Меч князя Буй-тура

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Вежа хана Романа Каича находилась на берегу какой-то степной речки.

«Не Десна наша и даже не Семь-река, — скользнув взглядом по неширокой глади, мысленно сравнил степную речку с родными, так хорошо знакомыми с самого детства, Всеволод Святославич, поднявшись в сопровождении молчаливых стражников-охранников на вершину одного из береговых холмов. — Наши и полноводней, и чище, пожалуй, будут».

Но тут взгляд князя метнулся от речной глади к кибиткам, густо наставленным своеобразными восьмигранниками вдоль довольно высокого берега, поросшего мелколесьем и заключенного в петлю реки, как выя пленника в петлю аркана. Конечно, река — не вервь, а изрядный кус берега с леском, кустарниками и луговиной, охватываемого рекой, — не шея: размеры не те, но что-то общее имелось.

«Ишь ты, — подивился Всеволод, — хоть и поганые, хоть и степняки-кочевники, но тоже опаску имеют… Река им вместо стен детинца… Не так просто к становищу пробиться, если что… Водная гладь почти со всех сторон любому нападающему преградой станет. А с четвертой, где водной преграды нет, смотри-ка, как густо крытые телеги и арбы с кибитками понаставлены — тоже путь преграждают. Разумно, разумно… — одобрил невольно курский князь, предусмотрительность хана Романа, позаботившегося о крепости своего стана. — Хоть и ворог мне, но тут, как бается, «смотри криво, да говори прямо».

Курский и трубчевский князь, сам, будучи воином чуть ли не с пеленок, уважал воинскую сметку и подготовку противника. К тому же незадолго до злосчастного похода в Степь построил новый детинец в Трубчевске, а также городок на Свапе, а потому понимал толк в деле строительства укреплений.

Детинец в Трубчевске вышел на славу: высокий, крепенький, выложенный из дубовых плах. Будучи на мыске, был с трех сторон окружен рекой Десной и высоченными обрывистыми берегами — естественной преградой для любого супротивника. С четвертой, со стороны подола или посада — широким рвом, через который перебрасывался мост, и земляным валом, надежно преграждавшим путь. Ни пешему, ни конному к детинцу не подкрасться, не подобраться. А в центре детинца, как бы венчая его, был поставлен княжеский терем — целых четыре яруса, убегавших, суживаясь к верху, словно наконечник копья, в синь небесную своими остроконечными маковками. В ясный день, когда солнышко смотрелось со стороны посада, тень детинца и терема, падая с высокой кручи в речную гладь, плыла там, покачиваясь на невысоких волнах, вместе с облаками, оставаясь, правда, всегда на месте.

Град, что был построен в излучине Свапы-реки, на вершине холма, могучего детинца, как в Трубчевске, не имел, но тоже был укреплен достаточно. Ибо строился для защиты Посемья и посемских городков со стороны владений владимиро-суздальских князей, очень завистливых до чужих земель (не зря же их главу Юрия Владимировича Долгоруким прозвали) и не всегда находившихся с Ольговичами в мире и дружбе. А еще он был пристанищем как князю, так и его дружине на пути из Трубчевска в Курск. Причем надежным пристанищем как в ведро, так и в непогоду, где князя и его служилых людей всегда ждал теплый кров, ества и питие, а их комоней — ясли в хлеву, полные не только свежего сена, но и золотистого овса.

Новый город поначалу был наречен в честь самого князя, по его христианскому имени — Дмитровом-градом. Но так как Всеволод к этому времени был женат на Ольге Глебовне, княжне Переяславской, любимой супруге, подарившей ему уже двух наследничков, ему хотелось сделать невиданный досель подарочек для разлюбезной сердцу Ольги Глебовны, а потому он переименовал этот град в Ольжичи. То есть в город Ольги.

Но Ольжичей да и Дмитровов-градов на Руси к этому времени, как знал сам Всеволод и как ему сказывали сведущие люди, было предостаточно. Даже в его родном уделе уже был один Ольжич — на полпути между Курском и Рыльском, заложенный, по преданиям, то ли князем Олегом Святославичем, его дедом, то ли вообще княгиней Ольгой Святой.

А во Владимиро-Суздальской земле имелось сразу же два града с этим названием. Один был заложен еще Юрием Владимировичем Долгоруким в 1154 году по рождеству Христову на реке Яхроме в честь рождения его сына Всеволода; второй — уже самим Всеволодом Юрьевичем, во святом крещении Дмитрием, ставшим в 1176 году владимиро-суздальским князем. Град Всеволода Юрьевича был построен в верховьях Оки-реки, недалече от верховий Свапы. Только обширное Самодуровское озеро, заросшее по болотистым берегам кустарниками, мхами да осокой, и разделяло верховья этих рек.

Поэтому, чтобы не путать свой град с иными, покумекав малость и посоветовавшись с боярами-думцами, курский и трубчевский князь дал новому граду двойное имя — Дмитрия и Ольги. И стал град называться Дмитриевом Ольговским.

«И от кого же так хан Роман оберегается?» — задал себе вопрос князь-полонянин, оценив воинскую продуманность устройства стана, в котором между тем шла своя размеренная изо дня в день жизнь.

На полуполете стрелы друг от друга стояли курени — восьмиугольные строения, четко делившиеся на мужскую и женскую половину рода, обитавшего в них. Между ними дымились открытые костры, на которых в больших котлах варилось мясо барашков и кусочки тонко раскатанного теста, которые затем будут вынуты, разложены в деревянные миски, густо сдобрены чесноком и политы кислым молоком, чтобы стать первым лакомством степняков.

В небольших, сложенных из глины печках, укрытых сверху, по-видимому, от дождей, легкими навесами из жердей и речного тростника, выпекались кислые лепешки и хлеба, а еще пироги с сыром и разными съедобными травами. Тут же на небольших жерновках перетирали в муку зерно.

Всем этим занимались половецкие бабы и юницы, ловко снующие в своих длинных, почти до земли, одеждах, под которыми носили еще и шальвары — что-то подобное мужским портам, только со штанинами, связанными бечевкой у щиколоток.

Половчанки, как и их русские товарки, прикрывая власа, носили платы пестрой окраски, надвинутые на самые брови и туго завязанные под подбородком. Зато юницы сплошь и рядом бегали простоволосы, подставляя степному ветру-шалуну десятки тонких косичек, черными, русыми и рыжими змейками сбегавших им на плечики и гибкие спинки. А серебряные монисты, весело позванивая при беге, украшали головки и чумазые лики отроковиц, поблескивая тонкими цепочками на юных челах.

