статьях, — остудил пыл Санечки Реутов с изрядной долей сарказма, подавая ей газету со статьей о ментах.

— А-а, это… — слегка смутилась Санечка, даже одну пуговицу, нижнюю, на блузке машинально застегнула. — Чего не скажешь да не напишешь для красного словца.

— Вот оно как! — наигранно удивился Реутов. — А я, по простоте душевной, думал, что принципиальность журналистов, она и в Африке принципиальность… всегда и везде. Так же как честь и совесть… Либо есть, либо нет. Читая статью, я подумал: неизвестный мне автор настолько принципиален, что он за свои убеждения, как Жанна д’Арк, дева Орлеанская, готов на костер взойти. Оказывается, нет… Как-то одно с другим не вяжется… Принцип-то для красного словца… Не правда ли?..

— Пусть буду беспринципной, — продолжая игру и игнорируя, словно не замечая, сарказм начальника криминальной милиции, пропела Санечка, встав со стула и колыхнув упругим бюстом. — А еще, как в песне, распущенной и страстной, майор. И знай, когда речь идет о собственной свободе, все принципы по барабану. Я, майор, готова прямо здесь, в твоем, плохо убранном кабинете, на не совсем чистом столе, отдаться тебе, чтобы как-то замять свое участие в этом глупом уголовном деле, возникшем, если разобраться, на пустом месте, но, как уже понимаю, способном переломать столько человеческих судеб. И мне плевать, что ты думаешь обо мне и моей принципиальности или беспринципности. Еще за сутки до попадания сюда я пришла к выводу, что надо найти к тебе подходы, в том числе и через секс, чтобы облегчить участь дуры Таньки. Но сейчас уже не до Таньки. Тут, как понимаю, о себе пора позаботиться. Так что, майор, пользуйся моментом и моим телом, поверь, не самым худшим из многих женских тел. Ублажу так, что век потом помнить будешь. Только помоги…

И пошла, огибая стол и расстегивая до конца свою блузку.

— Чтобы потом самому кусать локти, — усмехнулся Реутов на последние слова собеседницы. И отстранился от приближающейся к нему Санечки. — Только хочу предупредить вас, Александра Васильевна, что в моем кабинете во избежание всевозможных провокаций со стороны экзальтированных дамочек, подобных вам, особенно находящихся в статусе подозреваемых, миниатюрная видеокамера вмонтирована. — Он, полуобернувшись, большим пальцем левой руки указал на массивный портрет Феликса Дзержинского, висевший на стене в потускневшей от времени позолоченной рамке. — Там все фиксируется. Так что прекратим комедию, гражданка Луковицкая, и поговорим без всяких сексуальных домогательств.

— Мент — есть мент, — услышав слова начальника КМ, скисла Санечка, сразу став похожей на воздушный шар, из которого выпущен воздух. Поверила на слово блефовавшему оперу. Даже на портрет не взглянула, чтобы разглядеть там наличие признаков вмонтированной камеры. — Особенно, если мент порядочный… Для него, блаженного, не от мира сего, дело превыше всего. Ну, что ж, измывайся, майор, над бедной женщиной, твой верх…

Дрожащей рукой стала застегивать блузку. И тут слезы брызнули из, несмотря ни на что, все-таки прекрасных глаз подозреваемой, полностью морально сломленной и опустошенной.

— Зачем же измываться. Просто поговорим о житье-бытье. — Реутов налил в стакан воды из графина и протянул Санечке. — Выпей и успокойся, а там, быть может, что-то и найдем… смягчающее вину.

Начальник криминальной милиции еще до конца не очерствел на своей работе к людскому горю. И даже в лицах, преступивших черту закона, старался увидеть человека, если эти лица искренне раскаивались и осознавали свою вину. Санечка, с которой, наконец-то, слетела вся ее прежняя напускная шелуха «супербабы», стала вызывать у майора чувство жалости, вместо прежнего тщательно скрываемого мстительного злорадства: «Что, стерва, попалась, так получи за все свои прежние измывательства над ментами».