Временами то из одного края становища, то из другого доносились удары молота по железу — местные старцы-кузнецы, суетясь у перевозимых с места на место горнов и наковаленок, то ли справляли, то ли чинили оружие. (Не лемешки же плугов, на самом деле, ежели половцы от землицы, как черт от ладана нос воротят… Пахать да сеять испокон веков не приучены — живут только разбоем, отнимая все у своих соседей). Тут уж занимались одни мужчины, среди которых немало было пленных русичей, знавших толк не только в воинском деле, но и в кузнечном тоже. Хочешь, не хочешь, а куда денешься — неволя. Как говорится, «полетел бы вскачь, ан сиди да плачь».

Кое-где по берегу виднелись растянутые для просушки неводы — не брезговали степняки рыбкой, любили полакомиться, испекши на углях костра, предварительно покрыв рыбину слоем влажной глины. А вот ловить не любили — заставляли это делать пленных русичей.

Иногда в стан прибывали верховые, которые, переговорив со стариками, тут же под бесконечный грай воронья, густо усеявшего макушки высоких деревьев гнездами, разнотонное жужжание мух, слепней, оводов и прочей кровососущей нечисти, золотисто-изумрудными тучами кружащейся над крупами лошадей, удалялись в бескрайние просторы степи. Шел постоянный, не прекращающийся и на день, обмен сообщений.

Степь жила своей жизнью. Возможно, не очень похожей на жизнь русских людей в своих городах и весях, но все же жизнью, своей собственной, размеренной, выверенной веками и традициями. И, как везде, очень непростой.

«Так от кого же такое бережение?» — вновь мысленно задал себе вопрос Всеволод, тыльной стороной ладони утирая пот с чела и лика.

Солнце безжалостно палило день-деньской, и пот струился липкими солеными ручейками беспрестанно, привлекая вездесущее комарье, мух и прочую мошкару. Приходилось то и дело отмахиваться от зудящей и нудящей твари, а то и звонко хлопать по шее и щекам, превращая очередного кровопийцу в прах.

«Не от русских же дружин, право… По-видимому, как и мы друг от друга, так и хан Роман от своих завистливых соплеменников бережется, — тут же ответил он на собственный вопрос. — А еще от разбойников, промышляющих баранжой — угонами табунов и кражами скота, надо думать… — Князь почесал пятерней волосатую грудь, поправил сбившийся в сторонку крестик — подарок супруги. — И, вообще, все мы — и князья русские, и ханы половецкие — в чем-то схожи с крикливым вороньем, рассевшимся на деревьях и галдящим, а то и дерущимся так, что только перья летят, из-за лучших мест и гнездовий. Все кричат: «Мало!», все кричат: «Мое!». Разве не воронье?.. Воронье!»

И хотя Всеволод по справедливости оценил воинскую сметку хана Романа и его ближних бояр — беев, беков и узденей в умелом обустройстве стана, половецкая вежа ни в какое сравнение с русским градом или просто крупной весью не шла. Если, конечно, не считать бесчисленных куч всевозможного навоза: коровьих «лепех», конских «яблок», овечьих «орехов» — привлекающих мошкару ядреной вонью. Этого добра, что в половецких вежах, что в русских градах да весях, всегда было предостаточно. А вот кибиткам и юртам, сооруженным из жердей, войлока и шкур, а также шатрам знати, установленным в центре становища, недалеко от ханского шатра, обозначенного длинной жердью с бунчуком — лошадиным хвостом на верхушке — было далеко до рубленных из бревен и крытых тесом изб, не говоря уже о теремах.

«Эх, — загрустил князь, вспомнив родную сторонку, — где вы сейчас мои грады и терема? Что с вами деется?.. И что деется с женой-лебедушкой да детками моими?.. Как они там, горемычные?.. В Трубчевске ли?.. Или все же в Курске, куда свет-княгиня намеривалась, взяв деток и десяток гридней для охраны, прибыть, чтобы быть к нему, князю ближе и встретить его как можно раньше при возвращении из похода?.. И никакие его уговоры, чтобы находилась в крепком детинце Трубчевска и не подвергала ни себя, ни деток опасностям, не действовали. Так и заявляла раз за разом: хочу, дескать, быть к тебе, сокол мой ясный, ближе… Известное дело, если баба что втемяшит себе в головку, то того уже ни словами ласковыми, ни укором гневным не вышибить. Это как с норовистым конем, которому шлея под хвост попала — ничто его не удержит…»

Вот уже как три седмицы прошли с того злополучного дня, когда русские дружины, приведенные им и его старшим братом Игорем к Калке, пали от стрел и сабель половецких. А кто не пал, те, как и он, были взяты в полон. Раны, скорее ушибы, полученные князем в бесконечном трехдневном сражении, стали заживать. Кольчужка и щит, сработанные русскими кузнецами-умельцами, а также его воинское умение и, конечно же, везение, уберегли Всеволода Святославича от тяжких рубленых или колотых ран, сломанных костей. Ну, а ушибы, покрывавшие тело князя большими сизо-лиловыми пятнами, хоть и были болезненны до зубного скрежета, но опасности не представляли.

Воинская справа князя была снята еще в первый день прибытия в стан хана Романа Каича и теперь красовалась, как главная добыча, в шатре самого хана. Из всего боевого снаряжения князю оставлены были только сапоги из толстой кожи с широкими голенищами и тонким каблуком. Еще оставлен был и крестик на тоненькой шелковой тесемочке. Будь крестик золотым или серебряным, скорее всего, и его бы отобрали жадные до блеска злата половцы, но крестик был простой, из кипарисового древа, потемневшего от времени и человеческого пота, поэтому никакой ценности для язычников не представлял.

Идя в поход, Всеволод хотел было иметь при себе небольшой золотой крест, подаренный еще матушкой — уж очень он им дорожил, как памятью о покойной княгине — но супруга Ольга присоветовала взять с собой ее крестик, при нем же снятый ею со своей изящной шейки.

«Иисус Христос не признавал злата, — сказала она мягко. — Он предпочитал все простое. Даже чаша, из которой Он вкушал, была деревянной. Потому возьми мой простой крестик — и он, верю, сохранит тебя во время похода от вражьих стрел и мечей, от копий и сулиц. Золотые же мы наденем, когда живой и здравый вернешься домой».

«И то верно, — согласился тогда он с супругой. — Наш далекий уже пращур, Святослав Игоревич, в походе был как простой воин. Если что и отличало его от остальных воев, так это оселедец на голове да единственная серьга в ухе с рубином и алмазами. Последуем же его примеру». — И сменил свой золотой нательный крест на кипарисовый крестик.

А вот меч, подарок Святослава Всеволодовича, несмотря на просьбы супруги не брать в поход, так как был дарен не от чистого сердца, а корысти ради и потому не принесет большой удачи, все же взял. Не послушал гласа супруги. Подумал: пустые бабьи страхи да чудачества. А, выходит, княгиня была в чем-то права. Не принес этот меч победы, не принес славы… Принес горечь поражения и плена. Впрочем, возможно, меч и не виновен в случившемся, а виновата судьба. Во всем промысел Божий…

Теперь вот эти сапоги да порты с рубахой, а еще Ольгин крестик и составляли всю княжескую справу-одежку, в отличие от пленных воев-дружинников, у которых не только сапоги и рубахи, но и серебряные да золотые нательные крестики отобрали. Пришлось самодельные делать да просить монашка-заблудыша, невесть как оказавшегося в этой веже, молитовкой освятить. Иначе — хоть в язычники подавайся. Прямо беда!

И хотя хана Романа, как и большинства мужчин-воинов, в стане не было — пошли с остальными половцами на Русь: земли, оставшиеся без князей-защитников и их верных дружин, зорить — его шатер, установленный в центре вежи, находился на месте и по-прежнему охранялся молодыми нукерами. Только ханский бунчук на нем отсутствовал. Таков порядок.

В стане же находились в основном женщины, старики да бесчисленные дети, оглашавшие становище разноголосьем: криками, шумными, доходящими часто до драк, как это бывает у всех мальчишек, играми. А еще десятка два-три воинов, назначенных ханом Романом для охраны Всеволода и пленных русичей, доставшихся хану и его орде при разделе воинского полона.

Для полона ни кибиток, ни шатров не полагалось — все, полураздетые и босые, сидели или же лежали прямо на земле под открытым небом, которое и было им шатром и хоромами. Только для князя Всеволода было сделано исключение — поставлен небольшой шатер, в котором он мог прикорнуть как темной ночкой, так и жарким днем.

Почти все русские вои, как из дружины Всеволода, так и из дружин его брата и племянников — Владимира Игоревича Путивльского и Святослава Ольговича Рыльского — были ранены. Кто легко, и так же, как сам князь, уже могли самостоятельно передвигаться, если им это позволялось; кто довольно тяжело и увечно, что без посторонней помощи не только «до ветру» сходить не могли, но и повернуться с боку на бок. И таких страдальцев было большинство. За ними приглядывали полонянки из русских же баб, а еще все тот же монашек в штопанной-перештопанной рясе, божьим промыслом оказавшийся в половецкой веже.

Время от времени раненых поил травяными отварами и местный знахарь-лекарь, то ли шаман, то ли костоправ. Он же да пожилые половчанки пользовали и своих раненых воев, которых, к скрытой радости Всеволода, было куда больше, чем русских пленных дружинников. Изрядный пир устроили русские дружинники степнякам — долго будет помниться он степному народу.

Почему половцы не добили тяжелораненых дружинников, как часто это делали ранее, когда пускались в набег на русские земли, так это, как догадывался князь Всеволод, по-видимому, из жажды возможного выкупа, а не из милосердия, о котором половцы, почти поголовно язычники, а не христиане, и думать не думали. Раньше добивали из-за того, что из русских земель до своих веж доставлять далече было. А тут — с доставкой никакой докуки: русичи сами к ним домой пришли. Так чего же лишать себя возможного куша-выкупа?..

Исходя из тех же самых побуждений, не только лечили, но и кормили раз в сутки, ближе к вечеру. Давали кусок кислой лепешки да травяной похлебки без мяса. Князю же — еще и кусок мяса. Как правило, баранины. Иногда рыбки, испеченной на углях, к скудному, по русским меркам, столу «подбрасывали» да ломоть пирога. Все же князь. На этом степное хлебосольство заканчивалось. Впрочем, и сами половцы ели также один раз в день, хотя и обязательно мясо…

Из кратких фраз, которыми удавалось обмениваться с некоторыми дружинниками и женщинами-полонянками, ухаживавшими за ним, Всеволод выяснил, что в стане Романа Каича находится около полусотни бывших дружинников, среди которых несколько его курчан, в том числе один легко раненый сотник.

— А что стало с воеводой Любомиром? — задавал князь вопрос случайным собеседникам. Но те только пожимали плечами, не ведая.

«Видно, пал доблестный воитель, — решил с горечью князь после безуспешных расспросов, — раз среди полона его не видели. Жаль, добрый был ратоборец и воевода».

Воевода Любомир значительно старше князя. И когда Всеволод был еще отроком, то Любомир был у него в наставниках, так как был обучен не только ратному делу, но и грамоте. К тому же много повидал в своих скитаниях по белу свету и охотно делился с княжичем увиденным, услышанным и прочитанным в старых свитках и книгах. Потому на думах — первый советчик. Так что они были не просто князь и воевода, но еще и близкие друг другу по духу люди.

Если пленные дружинники содержались в строгости, то князю было послабление: с позволения хана Романа ему разрешалось в сопровождении охраны — трех дюжих, но молчаливых воинов с луками, копьями и кривыми мечами — прогуливаться по всему становищу. Этим обстоятельством Всеволод, выздоравливая, с каждым днем пользовался все больше и больше.

Как уже говорилось, было по-летнему тепло, точнее, жарко, и князь хаживал по стану в портах и простой холщовой рубахе, в которой находился в последний день невиданного досель трехсуточного сражения. Так как сменного бельишка не было — хан Роман то ли забыл о том распорядиться, то ли не счел нужным, когда отбывал в набег на Русь — приходилось единственную рубаху снимать и отдавать сердобольной русской полонянке для стирки. Не самому же князю, в конце-то концов, заниматься постирушками.

И когда он, покинув шатер, обнажался до пояса, то поглядеть на его мощный, бугрящийся желваками мышц торс, сбегались из ближайших куреней все мальчишки. Кто с неприязнью, видя только врага и оттого хватаясь за рукоять ножа, висевшего в простеньких деревянных ножнах на поясе — все мальцы были при ножах — подрастало новое племя степных разбойников. А кто и с завистью, разглядывая его и цокая язычками от восхищения: «Батыр, настоящий батыр»! Ибо был он не только крепко сбит и добротно сложен, но и ростом, пожалуй, выше любого половца на целую голову.

Впрочем, сбегались не только мальчишки. Таясь от своих мужиков и друг от друга, особенно в первые дни, украдкой приходили и девицы, и молодухи, и степенные, имеющие не по одному ребенку, половчанки. Словно случайно, невзначай… будто само собой так получилось и вышло, что они оказались тут в эту самую минуту… Чтобы тут же, зыркнув чуть раскосыми очами, краснея так, что даже степной загар не мог скрыть эту краску, с заблестевшими, помасляневшими враз глазками, удалиться.