Где-то в глубине его ментовской души возникло желание оказать ей хоть какую-то помощь. К тому же мелькнула шальная мысль: «А не вербануть ли ее в агентессы? Если «срастется», то и информатор из журналистской и молодежной среды неплохой будет, да и доступ к красивому телу сам по себе откроется, если охота будет… Что ни говори, а фигурка у нее недурственна. Впрочем, с этим надо подождать: только-только начали налаживаться отношения с женой, так стоит ли омрачать их левой связью… Нет, не стоит», — решил майор.

Несмотря на колыхнувшееся чувство жалости к подозреваемой, в душе старого оперативника боролись два желания. Одно — до конца «опустить» самонадеянную журналистку, попавшую, как муха, в сети криминала: что ни говори, а способствовала, судя по перехваченным телефонным разговорам, укрывательству преступления. Так пусть познает на собственной шкуре все прелести предварительного следствия и судебного разбирательства. Реальный срок, конечно, не получит — статья мелковата — зато со спесью распрощается, быть может, навсегда. Забудет, как обливать грязью всех и вся.

Другое — более профессиональное: все-таки завербовать ее в качестве агента. «А на что тебе это? — спросил внутренний голос. — И без нее агенты имеются». — «А на то, — тут же ответило другое его эго, — что агентов, как и денег, никогда много не бывает. Тут, как говорится, тети всякие важны, тети всякие нужны». — «Так у нее статья 316 УК РФ — заранее не обещанное укрывательство». — «Ну, что до статьи, то это преступление небольшой тяжести, срок наказания — от штрафа до двух лет лишения свободы, которые ей ни один суд никогда не даст. Кроме того, данные-то добыты оперативным путем, а кто сказал, что они должны быть легализованы и реализованы. Никто. Захочу — легализуем и реализуем, захочу — этого никто и никогда не увидит и не услышит. Разве что дело оперативного учета, где эти секретные бумаги попылятся еще несколько лет, да и то в архиве… К тому же статья эта довольно скользкая и при наличии хорошего адвоката разлетится в пух и прах. А некоторые показания, где говорится о подсказке Луковицкой избавиться от вещдоков, и «поправить» можно. Путем дополнительных допросов… списав на оговорку. Такое тоже бывает…Так стоит ли в лице Санечки еще больше ожесточать профессиональную журналистку, ненавидящую ментов, а также делать из нее и личного врага?» — «Нет, не стоит». — «Вот видишь… Так почему же мне на этот раз не выступить в роли доброго дядюшки, которому она станет до скончания века своего благодарна?.. Вот и выступлю, убив сразу двух зайцев: проявив «милицейское благородство» и заимев еще одного агента. Причем из среды современной интеллигенции. Не одних же зэков да зэчек в своей агентурной сети иметь. Они хороши на своем поле, а Луковицкая будет прекрасна на своем».

Решение было принято.

— У тебя знакомые адвокаты имеются? — прервав размышления, поинтересовался участливо Реутов у все еще заплаканной Санечки. — Адвокаты ныне вес имеют… И в цене, хоть в прямом, хоть в переносном смысле, — тонко намекнул о дороговизне адвокатских услуг. — Правда, не все…

— Нет, — отпив глоток воды, простучала зубками по краю стакана та, потихоньку отходя от нервного срыва. — А зачем… адвокат?

— Чтобы из дерьма, в которое вляпалась, понадежнее вытащить. — В голосе само участие. — Раз нет, тогда поищем.

Он снял трубку телефонного аппарата и, включив канал громкой связи, набрал номер начальника следствия.

— Привет, — поздоровался с начследом. — Будь другом и скажи, у тебя есть на примете пара надежных адвокатов?

— Тебе что ли? — засмеялся незнакомый и невидимый Санечке начальник следствия.

— Нет, не мне, избави Бог, но одному хорошему человеку, по глупости своей, излишней самоуверенности и стечению обстоятельств попавшему в неприятную ситуацию, — перебил Реутов коллегу, на всякий случай, обезличивая этого «хорошего» человека. Ни к чему начальнику следствия из конкурирующего с криминальной милицией подразделения знать о Санечке.

— Найдутся, — тут же выдало громкоговорящее телефонное устройство. — Записывай или запоминай…

— Минутку, дай вооружиться, — потянулся Реутов за записной книжкой, вечным спутником любого опера, и ручкой. — Диктуй.