Князь явно нравился степнячкам. То же самое происходило и во время его омовения в водах степной речки. Всеволода это не забавляло и не умиляло: к чему ему внимание и любопытство половецких женок, когда в плену. Вот если бы на свободе… Что, впрочем, не мешало ему сделать вывод, что бабье племя везде одинаково.

«Ишь, Евино семя! Лягни тя жук и божья коровка, — хмыкал князь. — Не зря же сказывается, что «голодной куме одно на уме» и где «две бабы — там суём, а где три — там содом».

Несколько раз князь просил молчаливую стражу разрешить ему не просто омыть тело речной водой из бадейки либо ковшика — привык к чистоте, ибо только «в здоровом теле здоровый дух» — но и искупаться в реке. Просил и на русском, родном, и на неловком, шероховатом для произношения, языке половцев, который, живя на порубежье со Степью, немного знал. Однако те, явно разумея как собственно половецкую, так и русскую речь, отрицательно крутили головами, давая понять, что этого делать никак нельзя. То ли боялись упустить князя, то ли боялись, что он утонет, то ли просто неукоснительно исполняли волю хана. Возможно…

В сопровождении же стражи приходилось направляться к ближайшему низкорослому, но густому кусту, своей пышной зеленью закрывающему любого от постороннего нескромного взгляда, и исполнять там малую или большую нужду. То же, правда, в других кустах, делали и пленные дружинники, а сами половцы, как и все степные народы, привыкшие к открытым пространствам, где порой и укрыться-то негде, особого стеснения при исправлении нужды, хоть малой, хоть большой, не испытывали. Где приспичило, там и справляли, мало заботясь, видит ли их за этим делом кто или не видит.

Хорошо, что куры, во множестве бродившие целыми сутками по становищу, успевали расклевывать и растаскивать это естество человеческой жизнедеятельности. В противном случае можно было бы вляпаться в это «золото» прямо возле шатров и кибиток.

Отправляясь по нужде, курский князь всякий раз испытывал неудобство. У себя в Трубчевске, да и в Курске при теремах он имел специальный нужник, где, не опасаясь нескромных взглядов, можно было неспешно сделать свое дело. А для зимней поры, когда вьюги да морозы не позволяли и нос за порог высунуть, в одном из закутков терема — чулане — имелся горшок, который после каждого посещения чулана князем либо княгиней убирался и вычищался дворцовой челядинкой. Но полон — не княжеский терем. Тут тебе ни нужника, ни горшков… Приходилось поступать по обстоятельствам.

Сопровождаемый молчаливыми, нещадно потеющими в своих стеганых халатах под жарким июньским солнцем, стражами, Всеволод, почти не обращая внимания на гудящий муравейник становища, надоедливую мошкару, от которой отмахивался сломанной им веточкой, и вороний гай на верхушках деревьев, совершал очередной круг вдоль береговой кромки. Разминал, как сам себе определил, косточки.

Страшная волна горечи поражения и позора плена, поднявшаяся в его душе в первые дни неволи от осознания данного обстоятельства, постепенно стала угасать, теряя остроту и боль безысходности. Но, хоть и говорится, что «в чужой сторонушке рад родной воронушке» — степное воронье, рассевшееся по древам, что-то не радовало, лишь еще больше бередило невидимую душевную непреходящую рану.

И чтобы боль поражения как можно меньше рвала сердце, курский князь старался думать не о плене и горькой судьбе полонянина, а о своем прошлом, казавшемся ранее вполне обыденным, а теперь таким дорогим и важным. Ибо все познается в сравнении.

…Всеволодовичи, овладев черниговским столом, как ни прискорбно то вспоминать, прежние свои обещания, данные Олегу Святославичу, наделить Игоря и его, Всеволода, уделами, тут же забыли. Видимо, у них «слово держать, что за ветром бежать… было да сплыло».

Пришлось ехать с братцем Олегом в Новгородок Северский, город хоть и немалый, но все же не Чернигов. В Чернигове один только Спасо-Преображенский собор чего стоит… Красотища! А церковь Бориса и Глеба?.. В самом Киеве, как сказывали, такого сокровища не было! Впрочем, чего хулить, и в Новгородке Северском был Спасо-Преображенский монастырь с храмом того же названия, основанный опять же еще дедом Олегом Святославичем. Великолепный, из белого камня, искусно изукрашенный, он как бы убегал в небеса, стремясь оторваться от грешной земли. Хоть и хорош, однако, не черниговский все же…

Не оставили Всеволодовичи в Чернигове и вдовой княгини-матушки, любезной Марии Петриловны, так желавшей дожить свой век в полюбившемся ей граде, рядом с гробницей любимого супруга. Отправили вместе с челядью и верной ключницей Меланьей вслед за Олегом Святославичем в Новгород-Северский. Нечего, мол, под ногами путаться… колдовскими очами из-под плата сверкать.

Матушка, прибыв в Новоград, тут же открыто стала проклинать епископа Антония за его непотребство, клятвопреступление и черную измену. Челядь, слыша это, пряталась, как тараканы, по углам и закоулочкам — подальше от такого окаянства и греха. Зато ключница Меланья, имя которой означало «молния» или «Перунова стрела», всегда была рядом с ней и помогала как в словесных проклятиях, так и в тайной ворожбе по изводу Антония с белого света.

— Жива не буду, а епископа со свету сживу, — бранилась в сердцах княгиня. — Ох, отольются кровью ему вдовьи слезы! Отольются! Познает, пес блудливый, пес шелудивый, почем ныне берковец лиха.

— И то, княгинюшка, и то… — поддакивала ей Меланья. — Отольются, еще как отольются… Попомнит…

Неизвестно, как и что кудесничила да волхвовала княгиня со своей верной ключницей, закрывшись вдвоем в небольшой светелке, к каким духам да богам взывали, но вскоре из Чернигова поступили вести о болезни Антония. Говорили, что зело маялся святитель животом.

— Это ему за черную измену расплата, — не скрывала радости княгиня, как и большинство русских женок-христианок, еще не позабывших о своих языческих корнях, искренне верившая в силу колдовских наговоров, чар и заклинаний.

— Надо думать, переел святитель, — был более сдержан в оценке случившегося со святителем черниговским Олег Святославич. — Известный чревоугодник.

Не забывала княгиня при всяком случае укорять и самого князя Олега за мягкотелость и боязнь кровопролития, приведших, по ее разумению, к лишению столь важного стола. Не по злостности характера, а из-за материнских чувств и любви к детям своим. В таких случаях Олег мрачнел, злился и старался как можно быстрее удалиться подальше от разгневанной вдовы. Ему и без ее упреков горести хватало: его супружница Елена, простудившись в том злосчастном походе из Курска до Чернигова да полоне у Всеволодовичей, приболев изрядно, раньше сроку разрешилась бременем, родив мертвого ребеночка. Едва саму бабки-повитухи да травницы уберегли… Как тут не печалиться.