Из микродинамика телефонного аппарата донеслись фамилии и номера служебных телефонов известных в Курске адвокатов, когда-то работавших в следственных органах милиции, но затем вышедших на пенсию и подвизавшихся на поприще защиты оступившихся. Люди эти прошли, как говорится, огонь, воду и медные трубы, а потому знали все ходы и выходы в хитросплетениях юриспруденции.

К тому же, что немаловажно, они умели не только ладить с судьями, но и оставаться добрыми товарищами с действующими работниками милиции, особенно следователями, время от времени «подбрасывавшими» им клиентов, ибо бывших ментов, как известно, не бывает. Мент — он и в адвокатуре мент, правда, незаметный для глаз обывателя из-за своей вальяжности и солидности. А менты друг друга всегда поймут и сделают так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Именно данные этих-то адвокатов, адреса их контор и номера служебных телефонов тут же были записаны начальником криминальной милиции на листок блокнота.

— Вот видишь, а ты — в слезы, — вполне дружелюбно улыбнулся Реутов, кладя трубку на аппарат. — Все будет в порядке. Только… только и от тебя, Александра Васильевна, кое-что потребуется…

— Все, что угодно, — хлюпнула носиком Санечка. — Все, что угодно, — понимая, куда клонит начальник КМ, повторила она. — Только помоги. Я в долгу не останусь…

Процесс вербовки нового агента криминальной милиции при обоюдном согласии сторон прошел довольно успешно — благо, что необходимые для этого щекотливого дела бланки документов у предусмотрительного майора были припасены заранее. Не исключено, что майор не только предвидел такой поворот событий, но и тщательно готовился к нему, хотя, возможно, и не Санечку-журналистку имел в виду. На милицейской оперативной кухне всякое бывает: и жук — мычит, и бык — летает…

— Гражданин майор… — повеселев и немного приведя себя в порядок, обратилась Санечка к Реутову.

— Товарищ майор, — перебив ее, аккуратно поправил Реутов. — Теперь для тебя, мой друг и секретный агент Барби, — взглянул он на нее, обдав холодом глаз, — не возражаешь против такого псевдонима?

— Не возражаю, — промямлила тихо Санечка, которой после сказанного ею только что «да» по факту самой вербовки, деваться уже было некуда. Тут, как говорится, «назвался груздем, так полезай в кузов», или «взялся за гуж — не говори, что не дюж». Так какая теперь разница в том, какой ей будет присвоен псевдоним для секретной работы: «Барби» или, например «Ляля».

— Хотелось бы дать тебе псевдоним по отчеству — Василек или Василиса, тоже звучные, да подумалось, что тебе они (например, Василиса Александрова) пригодятся для дальнейшей журналисткой деятельности. Верно?

— Верно, — вновь подавленно и подобострастно согласилась Санечка, уяснившая для себя, что лучше плыть по течению, чем, выбиваясь впустую их сил, барахтаться против: результат-то будет таким, если не хуже.

— Так вот, агент Барби, — словно не замечая подавленность нового агента, продолжил Реутов, — я для тебя с этого дня — «товарищ майор» или Семен Валентинович. Можно и по фамилии. Это, как тебе угодно. Но не гражданин…

— Товарищ майор, Семен Валентинович, — подняла на майора Санечка глаза уже не обольстителя, а просителя, дождавшись, когда тот окончит свои наставления, — нельзя ли хоть как-то помочь Танечке, то есть Татьяне Штучкиной? — тут же поправилась она. — Ведь сами видите: не со зла сделала, по глупости… как и все мы.

— Это сложно, — последовал довольно жесткий ответ майора. — Влипла она, Александра Васильевна, как муха в клей. Не отодрать… Целый букет преступлений: и причинение тяжкого вреда здоровью… пусть даже по неосторожности, и оставление лица в опасности, и групповое хищение предметов, представляющих особую историческую и культурную ценность. Нет, не вытащить…

— Ну, хоть чуточки…

— Если только «чуточки», то попытаюсь кое-что сделать, но в рамках закона и без гарантий, — предупредил он. — И то ради начала нашего сотрудничества. — Майор, сверкнув сталью глаз, призадумался. — Во-первых, одного из названных адвокатов наймешь для нее, — после паузы произнес доверительным тоном, в котором едва улавливалась хоть какая-то тень надежды. — Во-вторых, предоставим ей возможность написать явку с повинной — это судом всегда учитывается, как, кстати, и деятельное раскаяние, — подмигнул он заговорчески Санечке-агентессе.

После этих слов снял трубку телефона и распорядился дать возможность Штучкиной и другим фигурантом по данному делу написать «явку с повинной», если, конечно, пожелают. Ибо «явка с повинной» не только смягчает наказание, но и является одним из доказательств виновности ее написавшего. Не зря же опытные зэки о явке с повинной и чистосердечном раскаянии шутливо говорят, что они смягчают наказание, но увеличивают срок. Тут, как говорится, палка о двух концах. Впрочем, в данной ситуации, «явка с повинной» должна была «играть» все же на стороне подозреваемых. И без нее, если следовать милицейскому жаргону, доказательств было «выше крыши».

— А теперь, агент Барби, тебе первое задание, — окончив хлопоты по предоставлению возможности для написания «явок с повинной» подозреваемыми и пододвигая Санечке стопочку чистых листов, сказал Реутов вполне обыденным голосом, по-деловому, без скрытой иронии и шутовства. — Напиши вкратце о том, чем криминальным или просто противозаконным занимаются твои коллеги по работе, например, главный редактор или… журналист Любимов. Знаешь такого?

— Знаю. — Слегка смутилась Санечка, которой, честно сказать, не очень-то хотелось писать пасквиль на «душку» Любимова, по большому счету не сделавшего ей ничего плохого.

— Вот и хорошо. Пиши сжато, но понятно, саму суть. — Послышался металл в последних словах майора, преподавшего своему агенту первые азы негласного сотрудничества и конспирации. — Только дат не ставь. Потом поставим. А еще кратенькое сообщеньице по хищению из музея.

— Так…

— Вот именно, — предвосхитил он ненужные пояснения и разглагольствования Санечки о ее глупом участии в деле. — Нужно все преподнести и преподать так, что информация о лицах, совершивших данное преступление, как бы исходила первоначально от тебя. Так мне будет проще вывести тебя из этого дела, сделав лишь свидетелем. Пиши. Если же какие затруднения, то не стесняйся, спрашивай. Подскажу.

Майор, конечно, мог этого и не требовать в день вербовки, но, будучи опытным оперативником, хотел, чтоб новый агент как можно быстрее и глубже увяз своим «коготком» в деле негласного сотрудничества, отрезая себе пути к отступлению. Не исключено, что майором в эти минуты двигало вновь проснувшееся в нем чувство мести журналистке, поливавшей помоями работу милиции и самих сотрудников: «Окунись, мол, милая, и сама в эту грязь!»

— Пиши, пиши, — подойдя к Санечке, по-отечески погладил ее по рыжей копне волос. — Сестре своей ты этим никак не навредишь, а себе поможешь. Еще и денежное вознаграждение получишь… Правда, немного, но на бутылку коньяка и закуску хватит.

— Тридцать серебряников… — усмехнулась с горечью новоиспеченная агентесса.

— Ну, зачем же так, — прервал Реутов, хорошо знавший библейскую притчу о тридцати Иудиных серебряниках. — Не хочешь — не надо. Кто-нибудь другой, не столь щепетильный, получит. Еще и спасибо скажет.

Санечка взяла ручку, положила поладнее перед собой листки бумаги и аккуратным почерком вывела: «Агент «Барби» сообщает: …»

Пока Реутов вел беседу с журналисткой и ее вербовку, пока оформлял рапорт с ходатайством перед вышестоящим руководством о поощрении сотрудников милиции, в том числе и Косьминина Романа, а также некоторых чинов из городского УВД (без них-то ну, никак нельзя!) за раскрытие общественно-значимого, резонансного преступления, опера также не дремали. Были доставлены в отдел и похищенные из музея предметы — меч, фибулы, височные спирали-подвески, пояс из белого металла.

Их без производства обыска, смягчая свою участь, после первого же вопроса Ветрова, добровольно выдал Павел Расторгуев. Он уже подготовил их по совету Танечки для выброса в Сейм, не пожалев для такого дела и старой хозяйской сумки, в которой меч едва поместился. Но выбросить и тем самым избавиться от улик так и не успел — помешали нагрянувшие, как снег на голову, оперативники. Теперь выдача вещдоков была процессуально задокументирована. Требовалось лишь их опознание.