На вдовую княгиню Олег, хотя и серчал, но виду не показывал, а с братьями своими и сестрами был добр. Марию через год после смерти батюшки, как и было договорено ранее, выдал замуж за Ярополка Изяславича Луцкого, славного потомка Владимира Мономаха. И хотя Ярополк Изяславич был немолод, да и женился на Марии уже вторым браком, Мария шла замуж с радостью: много добрых слов было слышно об этом князе.

Не оставил Олег вниманием и меньших братьев. Игорю выделил в удел Путивль со всем присудом тамошним и всей волостью. Не обидел и его, Всеволода, дав вначале ближний Трубчевск, а затем, по просьбе матушки, еще и Курск — бывший свой удел.

— Володей, братец, — напутствовал по-отечески строго, — володей разумно: не потакай сильным да родовитым — им и так Богом дано многое, не обижай слабых да ущербных — они и так уже обижены судьбой. Твори суд праведно — и будешь любим курчанами. Сами же курчане — калачи тертые, на семи водах замешаны, на семи огнях обожжены, на семи ветрах стужены. Ратному делу приучены если не с рождения, то с отроческих лет — уж точно: Поле Половецкое-то рядом… Знают, с какой стороны у кобылы голова, а с какой хвост, с какого конца за меч взяться и как стрелу лучше изострить. Охулки на руку не возьмут: и за себя постоят, и честь князя не уронят.

А чтобы разумней «володелось» да правилось, дал воеводу курского Любомира в дядьки-пестуны.

— За ним — как за каменной стеной. Плохому не научит, от дурного убережет.

Предупредил и воеводу, чтобы следил за «младнем», лишней воли не давал да уму-разуму учил. Тот же наказ сделал и посаднику курскому. А еще предупредил обоих строго-настрого: «Животами своими за князя отвечаете».

Посадник Влас Мошна Всеволоду был незнаком — из курских бояр. Зато воевода Любомир был хорошо известен — в свои молодые годы побывал во многих государствах, знал язык ромеев и половцев, а потому, находясь в Чернигове, успел наряду с прочими учеными монахами поучить грамоте и Игоря, и Всеволода. А уж сколько поведал о других народах да и о старине самих русичей — того и сказитель Боян, живший во времена Святослава Ярославича и сыновей его, вряд ли смог бы поведать. Хотя сказы вещего Бояна, повторяемые слепыми гуслярами, всегда лепы.

Поговаривали даже, что Любомир когда-то имел духовный сан — отсюда его ученость да знания — да что-то не сложилось у него на духовном поприще… Вот и стал сначала воином, а затем и воеводой. Но можно ли тому верить — на Руси говорят, что «кур доят», а еще, что «комар бодает, а бык на дуде играет».

Не успел он, Всеволод, и год прокняжить в Курске да Трубчевске, как род их вновь постигли несчастья: во время родов умерла Олегова супруга Елена. На этот раз бабкам-повитухам удалось спасти новорожденного, мальчика, нареченного позже Святославом, в честь их батюшки, во святом же крещении — Борисом, но уберечь саму княгиню уже Бог не дал. Отошла, скорбная, в мир иной. Говорили — с улыбкой. Возможно, радовалась, болезненная, в свой последний миг, что подарила мужу сына-наследничка… Возможно, иное что было… Кто то утверждать возьмется?..

— Проклятье на ней, — судачили челядинцы тишком, смешивая в кучу быль и небыль. — Говорят, боярин Кучка, казненный Юрием Суздальским из-за жены своей, полюбовницы Юрия, перед смертью весь род князя проклял. Перепало, видать, и Елене Юрьевне…

Всеволоду доводилось слышать эти разговоры, но брату Олегу их не передавал. Зачем? Брату легче не станет, а на чужой роток не набросишь моток. Мот проще на шею набросить… Но не за бабий же треп, у которых язык, что чертово помело — впереди их короткого умишка бежит, из стороны в сторону мотается…

Следом за бедной Еленой Юрьевной покинула этот свет и матушка, Мария Петриловна. Покинула, не перенеся тугу-печаль по супругу своему Святославу Ольговичу, без которого весь мир ей стал не мил. Покинула, сгорая гневом за причиненную ей и ее роду обиду. Покинула, так и не дождавшись Божьего наказания святителю Антонию, ежедневно проклинаемому ею. Случились сии прискорбные дела в лето 6674 от сотворения мира или в 1166 год по рождеству Христову.

Елену Юрьевну похоронили в Новограде Северском. А княгиню-матушку — в Чернигове, рядом с батюшкой. Всеволодовичи — и Святослав, и Ярослав, и их меньшой брат, вечно больной и хилый Владимир, далекий от княжеских дел и докук — тому не воспротивились. Наоборот, всячески хлопотали по поводу погребения и тризны, высказывали соболезнование. Возможно, тихонько радовались, что избавились, наконец, от столь могучего супротивника, всегда мечтавшего о возвращении черниговского стола своим детям. Шила-то в мешке не утаишь. Да и княгиня, царство ей Небесное, не скрывала того — открыто говорила, что желает видеть черниговский стол за детьми своими. Но Бог им судья…

Похоронив Елену, Олег долго не вдовствовал — в том же году, 29 дня июля месяца, венчан был с дочерью великого князя Ростислава Мстиславича — Агафьей Ростиславовной, ровесницей их сестре Марии.

– Видать, в бабку Христину пошла, — отметив светлый цвет волос, румянец лика и стройность стана новой супруги Олега, во время свадебного пиршества шепнул Игорь.

— А нам-то что? — уплетая изрядный кус жареного лебедя, отозвался тогда он, Всеволод, князь курский и трубчевский.

— Если в бабку не только ликом, но и плодовитостью, то сынов братцу много нарожает… — пригубив чару с пенником, вновь молвил Игорь, и в этот миг был похож на покойную матушку: такой же строгий да рассудительный.

— А пусть… Чем в нашем роду мужей станет больше, тем род будет крепче…

— Пусть-то пусть, да всем уделы надобны…

— У нас уже имеются, — беспечно отозвался Всеволод, искренне радуясь за старшего брата и не очень-то задумываясь о будущем.

А будущее не заставило себя ждать. Уже в следующем году во Вщиже умер Святослав Владимирович, единственный сын покойного Владимира Давыдовича Черниговского. И тут же из-за этого удела возникла рознь между Олегом и Всеволодовичами. Олег просил удел для Игоря, а Всеволодовичи уступать не желали.

«У самих мало», — уверяли.