Приглашенный для этой цели в отдел милиции Склярик то радостно потирал ладони, то принимался гладить холодную поверхность меча и фибул, приговаривая: «Вот они, мои милые… Целы и невредимы. Целы и невредимы… А я верил. Я верил в нашу милицию. Верил… Знал, что найдет. Несмотря ни на что, верил».

И все порывался пожать руку «лично товарищу майору Реутову». Отечественные интеллигенты без такого знака внимания не могут. Не могут — и все тут…

Видя «достояние республики» целым и невредимым, вечно сутулящийся научный работник областного краеведческого музея даже выпрямился, постройнел, помолодел. Пусть и не держал грудь колесом, как гвардеец, но плечи подрасправил. Ведь краснеть перед коллегами из Трубчевска больше не приходилось. Ценные предметы археологической деятельности трубчевцев после проведения выставки будут возвращены законному владельцу в полном порядке.

Допрос же фигурантов, проведенный по отдельному поручению вечно занятого следователя прокуратуры Жукова, доставшего тк и не успевшее запылиться и вылежаться дело из вместительного нутра сейфа, показал, что никакого умысла у Татьяны Штучкиной и ее друзей на разбойное нападение в отношении охранника музея Петрова не было и не могло быть. Татьяна давно уже состояла в интимной близости с Петровым и не раз приходила к нему во время ночных дежурств в музей поразвлечься и время скоротать. Приводила туда с собой она и своих знакомых: пивка попить в спокойной обстановке, поболтать о том о сем.

И в ту злополучную ночь с пятницы на субботу пришла по договоренности с Петровым не одна, а с друзьями, Павлом и Снежаной. Принесли с собой дюжину бутылок пива. Петров, выпендриваясь перед Татьяной и друзьями, стал открывать бутылки с пивом при помощи своего табельного оружия, вынув обойму и отведя затвор в крайнее заднее состояние, когда между стволом и затворной рамкой образовывался выступ, которым легко снимались металлические пробки с бутылок. Такое не то что в ментовской жизни время от времени практикуется, но и в фильмах про ментов не раз показывалось.

Манипулируя так с оружием, Петров, по-видимому, случайно однажды дослал патрон в патронник да и забыл удостовериться в его отсутствии там, прежде чем использовать ПМ в качестве открывалки. А тут, на беду, попросила пистолет и Татьяна, дай, мол, и мне попробовать. Дал. Попробовала. Один раз — ничего. Второй — ничего. На третий — неприцельный выстрел прямо в голову Петрова. Тот и — кувырк с дивана да на пол.

С испуга да шока кувыркнула и Татьяна. Обалдели, потеряли на время дар речи от произошедшего и Павел со Снежаной.

Когда же немного пришли в себя, то стали не «скорую» и милицию вызывать, как следовало бы, а «следы заметать» — убирать бутылки, стирать отпечатки. Правда, Снежана все-таки пыталась набрать телефон милиции, но в последнюю секунду струсила.

И чтобы еще сильнее запутать следствие, Павел предложил имитировать хищение предметов, причем нисколько не думая об их исторической и культурной ценности, чтобы списать все на неизвестных грабителей. Татьяна, едва ли что толком соображавшая, и Снежана, находящаяся в прострации, согласились. Под руку попались предметы с выставки — они-то и стали «предметами умысла хищения».

Разбой и покушение на убийство сотрудника милиции при исполнении им служебных обязанностей, по признакам которых было возбуждено уголовное дело, отпадали. Зато вырисовывались иные: халатность и ненадлежащее исполнение должностных обязанностей со стороны сотрудника вневедомственной охраны Петрова, который из категории потерпевших автоматически переходил в категорию подозреваемых; причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности, оставление в опасности, кража чужого имущества организованной группой лиц, хищение предметов, имеющих особую историческую ценность — опять же группой лиц.

— А разбой-то того… тю-тю, — с сожалением констатировал Ветров, забежав к шефу на «стопарик» по поводу раскрытия дела. — Утеряна «палочка» из особо тяжких. О как бы процент раскрываемости данной категории повысился!..

— Да бог с ними, с процентами… — скользнув взглядом по шустрому подчиненному, словно проверяя, серьезно тот говорит или с подковыркой, с намеком — такое тоже в «дружной милицейской семье» могло быть — заметил Реутов. — Главное, что преступление раскрыто, вещи найдены, честное имя нашего музея сохранено, наш мундир не испачкан. А палочек и галочек на наш век еще хватит…

— Что, верно, то верно… — Не полез в бутылку Ветров.

— Тогда еще «по капельке»?..

— По такому случаю можно и «по капельке».

Реутов, как хозяин кабинета, плеснул в граненые стаканы (бокалов в этом кабинете отродясь не бывало) по пятьдесят граммов коньяка из фигуристой бутылки, вынутой из распахнутого зева металлического шкафа-сейфа.

Чокнулись. Выпили. Закусили половинкой шоколадной конфетки, хотя в вазе, по-прежнему стоявшей на столе, конфет было предостаточно. Но это же опера. А опера привыкли обходиться в жизни малым, да и этим малым делиться по-братски. Вот и поделились…

— А ведь мы в своей первой версии в «точку» попали. Как не уставал повторять Козьма Прутков, «зрили в корень», — проводя в который раз, возможно, анализ вновь открывшихся обстоятельств дела, с удовлетворением по поводу оперской интуиции, сыпанул словами чуть захмелевший, не столько от шефского коньяка, как от удачи, начальник уголовного розыска. — Что значит интуиция!..

— Помнится, что кто-то, пальцем показывать не станем, — усмехнулся Реутов сдержанно, — несколько иную версию, связанную, кажется, с несколько экстремальным сексом, излагал. Или уже забылось?

— С сексом — это побочное явление, так сказать отходы, издержки производства, — не терял оперского задора, а то и нахрапа Ветров. — Ведь, по сути — точно зрили в корень. В цвет попали!

— За что уважаю оперов, — вновь усмехнулся Реутов, но уже снисходительно — так это за их упертость. Если однажды сказал «люминий», то этого будет держаться до конца. А потому их, слегка переиначив стихи одного советского поэта, «никто в жизни не сможет вышибить их из седла». Даже такой министр МВД как Рашид Нургалиев…

Президент страны и министр МВД Нургалиев приняли решение о смене вывески внутренних органов, которые, начиная с марта 2011 года должны именоваться не милицией, а полицией. Хотя, если верить правилам арифметики из начальных классов, «от перемены мест слагаемых сумма не меняется». Многим действующим ментам (да и ветеранам МВД) такая «модернизация», памятуя о том, что в годы Великой Отечественной войны у немцев служили полицаи из русских предателей, не нравилась. Не нравилась она, по большому счету, и Реутову с Ветровым, но плетью обуха, как известно, не перешибить…

— Кстати, о модернизации и полиции, — тут же ухватился за слова шефа Ветров. — Появились новые анекдоты.

— Это что ли из серии, когда участковый стучится в дверь квартиры самогонщицы Нюрки и кричит: «Открывай, милиция!», а та в ответ: «Отвали, мент поганый, сейчас вызову полицию»?

— Нет, из другой, — ухмыльнулся, сверкнув фиксой и хитрющими глазенками начальник угро.

— Какой же?

— Да приемлемой для нашей курской действительности — с той же хитринкой заметил Ветров.

— Что-то не слышал…

— Отстал ты, шеф, сидя в своем кабинете, от жизни, — продолжил Сан Саныч с некоторым превосходством и прежней бравадой. — Так вот, у нас сейчас кратко как называются территориальные органы, например Поныровский?

— Поныровский отдел милиции или сокращенно ПОМ, — ответил Реутов заученно. — И что?

— А то, что при переименовании милиции в полицию наши коллеги из того же Поныровского и Железногорского отделов будут служить в…

— В ПОПе и в ЖОПе, — кисло усмехнулся Реутов, понявший весь «соус» нового анекдота.

— Вот то-то же, — развеселился Ветров. — В попе и жопе…

— Зря веселишься, — предостерег Реутов коллегу. — Как бы нам всем не оказаться в одной большой заднице со всеми этими нововведениями и послаблениями криминалу.