Олег, не доводя дело до сечи, с просьбой к тестю: «Помоги справедливому делу, вразуми братьев. Обижают. Зело обижают…

Ростислав Мстиславич за перо — и грамотку в Чернигов Всеволодовичам: «Побойтесь Бога, уступите князю северскому».

Те в ответ стали рать собирать — не желали Олегу Вщижа уступать.

А тут, как на грех, из Стародуба, вотчины князей черниговских, в Новгородок Северский к Олегу послы прибыли с просьбой взять их «под свою руку» — так вече решило. Олег возьми и согласись. Посадника своего в Стародуб направил. Всеволодовичи, точнее Ярослав Всеволодович с дружиной, посадника Олегова изловили да в узилище посадили. Олег, обидевшись, с дружиной своей град Томощ у них взял. Теперь была прямая обида Всеволодовичам, и те на Олега ратью пошли. Ярослав Всеволодович с дружиной до Молочных вод дошел, что всего лишь в пятнадцати верстах от Новгородка. И что было бы далее, трудно судить, но тут Олега такая хворь взяла, что он не мог на коня сесть. Пришлось ему замириться с двоюродными братьями, отдав им из своего княжества «за обиду» еще четыре малых городка на порубежье с Черниговским княжеством. Правда, вскоре эти городки по требованию великого киевского князя Ростислава Мстиславича Олегу вновь были возвращены.

Ни Игорь Путивльский, ни он, Всеволод Курский, в замятне этой не участвовали, хотя дружины свои держали наготове. Старший брат, оберегая меньших, не разрешал ратоборствовать. Впрочем, до сеч дело между Олегом и Всеволодовичами также не доходило.

Тем не менее, когда Святослав Всеволодович Черниговский играл свадьбу, выдавая свою дочь Болеславу-Малфриду, за Владимира Ярославича, княжича галицкого, никто из северских князей Святославичей на свадьбе этой не был, хотя по родству и чину полагалось бы быть.

— Поезжайте, — советовал Олег. — Ваше дело молодое… веселье любящее. К тому же вы в ссоре с Всеволодовичами не были…

— Воздержимся, брат, — ответили они. — Веселье — пользительно, да братская любовь и дружба куда как пользительней. — Воздержимся. Хоть и говорится, что «гость нежданный всегда желанный», только это не про нас, не к данному случаю. Здесь вернее: «Гость званый, но не очень желанный».

И не поехали. Послали только подарки молодым.

Выздоровев, Олег Святославич повел их с дружинами на половцев хана Боняка, приведшего несметную орду к Донцу и выбиравшего момент, чтобы напасть на русские порубежные города и веси. Известие сие доставили купцы, прибывшие в Северскую землю.

«Надо упредить ворога, — писал Олег Игорю и ему, Всеволоду. — А потому собирайте, братия, не мешкав, дружины хоробрые да ждите меня с воинством в Путивле. Оттуда и пойдем».

Собрались. Пошли. Встретились с половцами хана Боняка на Донце. У северских князей около полутора тысяч воев, у Боняка — и в пять не уберешь. Сеча была долгой и жуткой. Много пало русских воинов, но еще больше — половцев. Победа осталась за северским воинством. Им же досталась и большая добыча и знатный полон.

Князь Олег не стеснялся слез, оплакивая павших воев. Так как стояла жара, довезти павших до их родных мест было невозможно. Похоронили тут же на Донце в общей могиле, насыпав сверху курган. Совершили молебен. Справили тризну. Оплакав павших, живые вои радовались: добыча была великой — и живым хватило, и семьям павших перепало.

Возвратившись в уделы, узнали, что муж сестры Марии, Ярополк Изяславич умер, оставив Марию с малым ребеночком, названным Васильком. Попечалились.

Луцкий же стол остался за Ярославом Изяславичем, самым младшим из Изяславичей. Тот вдову брата не обидел, оставил в Луцке. Порадовались за Марию и племенника.

Под осень великий киевский князь Ростислав Мстиславич стал держать путь на Новгород Великий, в котором княжил его сын Святослав. Между Святославом и новгородцами вышла какая-то распря, и Ростислав Мстиславич пожелал ее лично разрешить и уладить мир между сыном и новгородцами.

На этом пути, в Чечерске, великого князя с небывалыми досель почестями встретил Олег Святославич с супругой Агафьей. Пировали чуть ли не седмицу, одаривая друг друга подарками. Потом Ростислав продолжил свой путь. Но, дойдя до Великих Лук, разболелся и повернул обратно. А Олег, проводив с честью тестя, возглавил вскорости поход на половцев. К ним примкнул Ярослав Всеволодович Черниговский, с которым Олег успел помириться.

Впрочем, несмотря на примирение, Олег не забывал повторять Игорю и ему, Всеволоду, чтобы с этим двоюродным братцем ухо держали востро: «В рати не силен, но в хитрости любого за пояс заткнет. Палец в рот не клади — всю руку отхватит».

Поход, несмотря на жестокие холода и снежные бури, был удачным. Они с братом Олегом наголову разнесли стан хана Кзака, захватив в полон не только простых половцев, но и любимую жену Кзака с детьми. Сам хан Кзак спасся, но позор на него лег несмываемым пятном на долгие годы. А Ярослав Всеволодович со своей дружиной разбил стан хана Берляка.

Добыча была такова, что ее везли на арбах, взятых в половецких станах. А полону — не счесть. К тому же освободили большой русский полон, и теперь приходилось следить, чтобы бывшие русские полоняне не передушили своих недавних хозяев-половцев, ставших по воле Господа в одночасье рабами.

«Эх, причудливы повороты судьбы, — усмехнулся с грустью Всеволод, вспомнив данное обстоятельство, — не прошло и двадцати лет, как мы с Кзаком поменялись ролями: теперь он с другими ханами радуется победе над нами… Да еще, пес паршивый, земли наши зорит, вымещает свою злобу. Правда, тогда была зима, а теперь лето красное…»

Счастье в тот год было бы полным, если бы не смерть великого князя Ростислава, умершего 14 марта в сельце Городино. Олег с княгиней Агафьей, только-только родившей сына Давыда, затужили. Еще бы: Ростислав Мстиславич был им и защитником и опорой.

Киевский же стол занял не брат Ростислава, тридцатишестилетний Владимир, по старшинству в роду, так как был последним из оставшихся в живых сынов Мстислава Великого, и не сыновья самого Ростислава, коих было шесть — и это была сила, а племянник Мстиславичей и зять северских князей Мстислав Изяславич, которому шел сороковой год.

«Пусть великим столом володеет не старейший, а храбрейший», — стало единым мнением потомков Мономаха при вручении киевского престола Мстиславу Изяславичу.