Чего-чего, а послаблений криминалу в последнее время было предостаточно. Президент во всю старался, взяв на вооружение Интернет и телевидение и там предавая гласности новые Указы и Законы либо их проекты. Забота государства о лицах оступившихся была налицо. И это, возможно, с точки зрения гуманиста, неплохо. Плохо то, что такой повышенной заботы не было о законопослушных гражданах: цены росли ежемесячно, галопировали услуги ЖКХ, стояли заводы и фабрики, а те производства, что еще работали, часто «лихорадило», почти не уменьшалась безработица.

Правда, премьер-министр в последнем телемарафоне сообщал народу, что жить стало лучше. Это, мол, на Западе, в связи с экономическим кризисом, социальные программы сокращаются, а пособие пенсионеров — так уже трижды, а у нас оно, пенсионное обеспечение, только растет. Жаль, что при этом он забыл уточнить, что даже сокращенное западное пенсионное обеспечение в десятки раз больше «увеличившегося» отечественного. Что цены за товары и услуги стали западными, а то и обогнавшими их, а зарплаты и пенсии «любимых россиян» остались все-таки по-советски малыми.

Любимов, так и не успевший накануне предупредить коллегу о повышенном к ней интересе со стороны органов, одним из последних узнал о задержании Луковицкой, ибо некоторые семейные обстоятельства принудили его какое-то время находиться дома, а не на работе. А когда узнал, то был этим известием весьма расстроен: коллега все же…

«Санечка хоть и стервозина, но нахождения в милиции, а тем более, тюрьмы не заслуживает», — решил он и стал звонить Реутову, чтобы тот «как следует разобрался в деле».

«Не расстраивайся, старик, разберемся, — не без некоторого зубоскальства и едва заметного покровительственного тона заверил начальник криминальной милиции. — Воздадим каждой сестре по серьге, как по поговорке. Сам же говорил, что хотела познакомиться, вот и познакомилась… Многого сообщать не могу, сам понимаешь — тайна следствия — одно скажу: она лишь свидетель по делу о хищении из музея, в котором замешена ее двоюродная сестра…» — «Танечка, что ли?..» — «Да, Татьяна Штучкина». — «Я так и думал…» — «Подозревал разве?..» — «Ну, не то, чтобы подозревал, — замялся Любимов, — но кое-какие сомнения одолевали». — А что же со мной не поделился»? — упрекнул иронично телефонный Реутов. — Мы все же друзья».

«Таких друзей… самих бы в музей», — про себя чертыхнулся Любимов, но вслух сказал иное: «Сомнения — еще не подозрения, так зачем забивать голову и без того занятому человеку». — «Возможно, ты и прав, старик, — согласился Реутов. — Возможно, прав… Впрочем, до свидания. Извини, дела ждут».

Когда под конец рабочего дня Луковицкая возвратилась в редакцию, то Любимов отметил, что это была уже не прежняя Санечка — самонадеянная зубоскалка и стервозина. Это был поблекший, утерявший жизненный сок цветок.

К ней кинулись с расспросами и соболезнованиями, но она, сославшись на недомогание, отпросилась с работы домой и — ушла, не сказав ничего существенного. А через пару недель вообще перевелась на работу в газету «Друг для друга» по родственному профилю. Газета эта финансировалась бывшим курским олигархом Грешилиным Никитой. Последний был вынужден (из-за конфликта с правоохранительными органами Курской области и ее губернатором) перевести свой головной офис корпорации «ГреН» в Орел. Под крепкое «крыло» бывшего сенатора и действующего губернатора Егора Струева. А Курская область лишилась налоговых поступлений.

Печататься же в этой газете Луковицкая начала под псевдонимом Василисы Александровой. Ее статьи бичевали не только «милицейский беспредел», но и социальные пороки всего общества, коррупцию в верхних эшелонах местной власти, бездуховность молодого поколения, раковую опухоль — ЖКХ. При этом предаваемые гласности факты были не «общего плана», а с указанием имен конкретных «героев».

«С чего бы это? — подумал Любимов, увидев псевдоним Луковицкой под очередной статьей. И откуда такая осведомленность?..» Но вскоре не только об этом позабыл, закружившись в водовороте журналистской работы, но и о существовании самой Санечки.

Следствие по делу хищения из музея было закончено следователем Жуковым в рекордно короткие сроки. Выписавшийся из больницы Петров по данному делу одновременно проходил и потерпевшим — в связи с полученной травмой головы — и обвиняемым в халатности.

Фигурантами уголовного дела остались также Штучкина, обвиняемая по четырем статьям уголовного кодекса, а еще Павел и Снежана, обвиняемые по трем, из которых адвокаты обещали во время суда «убрать» самую тяжелую — хищение предметов, имеющих особую ценность «в связи с отсутствием умысла» на данное деяние.

«А за кражу, причинение тяжкого вреда по неосторожности и оставление в опасности у нас в стране давно никого не сажают по первому разу», — заверяли защитники своих подопечных, находящихся до суда под «подпиской о невыезде» в качестве меры пресечения.

Осмотренные, опознанные и сфотографированные вещдоки в виде исключения еще до суда были возвращены под расписку о сохранении в музей, где и заняли соответствующие места во вновь восстановленной экспозиции. А их снимки были приобщены к материалам дела, чтобы таким образом фигурировать на суде. Впрочем, суд, при необходимости мог и востребовать сами оригиналы для обозрения. Но вряд ли такая необходимость могла возникнуть.

Обозреватель криминальных новостей «Курского курьера» Любимов не ограничился статьей на полполосы газеты о происшествии в музее. У него родилась мысль написать детективную повесть, для которой он стал собирать материалы, зачастив на «объект происшествия» — в музей. Статья статьей, а повесть повестью.

Во время одного подобного посещения он застал там Склярика, выполнявшего роль экскурсовода. Научный сотрудник, находясь с группой экскурсантов в зале с экспозицией Трубчевского музея, как раз рассказывал о неудачном походе Игоря Святославича и его брата, курского князя Всеволода Буй-тура, на половцев в 1185 году.

— Три года провел курский князь Всеволод, меч которого вы, уважаемые друзья, видите перед собой, в половецком плену, — глуховатым тенорком излагал суть дела Склярик, — и три года Курское княжество блюла и охраняла супруга его, Ольга Глебовна, со старшим их сыном Святославом…

— И что же делал князь Всеволод в плену? — послышался вопрос кого-то из экскурсантов.

— Как мог, помогал освобождению соплеменников, — тут же последовал ответ Склярика. — За это и был любим северским людом, как сообщают нам летописи.

— И когда же князь Всеволод возвратился из плена? — поинтересовался еще кто-то.

— Если исходить из текстов русских летописей, то в лето 6696 от сотворения мира или в 1188 году по рождеству Христову, — дал исчерпывающую справку Склярик. Впрочем, не довольствуясь сказанным, дополнил: — В этот год сначала на свадьбу к своему брату Святославу Игоревичу ханом Кончаком был отпущен князь путивльский Владимир Игоревич с супругой своей Кончаковной, дочерью хана Кончака, названной на Руси Свободой. Свободой! — повторил он, подняв указательный палец правой руки для большего внимания и значения. — Как умели русские люди метко давать имена! Непостижимо! Тут и характеристика события и глубинный смысл… — И после небольшой паузы при полнейшей тишине пояснил: — По-видимому, свадьба Святослава Игоревича состоялась в конце весны или в начале лета, летописи тут не уточняют. А вот возвращение князя Всеволода произошло ближе к осени, а то и к зиме. Ибо в летописях, а также у знаменитого российского историка Василия Никитича Татищева, между событиями возвращения из половецкого плена Владимира Игоревича Путивльского и Всеволода Святославича Курского отмечен целый ряд иных исторических фактов, произошедших в тот год на Руси. Но примечательно, в конце концов, не это…

— А что? — вновь спросил кто-то.

— А то, — ответил Склярик, придав голосу театральную торжественность и значимость, — что вначале за выкуп князя Всеволода половецкий хан Роман Каич просил неслыханную по тем времена сумму — тысячу гривен серебра, но потом «скостил», как теперь говорят, до двухсот. Да и та, в основном, была восполнена пленными половцами, выведенными из Курского княжества и Северской земли. Берег, берег курский князюшка денежки, не чета современным правителям… не разбрасывался гривнами да кунами.

«Как интересно, — слушая Склярика, проникся мыслью Любимов. — А не вкрапить ли мне в будущую детективную повесть некоторые исторические справки?.. Читателю, возможно, так будет даже интереснее… читать. Обязательно вкраплю», — твердо решил он и покинул музей, чтобы, не откладывая дело в «долгий ящик, тут же приступить к написанию повести.