«Мы не против, — выразил общее мнение северских князей Олег Святославич. — Был бы мир, и никто бы не зарился на наши земли».

Хоть и говорили о мире, но все знали: недолго он продержится. Вот-вот начнется замятня среди Мономашичей из-за великого стола. Ведь всегда находились недовольные новым разделом уделов — и тогда шли ратью брат на брата, племянник на стрыя. И, точно, началась. Владимир Мстиславич, подстрекаемый некоторыми племянниками Ростиславичами и прочими, решил захватить Киев и не пустить туда Мстислава Изяславича, но тот быстро собрал полки своих союзников — галичан, торков, поляков — и двинулся с ними на мать городов русских.

Само собой вставал вопрос: «Кого поддержать?». И тот и другой находились в родственниках. Но Олег рассудил просто: «Не наш пир — и не наше похмелье».

Святослав Всеволодович Черниговский, тайно лелеявший мечту овладеть киевским столом, на котором в свое время находился его родитель Всеволод Ольгович, решил было воспользоваться сумятицей среди Мономашичей и попытать счастье. Предав забвению недавнюю ссору с Олегом Святославичем, прислал к тому брата Ярослава, подбивая на поход в Киев, обещая черниговский стол в случае удачи. Но и здесь Олег, помня легковесность обещаний Всеволодовичей, на уговоры не поддался, повторив: «Не наш пир — не нам меды варить».

Вскоре Мстислав, поддержанный киевским людом, уверенно вокняжился в Киеве, усмирив недовольных, кого раздачей уделов, кого силой оружия. В это время, половцы, воспользовавшись недолгой распрей среди русских князей из-за великого престола, пришли к Днепру у Великих порогов, перехватив торговый путь из Греческой земли. Торговые гости — и греческие, находившиеся в Киеве, и русские — терпя убытки, возопили о помощи. Заволновались и киевляне, лишенные греческих товаров.

— Проучим дерзновенных, — бросил клич Мстислав Изяславич.

— Проучим, — тут же отозвались князья русские и двинулись со своими хоробрыми дружинами к Киеву в помощь Мстиславу Изяславичу.

На зов великого князя отозвались и северские князья, Олег и Всеволод. Игоря же с дружиной, как тот ни рвался в поход, посовещавшись меж собой, оставили беречь Северскую землю и Вятичи от недругов. Мало ли что… Ведь только береженого Бог бережет!

В самом начале нового 1168 года, 2 марта, русские дружины, ведомые князьями Мстиславом Изяславичем Киевским, Ярославом Изяславичем Луцким, Романом и Давыдом Ростиславичами Смоленскими, их братом Рюриком Ростиславичем Овручским, Святославом и Ярославом Черниговскими, Ярополком и Мстиславом Всеволодовичами Городенскими, Святополком Юрьевичем Туровским, Глебом Юрьевичем Переяславским, Михаилом Юрьевичем Суздальским, Олегом Святославичем Северским да Всеволодом Святославичем Курским, двинулись из Киева в поход.

Званы в этот поход были и полоцкие князья, и рязанские, и великий князь Андрей Юрьевич Владимирский, и Ярослав Владимиркович Галицкий, прозванный Осмомыслом. Но они, каждый занятый своими делами, не пожелали принять участие в этом праведном деле. Оно и понятно: особого урона их землям от переема половцами греческих товаров не наступало. Ярослав Галицкий вел торг с венграми, поляками, моравами и чехами. Имел торговых гостей и из немецких земель. То же самое можно было сказать и о полоцких князьях, торговавших к тому же и с Литвой. Андрей Юрьевич Владимирский, чаще всего называемый Боголюбским, а также рязанские и муромские князья имели торговые пути в земли серебряных булгар на Волге. Тоже могли прожить без греческих товаров.

Не пошли в поход и новгородцы, занятые собственной смутой и враждой. Им было не до походов…

Зима повернула на убыль, устав трещать морозами и шуметь метелями. Снега давно осели, превратившись в крепкий наст, но вешней влагой еще не набрались. Двигаться русским ратям было сподручно, вот и шли споро.

Половцы, оседлавшие берега Днепра у Великих порогов, русичей не ждали, поэтому были быстро разбиты и рассеяны. И поделом — не замай чужого, не зарься не на свое…

Русские дружины возвращались в родные края в приподнятом настроении: павших почти что не было, зато добыча была знатной — много золота, серебра, коней и полона. А вот князья не все тому радовались: прошел слух, что если бы Мстислав не польстился на большее и не пустил своих всадников впереди остальных, то добыча была бы куда большей. Так оно было на самом деле или иначе — неизвестно, но «трещина» в едва образовавшемся единстве русских государей наметилась глубокая.

Пятнадцатилетнего Всеволода перешептывания князей, недомолвки, когда взглядами очей, пожатиями плеч говорилось больше чем устами, трогали мало. Его всецело увлекали воинский поход, пыл сражений, радость победы. Только ими он жил в эти дни, забывая о трудностях и неустройстве, имея горячую снедь раз в три-четыре дня, довольствуясь как простые вои куском очерствевшего хлеба, шматом сала, головкой лука или чеснока да щепоткой соли.

Звон оружия ласкал слух, вид боевого снаряжения, своего и всех русских воев — взгляд. Даже зимнее небо, низкое, белесо-серое и хмурое, сливающееся у окоема с такой же однотонной заснеженной, кажущейся безжизненной, степью, на котором размазанным блином едва виднелось холодное солнышко, не омрачало приподнятого настроения.

В свои пятнадцать лет Всеволод был вполне умелым воем, не уступая взрослым мужам в росте и сноровке. Еще бы, если на княжеского коня он был посажен в шесть, а с семи стал обучаться дядьками-пестунами воинскому делу. С этого же времени он, как повелось на Руси, обучался и грамоте: счету, письму, чтению. Что воинскому делу, что грамоте Всеволод учился усердно, ибо понимал: и то, и другое пригодится. Так что к своим пятнадцати годам он был и грамоте обучен и в воинском деле справен. Да и силушкой его Бог не обделил. Играла, играла силушка во всем его статном теле. Если чего и не хватало молодому курскому да трубчевскому князю, так это пока что дородности да косой сажени в плечах. Но, как известно, все это дело наживное, все приходит со временем, с прожитыми летами.

По-отрочески увлекаемый, Всеволод всегда старался быть в челе своего воинства, чтобы первым и сразиться с врагом. Но опытный воевода Любомир так расставлял дружинников-мечников, что даже в самые горячие минуты сечи те всегда оказывались не только рядом с князем, но и сбоку и чуть впереди. И надежно прикрывали его своими щитами и мечами, а то и телами от вражеских стрел, копий, сабель, палиц и прочего колющего, рубящего, режущего и дробящего вражеского оружия.

Вскоре после возвращения из похода к Великим порогам, собрались они все у Олега.

— А не пора ли тебе, братец Игорь, семейством обзаводиться? — как бы между прочим молвил с доброй и в то время чуть лукавой улыбкой Олег за пиршеским столом. — Ведь стукнуло, почитай, почти осьмнадцать лет…

— Семнадцать, — покраснев густо-густо, уточнил Игорь, отставляя в сторонку серебряный, тонкой работы, кубок, из которого до этого мелкими глотками испивал медовое, настоянное на травах, сыто.

— Вот и я говорю, что семнадцать… — не смутился Олег. — Твой одногодок Владимир Ярославич еще в прошлом году женился, взяв Малфриду у братца нашего двоюродного Святослава Всеволодовича. Думаю, что и тебе пора…

Игорь промолчал, а он, Всеволод, не удержавшись, спросил:

— А на ком жениться братцу-то? У кого невесту искать?..

— Да хотя бы у князя Ярослава Галицкого… — не задумываясь, словно о давно решенном, молвил Олег. — У него, как поговаривают, красный товар имеется. Как раз впору нашему молодцу!

— Это о Ефросинии, сестре Владимира Ярославича, речь идет?..

— О ней самой. Ей, по слухам, сейчас шестнадцатый… В самом цвету девица. И чем не пара нашему витязю?!

— Пара.

— Ну, раз даже младшенький сказал, что пара, — улыбнулся Олег, — то, братец Игорь, мешкать не станем… засылаем сватов да готовимся к свадебке.

Княгиня Агафья Ростиславовна, сидевшая с детьми и боярышнями на другом краю большого стола, в разговоре участия не принимала, но по тому, как хитро поблескивали ее очи, как время от времени лукаво метался в сторону Игоря ее взгляд, даже Всеволоду стало понятно, что она давно в сговоре с Олегом в этом важном для путивльского князя деле. И, вообще, мысль оженить Игоря, возможно, родилась как раз в ее головке, надежно прикрытой светлым шелковым убрусом, поверх которого вместо короны скромно красовался золотой обруч.

Свадьбу Игорю играли не в Путивле, а в Новгороде Северском. Играли весело, шумно. С песнями и плясками. С гуслярами и гудочниками, с дудочниками, сопельщиками и скоморохами, звеневшими бубенцами, стучавшими в бубны и цимбалы. Играли целую седмицу. С раннего утра и до позднего вечера или, как любили повторять, от звездочки и до звездочки.

Сколько снеди было съедено, сколько медов да вин выпито — целому городу бы на год, а то и на два хватило! Но тут, как водится, не журись кума, открывай закрома, выметай кладуши — выноси, что лучше, и что есть в печи — все на стол мечи, чтоб про этот пир говорил весь мир. Все тут званные — все желанные. А если запасы в княжеских скарбницах малость поубавились, то не беда — все наживется-наладится. Лишь бы свадьба не только Игорю да Ефросиньи-красе запомнилась, но и всему люду северскому, для которого выкатили из княжеских подвалов бочки с вином заморским да целого быка зажарили, не говоря уже о птице бесчисленной. Лишь бы молодым жилось да миловалось, да в сынах-наследничках скудности не было. И не беда, если отдельные гости, забыв меру в естве и питии, потом будут маяться животами. Помаются, помаются да и оклемаются. Ибо что за свадьба, если на ней и не сыт, и не пьян, и на кулачках ни с кем не померился, и из носа юшка красная не бежала. Горе горькое — а не свадьба! Год пройдет — вспомнить будет нечего. Так на Святой Руси не должно быть!

На званый пир прибыли князья черниговские с женами и старшими сыновьями, Роман Ростиславич из Смоленска с супругой, сестрицей Еленой-Мирославой; из Луцка прибыла вдовая Мария с сыном Васильком — вуям, показать.

А вот батюшка Ефросинии, князь Ярослав Владимиркович, и матушка ее, княгиня Ольга Юрьевна, не прибыли, сославшись на хворость, зато подарков дорогих видимо-невидимо любезной дочери своей да зятю молодому прислали. А еще вместо себя прислали они сына Владимира с его юной супругой Малфридой. Да десятка два отроков — боярских детей: мир повидать да себя показать.

Они и показывали, стараясь перепить черниговских да северских боярских детей, а между застольями — так и побороть их. Впрочем, до обид дело молодецкое не доходило, хотя красная юшка не из одного носа землю окропляла.

Из Чернигова прибыл и святитель. Но не Антоний, которого Святослав Всеволодович «от греха подальше» «выбил» из Чернигова в Киев к митрополиту Константину, исходя из народной мудрости: «раз предавший предаст и в другой». А новый, Антонин, или на русский манер Антон. Антон, в отличие от тучного Антония, телом был тощ, власами зело сед, к питию и яствам воздержан.

Узнав о смене черниговского епископа, Всеволод тогда подумал: «Если бы матушка-княгиня была жива, то-то бы порадовалась бы такому обстоятельству. Ей так хотелось видеть епископа Антония наказанным, если не Богом, то хотя бы людьми».

Юная Ефросинья была русоволоса, светлоока, тонюсенька, как молодая березка, с едва обозначившимися персями, и очень серьезна — настоящая дочь своего родителя-разумника, прозванного Осмомыслом. Кто-то из галицких боярских детей, а возможно, и сам Владимир Ярославич, обмолвился, что Ефросинья хоть и худосочна телом, зато зело грамоту разумеет, причем не только русскую. А уж столько сказов разных знает, что сам Боян Вещий ей позавидовал бы. К тому же рукодельница, коих поискать — волынскому епископу собственными руками такую ризу золотыми да серебряными нитями вышила, что просто чудо… самому митрополиту впору носить. Да и то по великим праздникам.

Галицкие боярские дети не обманывали: Ефросинья Ярославна действительно была и умницей, и рукодельницей изрядной, и любящей супругой: уже через год с небольшим после свадьбы, 8 октября 1170 года по рождеству Христову, подарила Игорю первенца, названного Владимиром, а в крещении — Петром. И дальше, что ни год-другой, то следующего сыночка: Олега, Святослава, Романа, Ростислава, Изяслава. А еще и дочек.

«Господи, какое же славное времечко было, — подумал Всеволод, вспомнив все это. — Как хорошо и радостно жилось тогда под опекой братца Олега».

Давно хмурое, как осеннее плаксивое небо, забывшее свет улыбки, лицо князя от приятных воспоминаний посветлело, порозовело, разгладилось. Даже морщин, избороздивших, словно шрамы, чело, поубавилось.